Личная война Патрика Финнегана

Глава 6 (ч.2)

Всю следующую неделю округа гудела, словно растревоженный улей, и конные патрули прочесывали долину и ее окрестности вдоль и поперек. Избегать их навязчивого внимания становилось все трудней: мало того, что у меня была крайне неподходящая для подобных приключений лошадь, так еще и мои познания относительно местности устарели на десяток лет. К счастью, не так уж много изменилось за это время, и узкие извилистые каньоны в горных пустошах по-прежнему представляли собой отличное убежище для того, кто не боится устраивать лагерь в паре дневных переходов от ближайшего источника воды. Именно эти ущелья-лабиринты я выбрал для того, чтобы переждать суматоху: правда, в моем распоряжении было с полдюжины куда более удобных мест для потайной стоянки, расположенных к тому же куда ближе к городу, но все или почти все они были отлично известны и Майку Брэди. В бедленд же он никогда не совался дальше, чем на милю-другую, так что на этот счет я мог не переживать. Если бы только жеребенок Сэнди был немного постарше! Я вернул бы ее себе, и тогда моим дорогим друзьям из Солти-Спрингса пришлось бы туго: быстрая как ветер, чуткая умница Сэнди отрывалась от любой погони с такой же легкостью, с которой человек уходит пешком от улитки. Но, судя по всему, ожеребилась она в конце весны, и ее вороной малыш был совсем еще младенцем, которого нельзя разлучать с матерью. Я вздохнул. Чубарый служил мне верой и правдой, слушался меня беспрекословно, не капризничал и не лодырничал, но с той же самой добросовестностью он служил бы любому другому хозяину. Сэнди, моя единственная настоящая любовь, мой верный друг, не раз спасавший мне жизнь, была предана только мне. Я очень скучал по ней, мне остро не хватало ее компании на привале, и я вспоминал, как мы с ней дурачились и дразнили друг друга, и как она выклянчивала у меня лакомства и подлизывалась, тыкаясь носом в шею, и как я с деланной строгостью отчитывал ее, но все же отдавал половину своего ужина, и как она по-собачьи ложилась рядом со мной, а я обнимал ее за шею и болтал с ней, и она слушала и время от времени кивала своей изящной головкой, как будто действительно понимала мои слова.

— Ты хороший парень, — печально сказал я чубарому, который щипал скудную в этих местах суховатую траву, пучками торчавшую между камней. — Но уж больно ты скучный. И кто когда слышал о бандитском коне чубарой масти? Лошадь в горошек, подумать только! Не представляю, сколько народу мне придется перестрелять, чтобы над тобой перестали смеяться.

Чубарый, не переставая щипать траву, слегка дернул ухом, и мне стало стыдно.

— Ладно, дружище, я понимаю, что это не твоя вина. Ты-то не выбирал, с какой шерстью родиться. Это мне следовало осмотрительней подыскивать себе лошадь. Но откуда мне было знать? Я ведь был уверен, что с прежней жизнью покончено. Уж конечно, если бы я думал, что мне снова придется идти в бандиты, я бы подготовился как следует. Кстати, тебе не кажется, что откуда-то тянет дымком?

Чубарый не ответил, а я начал принюхиваться и озираться по сторонам. Горные пустоши не зря получили название «бедленд» — «плохая земля». Бедные засоленные почвы, сухой климат, отсутствие источников влаги — здесь не росло ничего, кроме колючей, щетинистой травы, от которой отказался бы даже армейский мул, и редких уродливых кустарников, высотой едва достигавших колена. Топливо, как и воду, в это царство камня, песка и солончаков надо было везти с собой. Кому могло понадобиться разводить тут костер?

Я поднялся, заседлал чубарого и накинул на его спину сумки. Ведя его за собой в поводу, я время от времени останавливался и прислушивался. Вскоре мне показалось, что я услышал что-то, похожее на человеческую речь. Осторожно обогнув очередную скалу, я замер. На небольшом, футов в сто в поперечнике, почти ровном пятачке в окружении камней и скал стояли расседланные лошади. В одной из скальных стен напротив зиял чернотой квадратный ход заброшенной штольни — по всей видимости, здесь когда-то была серебряная шахта. Рядом с этим входом валялись обломки старой вагонетки, которую разделывал на дрова незнакомый мне парень лет восемнадцати — светловолосый, стройный, с ловкой пружинистой фигурой. Лошадей (они спокойно уплетали овес из привязанных на шею торб) было пять или шесть голов. Но ни людей, ни седел, ни прочего снаряжения я не заметил, а значит, лагерь был разбит внутри, в самой шахте. Я хмыкнул, выронил повод чубарого и, стараясь ступать беззвучно, вышел из-за скалы.

Парень, занятый дровами, не замечал моего появления, пока я не негромко не произнес: «Бу!». Тогда он подскочил, выронив топор, и неверяще уставился на меня. У него было очень красивое лицо с правильными и тонкими, почти девичьими чертами, но его искажала злая гримаса, а в глазах горели волчьи огоньки — смазливый мальчишка был опытным и опасным хищником.

Его правая рука медленно поползла к кобуре. Я отрицательно мотнул головой — мой собственный кольт смотрел ему в лицо. Рука парня упала вдоль бока, он выпрямился и презрительно сощурился.

— Ты еще кто такой?

Мне стоило большого труда скрыть удивление. Парень не притворялся — он действительно понятия не имел, кто перед ним стоит, и не придавал этому большого значения.

— Просто прохожий, — миролюбивым тоном отозвался я, не опуская револьвера. — Гуляю, дышу свежим воздухом. А ты кто такой и что здесь делаешь, мальчик? Маму потерял?

Его глаза опасно сузились, щеки и губы побледнели.

— Почему бы тебе не сунуть пушку в кобуру и не повторить эти слова, незнакомец?

— Отличная идея, — согласился я и убрал кольт. — На счет «три»?

— Считаю я.

— Идет.

По его лицу мелькнула тонкая усмешка. Он выпрямился, держа правую руку со слегка растопыренными пальцами дюймах в десяти над рукоятью кольта. Левая рука очень медленным, совсем незаметным движением скользила назад, за спину.

— Раз… два…

Я не отрывал взгляда от его лица, но краем глаза продолжал следить за левой рукой, ожидая, когда она сделает резкий рывок, чтобы вынырнуть с оружием — вероятней всего, небольшим самовзводным пистолетиком с обоймой в рукоятке. Произносить «три» он, конечно же, не собирался — во всяком случае, не до того, как нажмет на спуск. Но выстрела так и не прозвучало. Со стороны штольни послышались шаги и уверенный мужской голос распорядился:

— Не шевелись, Блонди.

Это было произнесено очень спокойно, но с такой непререкаемой властностью, что юноша немедленно застыл на месте.

— Держи руки подальше от оружия, — посоветовал ему обладатель голоса, выходя из темного провала штольни на свет. Им оказался немолодой мужчина, невысокий, полноватый, с длинными, почти до плеч, волосами, одетый не в обычную для этих мест ковбойскую одежду, а в длинный темный сюртук, брюки в узкую полоску и мягкую фетровую шляпу. У него было добродушное, благожелательно улыбающееся лицо и небольшие глазки, смотреть в которые было так же приятно, как в револьверное дуло. Они изучающе глянули мне в лицо, и я почувствовал, будто меня пронизывают насквозь рентгеновскими лучами.

— Привет, Пастор, — сказал я. — Вот уж кого не ожидал увидеть. Так это твое?

Я кивнул на юного Блонди. «Пастор» Донахью кивнул все с той же добродушной улыбкой.

— Хороший мальчик, но немного горяч. Спасибо, что не убил его, Финнеган. Из него еще выйдет толк.

Блонди недоверчиво уставился на меня.

— Финнеган! Это что, и есть Финнеган?

В его голосе было больше разочарования, чем изумления. Я усмехнулся.

— Не похож?

Блонди с независимым видом хмыкнул, смерив небрежным взглядом мои пять футов и восемь дюймов роста.

— Я думал, он побольше. И постарше.

— Кто бы говорил, — проворчал я. Донахью рассмеялся.

— Пойдем посидим с нами, Финнеган. Блонди как раз закончил с дровами — попьешь кофе, поздороваешься с ребятами. Ты ведь никуда не спешишь?

Я пожал плечами.

Лагерь в старой шахте был устроен основательно: на противоположных стенах штольни висели две яркие керосиновые лампы, седла и прочая амуниция были аккуратно разложены вдоль стен, а в одном из боковых ходов горел костер, и языки пламени жадно лизали обломки старых вагонеток и обвалившейся крепи. Дым уходил куда-то вверх — по всей видимости, костер был устроен точно под вентиляционным шурфом или каким-то естественным колодцем, который действовал как печная труба, — оставляя в пещере лишь аппетитный запах жареного мяса.

— Вчера подстрелили пару горных баранов, — объяснил Донахью, присаживаясь у костра. Там кашеварил угрюмого вида детина с квадратными плечами, таким же квадратным подбородком и характерным боксерским профилем. Встретившись со мной взглядом, он тут же отвел его, но я успел заметить мелькнувший в его глазах недобрый огонек — он меня узнал. Я его, впрочем, тоже. — Оставили немного свежатины, остальное закоптили. Угощайся.

Я принял из рук кашевара жестяную тарелку и приступил к трапезе. Для дичи мясо оказалось довольно мягким. Донахью смотрел на то, как я ем, с мягкой отеческой улыбкой.

— А ты, говорят, подался в маршалы, Финнеган?

Я отозвался нечленораздельным ворчанием — мне как раз попалась жила в мясе.

— Что-что?

— Я говорю, ты видишь где-то на мне маршальский значок, Пастор? — буркнул я, справившись с неподатливым куском. — Как по-твоему, что я тут делаю, в этих благословенных пустошах? Прогуливаюсь для поправки здоровья?

Донахью рассмеялся.

— Да, я слышал про то, как тебя выгнали из города. Удивительно, что они не сделали этого сразу, как ты вернулся.

— Значок помешал. Впрочем, ненадолго.

— Он что же, был настоящим? Ты действительно приносил маршальскую присягу?

Я отложил тарелку и взглянул в глаза Донахью.

— Что-то я не пойму, к чему ты клонишь, Пастор?

Он успокаивающе замахал руками, продолжая приятно улыбаться.

— Ну-ну, Финнеган, не надо так нервничать. Я просто спросил! Что в этом такого?

Я пожал плечами и снова принялся за еду.

— Да, он был настоящим. После десяти лет за решеткой я принес бы какую угодно присягу, хоть клятву верности китайскому императору, если бы это позволило мне выйти на свободу. А уж за возможность кое с кем поквитаться я бы продал дьяволу душу и не считал бы, что продешевил.

Донахью укоризненно нахмурился, поцокал языком и погрозил мне пальцем.

— Финнеган, Финнеган! Тебе следовало бы вымыть язык с мылом.

— Прости, Пастор. — Я не сдержал улыбки. У Донахью была одна странность, за которую он и получил свое прозвище: он терпеть не мог крепких выражений и богохульств. Поговаривали, что когда-то он действительно был пастором. — Я совсем забыл.

— Ничего, Финнеган. Скажи, ты не хочешь присоединиться ко мне и моим ребятам? У нас тут как раз наклевывается неплохое дельце. Лишние руки не помешают. Особенно твои.

Я помедлил с ответом, обводя взглядом его «ребят». Кроме самого Донахью, я знал двоих: квадратноплечего громилу-кашевара по прозвищу Аризона Джим и круглолицего толстячка с шапкой седеющих кудрей, которого обычно называли «Слизи Тед» или просто «Слизи». Третьим был юный Блонди, четвертым и последним — странноватый тип лет сорока на вид, сухощавый, сутулый, молчаливый, с каким-то сонным взглядом и нездоровым, сероватым цветом лица. К нему обращались просто по фамилии — Купер. Про него я никогда не слышал, но, зная Донахью, не сомневался, что это первосортный мерзавец и, скорей всего, убийца. Донахью всегда умел окружить себя сливками общества, хотя я и недоумевал, как в эту изысканную компанию умудрился угодить Слизи. Старина Слизи был неплохим парнем, разве что излишне слабовольным и к тому же любителем выпить. Среди убийц и грабителей, которыми верховодил Донахью, ему явно было нечего делать, тем более что работа по профилю там ему вряд ли бы нашлась — он был шулером, мошенником, вором на доверии.

— Извини, Пастор. Но я всегда был одиночкой. Кроме того, я не хочу уезжать далеко от Солти-Спрингса — по крайней мере, пока не расплачусь с кредиторами.

— Это ты про Брауна? Молодец, Финнеган, давно пора, чтобы кто-нибудь как следует проучил этого самоуверенного святошу. Вечно он сует нос, куда не следует; с тех пор, как ты угодил за решетку, он, кажется, стал считать себя неуязвимым. Жаль, что у тебя не выгорело то дельце с его дочкой — теперь он будет настороже. Но я в тебя верю, Финнеган, — уж ты-то справишься!

Я подавился мясом.

— Его дочкой? — прохрипел я, кое-как откашлявшись. — Ты о чем, Пастор?

Донахью хитро заулыбался и подмигнул мне.

— О красотке Мэнди Браун, о ком же еще. Ты отлично придумал с этим похищением, Финнеган, не твоя вина, что у тебя сорвалось. Это был великолепный ход, представляю, как Браун трясется от злости и клянется с тобой разделаться.

Я представил то же самое и с трудом сдержал дрожь.

— А-а, ты про это, — пробормотал я наконец. — Да я уже и думать про нее забыл. Не вышло, значит, не вышло.

— Не скромничай, Финнеган. В долине только и твердят, что об этом. Ты всегда умел произвести впечатление на публику!

— Угу. — Я наконец-то понял, почему всю последнюю неделю округа напоминала разворошенное осиное гнездо. Дело было вовсе не в моей невинной шутке над кучером почтового дилижанса. К западу от Скалистых гор люди могут смотреть сквозь пальцы на многие вещи, которые возмутили бы добропорядочных обывателей восточных штатов, но похищение женщин к ним точно не относится. Интересно, Браун всерьез поверил, что я хотел ее похитить, или просто ловко воспользовался шансом раздуть праведный гнев горожан? Впрочем, это не имело особого значения. Он с самого начала сказал, что пощады в этой войне мне ждать не стоит, а Браун всегда был из тех, кто держит свое слово. Да и в любом случае для жителей Солти-Спрингса и мое якобы покушение на шерифа, и попытка похитить его дочь были не более чем поводом. Они ненавидели меня и без того — ненавидели искренне, от всей души и так глубоко, как только было возможно. Никакое, даже самое подлое или жестокое преступление с моей стороны не сделало бы эту ненависть еще сильней.

— Впрочем, мы тут тоже кое на что способны. Не так ли, ребята? Джим, мальчик мой, приведи-ка сюда молодого человека. Пускай поздоровается с нашим другом Финнеганом.

Аризона Джим без звука поднялся с места и исчез в глубине штольни. Я заметил, что Слизи напрягся — ему явно было неуютно от происходящего, — а вот по лицу Блонди мелькнула довольная усмешка. Сам Донахью оставался невозмутим, но я видел, что он внимательно наблюдает за мной и моей реакцией.

Вскоре Аризона появился снова. Перед собой он подталкивал юношу — точней, мальчика-подростка, запястья которого были скручены веревкой. Когда они вышли на свет, я увидел, что его одежда запачкана и изорвана, а нижняя губа припухла и на ней запеклась кровь. Он был очень бледен, и в его глазах светилось затравленное выражение, но я его узнал. Это был Джо Браун, сын шерифа Брауна.