Личная война Патрика Финнегана

Глава 9 (ч.1)

Я вышел из грота. Золотистые лучи падали наискось сквозь зеленые кроны ив и играли бликами на воде ручья — было, наверное, часов десять утра. Черемуха, нарубленная мной вчера, валялась у входа в грот. Листва на ней еще не успела подвянуть, и я недоуменно нахмурился: значит, мое убежище выдала не она.

Браун, сидевший верхом на своем уродливом сером жеребце, который стоял прямо посреди ручья, перехватил мой взгляд.

— Неплохо придумано, Финнеган, — одобрительно сказал он. — Ты нас порядком погонял. Доехали вчера до холмов и поняли, что потеряли твой след. Чуть не лопнули от досады, что ты снова ушел у нас из-под носа. Джерри стоял за то, чтобы ехать дальше и искать тебя в горах, но я чуял, что здесь что-то нечисто: не мог ты удрать так далеко на своем одре. Говорю, надо вернуться и как следует прочесать эти заросли вдоль ручья. Проехали мы их дважды вдоль и поперек, ни черта не нашли, потому что в них и зайцу спрятаться негде, и тут вдруг прямо из-под земли раздается ржание. И можешь себе представить, этот здоровенный увалень побледнел и мне говорит: «Я всегда знал, Билл, что Финнеган водит дружбу с самим дьяволом!» Хорошо, что это случилось утром, а не среди ночи, а то задал бы он стрекача, а мне разыскивай уже вас обоих.

Он коротко хохотнул. Джерри, который как раз выходил из пещеры с уже заседланным чубарым, пробурчал что-то невнятное, бросив на меня неприязненный взгляд. Я подошел к чубарому и погладил его по шее скованными руками.

— Так это ты меня выдал, старина? Что ж, по крайней мере, ты-то это сделал не ради денег.

— Что-что?

— Ничего, Пайк. Я сам с собой.

— Тогда садись на него, Финнеган, и поехали отсюда. Я из-за тебя вторую неделю ночую в чистом поле, как бродячая собака. Поверить не могу, что это наконец закончилось!

Я уцепился скованными руками за рожок седла и довольно ловко, на свой собственный взгляд, забрался на спину чубарого. Браун удивленно шевельнул бровями, но ничего не сказал и забрал мой повод. Мы направились шагом вверх по ручью, Джерри взгромоздился на своего рыжего квотерхорса и последовал за нами.

— Почему ты не улизнул ночью, Финнеган? — с любопытством осведомился у меня Браун. — Черта с два мы бы тебя заметили в темноте.

— Собирался, — честно признался я. — Проспал.

— Теряешь хватку, Финнеган. Хотя конечно, будь с тобой в пещере твоя кобыла вместо этого недоразумения, мы бы тебя нипочем не нашли — ты ее здорово вышколил.

— Если бы у меня была моя кобыла, Браун, мне бы вообще не пришлось от вас прятаться. Не твоему серому тягаться с ней в проворстве.

— Да, это верно. Я все ждал, что ты попытаешься ее увести. Мы обложили ранчо Макдональда так, чтобы муха не проскочила, и караулили, когда же ты за ней явишься. Но ты и тут нас всех провел. Хитрый ты лис, Финнеган! Признавайся, ты с самого начала нас раскусил? Кое-кто был уверен, что ты просто струсил.

— У нее ведь жеребенок, — сказал я. Браун выжидательно смотрел на меня, и я пояснил: — У Сэнди. Маленький совсем.

— И что?

Я пожал плечами.

— Нет, ничего. Неважно, Браун. Струсил так струсил.

— Что-то ты подозрительно покладист, Финнеган. А рубашку куда дел?

— Тебе не все равно? Проиграл в карты.

— Это кому же?

— Слизи Теду.

Браун хохотнул.

— Так и знал, что за тобой нужен глаз да глаз, Финнеган. Стоило тебе улизнуть из-под присмотра старших, и ты немедленно спутался с дурной компанией. Сесть играть в карты со Слизи Тедом! Ты пьян был, что ли?

— Вроде того, Браун.

— Оно и видно. Ну да ничего, Финнеган. Уж теперь-то ты в надежных руках. Город берет тебя на поруки, хе-хе. Больше никаких шалостей, Финнеган. Мы об этом позаботимся.

Я не ответил. К этому времени мы уже ехали по открытой местности, и солнце, постепенно поднимающееся все выше, жарило немилосердно. Я то и дело вытирал лицо локтем, и на белой ткани рубашки оставались следы пота, грязи и крови. К счастью, ехали мы шагом, поэтому голова почти не болела. Но Браун торопился вернуться в Солти-Спрингс — ему, очевидно, не терпелось похвастаться перед горожанами своей добычей, — и на дневной привал мы останавливаться не стали. Только вечером, когда солнце уже повисло над самым горизонтом, он скомандовал остановку, и они с Джерри принялись обустраивать лагерь. Я слез с чубарого и как следует напился из фляги (вода, разумеется, за день успела нагреться на солнце и была крайне противной на вкус). Чубарый косился на меня с укоризной: после целого дня на жаре ему тоже хотелось пить. Я принялся расстегивать латиго, но со скованными руками это было сделать не так-то просто.

— Финнеган, — окликнул меня шериф. Я обернулся. Он смотрел на меня без насмешки, довольно дружелюбно.

— Финнеган, я сниму браслеты, если ты дашь слово, что не попытаешься бежать.

— Не вздумай, Билл! — обеспокоенно воскликнул Джерри, который как раз возвращался от ручья с котелком воды. Браун только отмахнулся от него, выжидающе глядя мне в лицо. Поколебавшись, я медленно наклонил голову в знак согласия. Он шагнул ко мне с ключами, наручники щелкнули и скользнули ему в руку. Я растер затекшие запястья и продолжил расседлывать чубарого. Добровольный отказ от попыток вернуть себе свободу был не в моих правилах, но я прекрасно понимал, что шансов на успех, особенно в таком состоянии, у меня все равно меньше, чем у снежинки в аду. И шериф, и его помощник свое дело знали туго и в два счета скрутили бы меня, попробуй я хотя бы покоситься в сторону лошадей или оружия. А после этого остаток пути мне пришлось бы проделать связанным по рукам и ногам и навьюченным поперек седла, что в мои планы никак не входило. Возвращение в Солти-Спрингс в качестве пленника и так обещало оказаться весьма унизительным испытанием, и я цеплялся за возможность сохранить хоть какое-то достоинство, хотя обстоятельства к этому не слишком располагали: сложно не выглядеть жалким, когда тебя конвоируют сквозь улицы в одной исподней рубашке. Но я твердо был намерен сделать все, что в моих силах, и на следующее утро, пока Браун и Джерри завтракали, долго возился у ручья: умывался, брился, отстирывал рубашку от грязных разводов и пятен крови. Несмотря на ранний час, было уже очень жарко, и я натянул ее на себя, лишь слегка отжав. Мокрая ткань приятно холодила разгоряченное тело, но Браун и его помощник почему-то глядели на меня озадаченно. Впрочем, ни тот, ни другой ничего на этот счет не сказали.

Солнце с самого утра было скрыто за облаками, но жарило еще сильней, чем накануне, и я был даже рад воздушности своего одеяния: тонкое полотно исподней рубашки и то казалось лишним в этом изнуряющем зное. Она быстро высохла, и я, вспомнив, что обе фляги полны, а до Солти-Спрингса осталось меньше одного дневного перехода, снова смочил ее водой, а заодно вылил немного себе на голову. Браун и Джерри переглянулись, и я ухмыльнулся, поняв, что они мне завидуют. Оба были застегнуты на все пуговицы, и я не мог взять в толк, как они не падают замертво от теплового удара.

До города оставалось всего миль пятнадцать, когда Браун натянул повод и, дождавшись, когда Джерри подъедет ближе, скомандовал:

— Пригляди за ним, Джерри. Я поеду вперед, мне надо кое-что подготовить.

Джерри такой поворот явно не обрадовал, но шериф подхлестнул своего серого и умчался, не слушая возражений. С отвращением скользнув по мне взглядом, Джерри вновь защелкнул на мне наручники и намотал мой повод на рожок своего седла.

— Вот только попробуй что-нибудь выкинуть, Финнеган, — предупредил он меня. — Я не Билл, церемониться с тобой не стану.

Я пожал плечами.

— Я же дал слово.

— Плевать мне на твое слово, Финнеган. Я тебя предупредил, повторять не буду.

— Какой-то ты нервный, Пайк. Это, наверное, жара на тебя так влияет. Успокойся, попей водички. Никуда я не денусь.

— Какая еще жара? Опять твои шуточки, Финнеган? Слушай, если ты немедленно не заткнешься…

Он выразительно потряс у меня перед лицом мощным кулаком, и я заткнулся. Остаток пути прошел в молчании, я был этому рад: жара с каждым часом становилась все сильней, несмотря на то что небо по-прежнему было пасмурным. Я хотел снова смочить рубашку и волосы водой, но стоило мне потянуться скованными руками к фляге, как Джерри подобрался, словно кот перед прыжком, и, дав шенкелей рыжему, послал его вперед, а потом натянул повод. Чубарый, повод которого был намотан на луку его седла, тоже был вынужден скакнуть вперед и резко остановиться, я не успел сориентироваться, меня мотнуло в седле, бросило на шею коня и хорошенько приложило лбом о его затылок, а животом — о седельный рожок. Перед глазами вспыхнули ослепительные звезды, я судорожно уцепился за переднюю луку, хватая воздух ртом и выжидая, пока все вокруг перестанет кружиться. Джерри молча смотрел на меня, потом отвернулся, тронул коня шпорами, и мы снова поехали мерным шагом. По моему лицу стекала струйка крови — видимо, медная бляшка на затылочном ремне чубарого рассекла мне кожу, — но лезть в карман за платком я не рискнул, памятуя о нервозности своего конвоира, и вытер лицо плечом.

Мы въехали в Солти-Спрингс с восточной стороны. Он встретил нас молчанием, и его улицы были почему-то почти пустыми. Почему — стало понятно, когда мы доехали до главной площади. Она была полна народу — такое впечатление, что на ней собралось все население города и его окрестностей. И все взгляды были устремлены на меня — угрюмые, настороженные, недоверчивые взгляды исподлобья. Насмешек, торжества и открытого злорадства я в них не заметил: они были слишком правильные, эти добрые граждане, чтобы веселиться в преддверии предстоящего действа. Здесь были все: хозяин гостиницы Уильямс, которого я прогнал со своего участка, и бакалейщик Питерс, которому я пригрозил потерей почтовой лицензии, и бармен Сайлас, повесивший у входа в салун табличку «Финнегану вход воспрещен», и здоровяк Ли Томпсон, которому я не дал расправиться с бродячим воришкой, и кучер Сэм, лишившийся по моей милости брючного ремня, и его приятель Гарри, дробовик которого я закинул в колючие кусты, и гробовщик Хопкинс, которому я был обязан мраморным надгробием с неправильно вырезанной датой, и еще очень, очень много людей — некоторых я даже по имени не знал. И все они смотрели на меня, и все отводили глаза, стоило упереть в них взгляд. Я с затаенным ликованием понял, что они меня боятся — даже такого. Безоружного, раненого, закованного в наручники — они все равно боялись меня. На душе стало очень-очень легко и хорошо, и я широко улыбнулся и коснулся скованными руками полей шляпы в приветственном салюте.

Толпа зашевелилась, люди начали переглядываться, но все еще молча. Потом вперед вышел рыжий Ли Томпсон. На нем была та же самая красная клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Он остановился в нескольких шагах перед мордой чубарого и уставился мне в лицо снизу вверх.

— Финнеган, — с какой-то запинкой произнес он. — Как ты себя чувствуешь?

Я расхохотался в голос. Более идиотский вопрос было сложно представить, по крайней мере по эту сторону Атлантики. Англичанин Робинсон наверняка бы его оценил.

— О, великолепно, Томпсон, — сказал я, отсмеявшись. — Великолепно! Надеюсь, что и ты не хуже.

Томпсон почему-то вздрогнул и отпрянул назад, облизывая губу. Довольный произведенным эффектом, я снова обвел толпу взглядом. Сквозь нее, расталкивая людей, быстрым шагом шел, почти бежал, шериф Браун. За ним по образовавшемуся коридору спешил доктор Коллинс. Джерри рявкнул на людей, чтобы дали место, и спрыгнул со своего рыжего квотерхорса. Толпа немного подалась назад, я бросил стремена и, придерживаясь за рожок, перекинул через круп чубарого правую ногу. Вернее, попытался. Рожок сам выскользнул из рук — они были ватные и бессильные, словно у мягкой игрушки, — и я, перекатившись через левое плечо чубарого, мешком полетел на землю. Острая боль в левой лодыжке была последним, что я запомнил.