Личная война Патрика Финнегана

Глава 7 (ч.1)

Было очень холодно и промозгло, небо над головой затянули тяжелые свинцово-серые тучи, из которых капал мелкий противный дождь, и светлая шерсть чубарого набрякла и потемнела от влаги. Я кутался в дождевик, зябко ежился от порывов ветра, и настроение у меня было — скверней некуда. Шерифского мальчишку в итоге мне пришлось тащить на ближайшую ферму чуть ли не на руках — у него начался жар, и идти сам он не мог. Конечно же, остаться незамеченным мне при этом не удалось, и теперь земля горела у меня под ногами: потрепанный вид Джо вопиял к небесам, и люди жаждали крови.

— Я определенно делаю успехи, — сказал я чубарому. — Сперва стреляю в спину своему врагу, потом пытаюсь похитить молоденькую девушку. Теперь еще эта история с пойманным и замученным ребенком. Скоро я сам от себя начну шарахаться. Если так пойдет и дальше… а впрочем, дальше, кажется, уже некуда. Разве что поджечь церковь или сиротский приют. И куда только делся тот обаятельный джентльмен-ганфайтер, в честь которого называли салуны и лавки? Можешь не отвечать, я и так знаю куда. Умер, бедолага, и прикопан на Бутхилле, под нарядным надгробием из белого мрамора. Тебе не кажется, что это мироздание подает мне сигналы? Финнеган, говорит оно мне. Если ты немедленно не прекратишь эти игры в благородство, то очень плохо кончишь. На первый раз я отделался потерей брючного ремня и доброго имени. Мальчишка Джо стоил мне двухсот долларов золотом и последних ошметков репутации. Третий раз, как говорится, роковой: что-то мне подсказывает, что он станет последней глупостью в моей бестолковой жизни. Нет уж, ну его к черту. И почему Браун не может получше следить за своими отпрысками? Особенно за младшеньким. С девчонкой все понятно: если б я знал, кто ее папаша, я бы в жизни не полез вмешиваться. Можно подумать, шерифова дочурка без меня не справилась бы с каким-то жалким быком! Да она бы его скрутила голыми руками, не снимая лайковых перчаток. Но какого черта он выпускает своего парня без присмотра, когда округа так и кишит бандитами? Как будто у меня без этого было мало проблем. Теперь еще и в бедленде не укроешься — могу себе представить, сколько туда нагрянет неравнодушных граждан с винтовками наперевес. Хотя ты-то, наверное, об этом не жалеешь: здесь, в долине, по крайней мере, есть и трава, и вода. Воды, пожалуй, даже многовато, во всяком случае — в воздухе. Как насчет того, чтобы найти местечко посуше? Например, вон там.

Я направил чубарого вниз по склону, туда, где чернел в ложбине между двух холмов остов заброшенного амбара. Его ворота были распахнуты настежь, и одна створка их висела на одной петле, крыша прогнила и провисла, но дощатые стены выглядели еще крепкими и обещали неплохую защиту от пронизывающего ветра.

Внутри оказалось почти сухо — прогнившая крыша протекала только в одном углу, и в этом месте на земляном полу амбара скопилась небольшая лужица. Я завел чубарого внутрь, расседлал, снял сумки и сверток с постелью, потом не без опаски взобрался по хлипкой деревянной лестнице на то, что когда-то было сеновалом. Там пахло одновременно пылью и сыростью. Я поворошил древнее слежавшееся сено (оно было противного серого цвета), набрал по углам небольшую охапку того, что выглядело получше и посуше, и спустился обратно. Нижняя ступенька лестницы подломилась подо мной, и приземление вышло более жестким, чем я рассчитывал. Поднявшись на ноги и собрав рассыпавшееся сено, я бросил его в кормушку уцелевшего стойла, а из остатков скрутил несколько жгутов, как следует вытер промокшего чубарого и завел его внутрь. Он ткнулся носом в кормушку и вопросительно глянул на меня. Я пожал плечами.

— Извини, приятель. В следующий раз будет овес, обещаю. А пока что мы с тобой живем на подножном корме. Уж травы-то у тебя сегодня было предостаточно, не делай вид, что не наелся. И нечего фыркать, раз уж пошел в разбойники — терпи. Мне тоже нелегко, но я не жалуюсь. Ну… почти не жалуюсь. Иногда. Это не считается.

Чубарый обнюхал кормушку еще раз, убедился, что в ней не появилось ни овса, ни ячменя, и принялся меланхолично жевать сено. Я наломал досок из крайнего, совсем развалившегося стойла и развел костер прямо на земляном полу. Я был не первым, кому пришло в голову переждать здесь непогоду, о чем свидетельствовали черные круги старых кострищ и валяющиеся тут и там пустые консервные банки. И банкам, и следам костров явно было не меньше двух или трех лет, и я надеялся, что сегодня гостей у меня не будет. Однако стоило подстраховаться, и я перетащил вещи наверх, на сеновал, и там же устроил постель, морщась от запаха пыльного, затхлого сена. Закончив с ужином, я затушил костер и забросал его влажной землей, так, чтобы кострище ничем не отличалось от своих собратьев. Теперь о человеческом присутствии здесь напоминали только витающие в воздухе запахи дыма, кофе и жареного бекона. Я рассчитывал, что они скоро выветрятся.

Мои предосторожности оказались не излишними. Посреди ночи меня толчком вырвало из сна резкое чувство опасности. Какое-то время я лежал с открытыми глазами, вглядываясь в кромешную тьму и прислушиваясь к ночным звукам. Прямо подо мной располагалось стойло моего чубарого, и он, судя по всему, дремал, потому что я не слышал ни вздохов, ни фырканья, ни переступания с ноги на ногу. Створка амбарных ворот поскрипывала на ветру, по жестяной крыше постукивали капли дождя, где-то вдалеке приглушенно ворчали раскаты грома. Все было тихо и спокойно. А потом моих ноздрей коснулся запах табачного дыма и виски.

Я продолжал лежать неподвижно, ловя малейшие шорохи. Вскоре послышались и шаги. Человек, судя по всему, был один. Он не стал ни зажигать лампу или свечу, ни тем более разводить костер, а ориентировался в темноте амбара исключительно на ощупь. Под ноги ему что-то подвернулось — скорей всего, одна из тех пустых банок, и он чертыхнулся и наподдал ее ногой. Банка ударилась о дверцу стойла чубарого, и тот, выдернутый из заслуженного сладкого сна, недовольно всхрапнул. Я мысленно выругался.

Послышалось чирканье спички, внизу мелькнул красноватый отблеск — ночной гость шагнул к двери стойла и замер, разглядывая чубарого. Потом отблеск потух — спичка догорела. Я услышал скрип открываемой двери — человек шагнул внутрь стойла. Потом раздалась лошадиная поступь — шаги моего чубарого.

Дальше выжидать не имело смысла. Изначально я не собирался выдавать своего присутствия, надеясь, что незнакомец — судя по всему, какой-то бездомный бродяга, — проведет здесь ночь, не заметив меня, и уйдет своей дорогой на рассвете. Но расставаться с лошадью в мои планы никак не входило. Стараясь двигаться бесшумно, я подполз к краю сеновала, а потом, примерившись, спрыгнул прямо на незадачливого конокрада.

Мы с ним покатились по утоптанной земле, служащей полом для амбара, чудом избежали копыт чубарого, флегматичности которого, как выяснилось, тоже был предел, потом я оказался сверху и сумел освободить правую руку для хорошего хука. Мой противник обмяк, и я воспользовался этим мгновением, чтобы выдернуть из-за пояса револьвер. Предплечьем левой руки я прижал его шею к земле, а правой приставил дуло к его подбородку и щелкнул курком.

— Сколько вас здесь? Говори, ну!

— Финнеган! — В голосе моего пленника прозвучали одновременно испуг и облегчение. — Я один, честное слово. Не убивай меня!

Я поднялся на ноги, сунул револьвер за ремень и помог ему встать.

— Слизи? Так это ты, бродяга, на старости лет решил в конокрады податься?

Он пробормотал что-то невнятное, озабоченно отряхивая штаны.

— Что-что?

— Я говорю, у тебя не найдется чего-нибудь пожевать, Финнеган? Во рту ни крошки с самого утра, да еще этот дождь… Я промок насквозь и закоченел, как ледышка.

Он жалостливо шмыгнул носом. Я только рукой махнул.

Вскоре заброшенный амбар снова озарился светом разведенного на полу костра. Слизи с удовольствие уплетал горячие содовые лепешки и запивал их кофе из моей кружки, которая вдруг волшебным образом начала источать запах крепкого дешевого виски. Меня он угощать не стал. Впрочем, я все равно бы отказался.

— А где мальчик, Финнеган? — поинтересовался он. Его щеки и кончик носа покраснели, и он со своей кудрявой седой шевелюрой напоминал добродушного подгулявшего Санта-Клауса, только без бороды. — Где малыш Джо?

— Там, где и должен быть. Дома, с мамой и папой.

— Да? — Лицо Слизи заметно просветлело, и он отхлебнул щедрый глоток — судя по всему, уже чистого виски. — Хорошо! Славный мальчишка этот Джо. Умненький, серьезный, да и боевой такой, не трус. Хотел бы я иметь такого сынишку.

— Он-то не трус, а вот ты, Слизи, цыплячья душонка. У тебя на глазах четверо мерзавцев издеваются над ребенком, а ты молчишь, словно так и надо.

— Тебе легко говорить, Финнеган. Попробуй скажи что-нибудь этому дьяволу Донахью. Он бы меня просто пристрелил, не моргнув глазом, вот и все.

— Какого черта ты вообще у него забыл? Донахью и его люди вечно ходят под виселицей. Решил составить ему там компанию? Нервишки пощекотать захотелось?

— Сам не пойму, как так вышло, Финнеган. Столкнулся с ними в одном кабачке, разговорились… Я выпил лишку, не помню уже, что он мне там предлагал. Потом они ушли, и я с ними. Пьяный я был, Финнеган, понимаешь? Позвали, я и пошел.

— Как будто бы ты когда-нибудь бываешь трезвым, Слизи.

— Это гнусная ложь, Финнеган. Вот, к примеру, сейчас я трезв, как стеклышко. Ни в одном глазу!

— Оно и видно. Не дыши в мою сторону, а то у меня голова кружиться начинает.

— Хе-хе-хе, ну и шутник ты, Финнеган… Не хочешь перекинуться в картишки?

— С тобой? Слизи, старый ты мошенник, что я тебе сделал плохого, что ты хочешь раздеть меня догола?

— Все по-честному, Финнеган, клянусь. Зачем мне тебя обманывать? По маленькой, анте по центу. А?

— Ладно, черт с тобой. Доставай колоду.

Через полчаса, когда Слизи стал богаче на двадцать пять долларов, а я, соответственно, беднее на эту же сумму, я понял, что надо закругляться. Слизи протянул мне колоду — была моя очередь сдавать, — но я решительно отпихнул ее.

— Хорошенького понемножку, Слизи. Да и тебе уже хватит, набрался ты основательно. Давай-ка на боковую. Надеюсь, других гостей сегодня не будет… не хватало еще снова повстречаться с нашим старым добрым Пастором.

При упоминании Донахью Слизи крупно вздрогнул и испуганно оглянулся.

— Т-с-с! Заговори о дьяволе…

Я невольно улыбнулся.

— Ладно, ладно, Слизи, успокойся. Я молчу. Здорово он тебя напугал, а? Ты от него тайком удрал, что ли?

Его небольшие бледно-голубые глазки глянули мне прямо в лицо. Вместо привычной простодушной хитринки в них светился такой страх, что мне стало не по себе. Слизи, конечно, был трусоват, но он точно не был ни дураком, ни паникером.

— Мне повезло, Финнеган. Просто повезло. У них не было времени разбираться со мной. Я понял, что надо драпать, как только узнал, что они задумали. Я не хочу в этом участвовать, не хочу! Деньги… деньги не стоят этого…

Он был очень сильно пьян, и его язык уже начал заплетаться.

— Улизнул тайком, ночью… лошадь не взял, побоялся. Лошадь бы мне уже не простили. А так… Им было не до меня. Но если они узнают, что я проболтался…

— О чем проболтался? Слизи, что они собираются делать? Что затеял Донахью?

Слизи с несчастным видом уставился на меня.

— Поезд… Они хотят ограбить поезд. Донахью откуда-то узнал о перевозке банковского груза — деньги и золото почти на миллион долларов.

Я еле сдержал смех.

— И только-то? Тьфу на тебя, Слизи, я уже бог знает что подумал. Большое дело, ограбление поезда! Хотя мне страшно интересно, как они собираются это проделать вчетвером. Такую сумму будет охранять с полдюжины экспедиторов, они даже к почтовому вагону подобраться не смогут, их перестреляют изнутри, словно зайцев. Это в том случае, если им вообще удастся этот поезд остановить. Хотя это-то проще — можно устроить завал на путях, например.

— Ты не понял, Финнеган. Они не собираются его останавливать. Это почтово-пассажирский, который идет в Сент-Луис через Доусон. Знаешь железнодорожный мост через Рейвен-Крик? Они… они хотят взорвать мост, когда поезд будет идти по нему! Взорвать мост — а потом достать золото со дна ущелья. Финнеган… сделай что-нибудь, ради всего святого! Ты же маршал… Останови их!

Мне вдруг стало очень-очень холодно, как будто бы на дворе стоял не июль, а январь.

— Слизи… ты уверен в том, что говоришь? Они не могут… даже Донахью не может! Почтово-пассажирский — там же десятки людей, даже сотни!

— Миллион долларов… миллион долларов, Финнеган. Донахью перерезал бы глотку собственной матери и за десятую часть. Финнеган, пожалуйста, сделай что-нибудь! Я бы сам хотел… я бы предупредил… Но у меня даже лошади нет. Я бы просто не успел, Финнеган.

Я сглотнул.

— В каком смысле — не успел? Слизи… когда будет ограбление? Когда поезд выходит из Доусона?

— Это десятичасовой курьерский… Завтра, Финнеган. То есть… то есть уже сегодня.