Кухарка для дракона

Глава 9

Утро после визита Веридана было тихим, но Элла чувствовала, что эта тишина — не прежняя, замёрзшая, а живая, наполненная чем-то новым. Аррион за завтраком был спокойнее обычного, и в его золотых глазах, когда они останавливались на ней, не было прежней отстранённости. Он смотрел иначе. Теплее, что ли.

Когда она убрала посуду, он поднялся и коротко бросил:

— Идём. Покажу кое-что.

Она пошла за ним, не спрашивая. Уже привыкла. Он не объяснял, не рассказывал заранее — просто вёл, и этого было достаточно.

Они спустились по лестнице, которую Элла раньше не замечала. Узкие каменные ступени уходили вниз, в полумрак, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, сырее, наполняясь запахом, который она не могла определить — чем-то древним, забытым, чуть сладковатым и тревожным.

Аррион остановился перед массивной дверью. Не такой, как остальные в замке. Эта была старше, грубее, и вся её поверхность покрывали вырезанные в камне символы — странные, текучие, похожие на застывшие волны или языки пламени. Некоторые из них слабо светились в полумраке.

— Здесь, — сказал Аррион, — старые кладовые. До тебя сюда не заходили очень долго. Десятилетия. Может, больше.

Он положил ладонь на дверь, и символы на миг вспыхнули ярче, будто узнавая хозяина. Потом толкнул створку.

Элла шагнула внутрь и замерла.

Помещение было огромным. Когда-то здесь, видимо, хранились настоящие сокровища — она видела очертания полок, стеллажей, крюков под потолком. Но теперь всё это скрывалось под слоем чего-то живого, пульсирующего, дышащего.

Плесень.

Она покрывала всё. Стены, пол, потолок, полки, остатки того, что когда-то лежало на них. Она была зеленоватой, с вкраплениями синего и серебристого, и светилась собственным, внутренним светом — мягким, призрачным, как гнилушки в лесу. Она шевелилась. Медленно, едва заметно, будто дышала, перекатываясь волнами.

И она пела.

Тихий, многоголосый хор заполнял помещение. Не мелодия, нет — скорее тягучий, тянущийся звук, похожий на то, как ветер поёт в печных трубах, но сложнее, глубже, с оттенками. В нём слышалась и древняя печаль, и усталость, и что-то ещё, чему Элла не могла подобрать названия. Будто сама плесень тосковала о тех временах, когда здесь хранились сокровища, и оплакивала своё одиночество.

— Ой, — только и выдохнула Элла.

Она стояла на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк, и пыталась осознать увиденное. Объём работы. Безумный, нечеловеческий объём работы. Всё это нужно было отскоблить, вычистить, вынести, продезинфицировать... Она мысленно прикинула инструменты, время, силы. Месяц? Два?

— Магией не взять, — сказал Аррион, будто прочитав её мысли. — Пробовал. Она... питается магией. Чем больше воздействуешь, тем быстрее растёт.

Он замолчал, давая ей время осознать.

Элла смотрела на пульсирующие стены, на светящиеся разводы, на эту поющую заразу, и где-то в глубине души страх потихоньку начал отступать. Уступать место другому чувству. Тому самому, которое просыпалось в ней всякий раз, когда она видела запущенную кухню или заросшую грязью плиту.

Профессиональному азарту.

Это была просто уборка. Самая обычная уборка. Масштабная, запущенная, с призвуком волшебства, но уборка. А убирать она умела. Знала, как подступиться к самой застарелой грязи, какими средствами, с какой стороны. Плесень есть плесень, даже если она поёт.

— Уксус есть? — спросила она, поворачиваясь к Арриону.

Он моргнул. Кажется, такого вопроса не ожидал.

— Уксус?

— Ну да. Обычный, столовый. Или хотя бы кислое вино. Плесень кислоты боится. Любая плесень, — добавила она, подумав. — И щётки нужны. Жёсткие, с длинной ручкой. Скребки. Ведра. Тряпки, побольше тряпок. И чтобы воду носить, хорошо бы ещё пару человек, но...

Она оглянулась на него и вдруг улыбнулась.

— Но вы же поможете, правда?

Аррион смотрел на неё так, будто видел впервые. Эта женщина только что зашла в помещение, заражённое магической, поющей плесенью, которую он сам не мог победить магией, и первым делом спросила про уксус. И щётки. И тряпки.

— Помогу, — сказал он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала нотка, очень похожая на любопытство. — А зачем тебе... уксус?

— Чтобы убить её, — Элла кивнула на поющую стену, которая в этот момент особенно жалобно вывела долгую, тянущуюся ноту. — Слышите? Она же живая. Или почти живая. Значит, её можно убить тем, что ей не нравится. Обычной едкой кислотой. А уксус — он едкий. И безопасный. Если, конечно, в глаза не брызгать.

Она уже мысленно составляла план действий. Сначала убрать всё, что можно убрать, вынести заражённые доски и полки, если они совсем прогнили. Потом обработать стены уксусом, дать высохнуть, потом снова, и снова, пока не перестанет появляться. Потом побелка, если нужно. И проветривание. Много проветривания.

— И ещё, — добавила она, поворачиваясь к Арриону, — здесь надо воздух двигать. Чтобы сухо было. Плесень сырость любит. Вы можете магией как-то ветер сделать? Не сильный, просто чтобы тяга была?

Он кивнул. Медленно, всё ещё глядя на неё с тем новым, изучающим выражением.

— Могу.

— Отлично. Тогда завтра и начнём. Сегодня инструменты подготовлю.

Она ещё раз окинула взглядом поющее, светящееся помещение. Страх почти исчез. Осталось только лёгкое, щекочущее нервы волнение перед большой, настоящей работой. И странное, тёплое чувство, что теперь это не только её забота.

— Оно и правда красиво поёт, — сказала она вдруг, прислушиваясь к затихающему хору. — Жалко будет, когда замолчит.

Аррион посмотрел на неё, потом на плесень. В его золотых глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Кажется, это было удивление. Удивление перед человеком, который в чудовищной, магической заразе смог разглядеть красоту.

— Да, — тихо сказал он. — Жалко.

И они вышли из кладовой, оставив позади тихий, печальный хор, которому оставалось петь совсем недолго.

Утро следующего дня началось не с завтрака, а с похода в кладовые. Элла тащила тяжёлое ведро, в котором плескался уксус — целый кувшин, найденный в дальних запасах Калеба и разведённый водой в правильной пропорции. В другой руке у неё были скребки, щётки с жёсткой щетиной и мешок для мусора. Аррион нёс светящийся кристалл, который должен был освещать им путь, и молчал, но в его молчании не было прежней отстранённости — скорее спокойное ожидание.

Дверь в кладовую открылась, и на них дохнуло сыростью, холодом и тихим, многоголосым пением. Плесень встретила их своим грустным хором, и Элла, вздохнув, поставила ведро на пол.

— Ну что, красавица, — сказала она, обращаясь к светящейся стене, — давай знакомиться. Я Элла. А ты сегодня умрёшь. Не обижайся, ничего личного, просто порядок нужен.

Аррион, стоящий рядом, кажется, едва заметно дёрнул бровью. Но ничего не сказал.

Они начали.

Элла окунула щётку в уксус и провела по стене. Там, где кислота касалась плесени, происходило нечто странное. Свечение на миг вспыхивало ярче, потом начинало тускнеть, а сам налёт — съёживаться, отваливаться хлопьями. И пение... пение менялось. Один голос из многоголосого хора вдруг сбивался, фальшивил и замолкал.

— Работает! — выдохнула Элла, с новым азартом налегая на щётку.

Аррион стоял у входа, и Элла чувствовала его взгляд. Но потом он шагнул внутрь, поднял руку, и воздух в помещении пришёл в движение. Лёгкий, прохладный ветерок потянул от двери, унося кислый запах уксуса и споры плесени куда-то в темноту. Стало легче дышать.

— Спасибо, — бросила она через плечо и продолжила скрести.

Они работали молча, но это было то самое, правильное молчание — не холодное, а деловое, наполненное общим делом. Элла скоблила стены, счищая целые пласты светящейся гадости, которые падали на пол с тихим, почти обиженным шипением. Аррион, когда она переходила на новое место, подсушивал воздух и направлял свет кристалла туда, где было нужно. Иногда она просила: «Подсвети сюда», или «Ветра добавь, тут дышать нечем», и он слушался. Без слов. Без вопросов. Просто делал.

Час сменялся другим. Спина начала ныть, руки устали, но Элла не останавливалась. Азарт гнал её вперёд. Пение плесени становилось всё тише, всё печальнее. Голоса замолкали один за другим, и в этой постепенной тишине чувствовалась настоящая, живая драма.

Когда она отскоблила последний большой участок на дальней стене, в помещении осталось всего несколько голосов. Они звучали тонко, жалобно, будто просили пощады. Элла замерла на мгновение, прислушиваясь.

— Жалко всё-таки, — сказала она тихо. — Красиво пели.

— Красиво, — неожиданно отозвался Аррион из темноты.

Она обернулась. Он стоял в дверях, подсвеченный сзади тусклым светом кристалла, и смотрел на неё. В его золотых глазах было что-то, чему она не могла подобрать названия. Тепло? Любопытство? Что-то ещё?

Элла улыбнулась, вытерла пот со лба рукавом, размазывая по лицу серую пыль и, кажется, немного уксуса. Волосы выбились из-под платка, лезли в глаза, на фартуке красовались мокрые разводы и прилипшие хлопья плесени. Вид у неё был тот ещё.

— Зато теперь тут чисто будет, — сказала она, кивая на стену. — Ещё пару раз пройти уксусом, просушить, и можно завозить новые запасы. Кстати, а что тут раньше хранили?

— Разное, — ответил Аррион. — Для драконьей кухни. То, что сейчас не найти.

— Жалко, — повторила она. — Но ничего, новые найдём. Калеб поможет.

Она повернулась к последнему участку, где всё ещё звучали два тонких, дрожащих голоса. Окунула щётку в ведро, занесла над стеной... И замерла.

Голоса пели особенно жалобно. Прямо-таки с надрывом. И в этом пении было столько тоски, столько безысходного драматизма, что Элла вдруг представила себе маленький, поросший плесенью хор, который вот-вот умрёт навсегда, и последняя его песня — это крик отчаяния.

И она расхохоталась.

Не смогла сдержаться. Смех вырвался сам, громкий, звонкий, заполнивший всё помещение. Она смеялась над собой, над этой дурацкой ситуацией, над плесенью, которая пела как оперная певица перед казнью, над усталостью и над тем, как странно и прекрасно устроен этот мир.

— Простите, — выдохнула она сквозь смех, обращаясь к стене. — Простите, не могу! Вы так... так трагично! Прямо как в театре!

Плесень в ответ выдала особенно горестную ноту и замолкла. Последний голос оборвался на полуслове, и в кладовой воцарилась тишина. Абсолютная, полная, впервые за многие десятилетия.

Элла всё ещё смеялась, утирая слёзы, выступившие от смеха и усталости. Она прислонилась спиной к стене, прикрыла глаза и просто дышала, позволяя себе эту минуту чистой, бездумной радости.

А потом открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Аррион стоял совсем близко. Он подошёл, пока она смеялась, и теперь смотрел на неё сверху вниз. В его золотых глазах не было ни холода, ни отстранённости. Там было что-то новое, тёплое, живое. Уголки его губ — этих вечно сжатых, суровых губ — дрогнули и поползли вверх. Медленно, словно он делал это впервые в жизни. Но поползли.

Он улыбался.

Не насмешливо, не снисходительно. Просто улыбался — человеку, который только что победил поющую плесень и смеялся над её смертью. Улыбался той редкой, драгоценной улыбкой, которую Элла видела лишь однажды — в ночь пирога, мелькнувшую тенью.

— Элла, — сказал он.

Одно слово. Всего одно слово. Её имя.

Не «вы». Не «кухарка». Не безликое обращение к прислуге. А просто — Элла.

Она замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, но не от страха. От чего-то другого, тёплого и огромного, что разлилось в груди, поднимаясь к горлу.

Он назвал её по имени.

Впервые.

Значит, она для него теперь не просто функция. Не просто руки, которые готовят и убирают. Не просто временная помощь, которую можно сменить. А она. Элла. Человек, с которым он делит этот замок, эту работу, эту странную, поющую, пахнущую уксусом жизнь.

— Аррион, — ответила она так же тихо, глядя ему в глаза.

Он кивнул. Медленно, будто подтверждая что-то важное. И улыбка на его губах стала чуть шире — самую малость, но для Эллы это было ярче самого яркого света.

— Помочь донести ведро? — спросил он. И в этом простом, бытовом вопросе было столько тепла, сколько она не слышала за все предыдущие дни.

— Помоги, — улыбнулась она в ответ. — А завтра будем белить.

Он подхватил ведро одной рукой, легко, будто оно ничего не весило, и пошёл к выходу. Элла — следом. В кладовой за их спинами было чисто, сухо и тихо. Плесень больше не пела. Но Элла знала, что никогда не забудет эту песню. И этот день. И его голос, впервые произнёсший её имя.