Личная война Патрика Финнегана

Глава 2 (ч.1)

Когда дверь за Брауном-младшим закрылась, я снова опустился на стул, достал из сумки кисет с табаком и папиросную бумагу, протянул шерифу. Тот покачал головой, я хмыкнул, выдернул себе листок и принялся сворачивать самокрутку. Браун угрюмо следил за моими движениями.

— Не о чем нам с тобой разговаривать, Финнеган, — сумрачно проговорил он. — Не представляю, каким местом думал тот, кто вручил тебе эту бляху, но для Солти-Спрингса ни она, ни твое оправдание ничего не значат. Мы здесь слишком хорошо знаем тебе цену, Финнеган, — куда лучше, чем все эти столичные шишки. Собирай свои вещи и убирайся из города, убирайся как можно дальше. Никто из нас никогда не поверит, что Финнеган решил начать честную жизнь.

— Придется поверить, Браун, потому что выбора у вас нет. — Я зажег сигарету и с удовольствием затянулся. — Мне кажется, ты толком не понял, что произошло. Вы, добрые горожане Солти-Спрингса, так хорошо знали мне цену, что не постеснялись отправить меня за решетку по ложному обвинению. О, я никогда не был ангелом, не спорю. Я много чего натворил в своей жизни и, возможно, заслуживал того, чтобы провести ее остаток на иждивении государства, в модном полосатом костюмчике. Вот только посадили меня не за мои дела, а за чужие. Это не я ограбил банк в Эппл-Гроуве, застрелив кассира и охранника, — ты прекрасно знал, что это был не я, Браун, я никогда не работал так грубо! Но все свидетели с легкостью опознали меня, и жюри присяжных проголосовало единогласно, и те люди, которые готовы были подтвердить мое алиби, куда-то исчезали еще до первого заседания, и улики с места преступления удивительным образом появлялись в моих вещах, а мой адвокат? Чья это была идея — поручить защищать меня тощему очкарику из восточных штатов, прыщавому мальчишке, вчера получившему диплом, который бледнел и заикался, стоило лишь кому-то из вас слегка нахмурить брови? Кто были те пятеро, что подкараулили его в темном переулке с платками на лицах и посоветовали умерить прыть, если не хочет покинуть город в наряде из дегтя и перьев?

— Про это мне ничего не известно, — ухмыльнулся Браун, и я почувствовал, как в груди плеснуло жаркой волной ненависти.

— Ты врешь, Браун. Ты прекрасно знал это, как и все остальные. Знал — и находил очень смешным, не так ли? Что ж, теперь моя очередь смеяться. Видишь ли, этот мальчишка, которого вы запугали так, что под конец он не смел даже рта раскрыть в мою защиту, оказался злопамятен. Злопамятен, упрям и очень талантлив. Он поклялся, что ноги его больше не будет на этом проклятом западе, и сдержал слово. У себя на востоке он быстро пошел в гору, сделал блестящую карьеру, но так и не забыл своего унижения в Солти-Спрингсе. Два года назад он связался со мной и написал, что будет добиваться пересмотра дела. Я не поверил ему. К этому времени я вообще никому не верил, к тому же за душой у меня не было ни цента, а юристы бесплатно не работают. Он написал, что расходы берет на себя, и я подумал: ну и ловкий же проходимец. Но терять мне было нечего, и я согласился. И ты знаешь что, Браун? Оказывается, там, снаружи, в большом мире, у людей очень плохо с чувством юмора. Им почему-то не кажутся смешными те милые и невинные шутки, которые так веселят добрых обывателей Солти-Спрингса. Эти зануды из большого города, федеральные судьи и окружные прокуроры Соединенных Штатов, страшные буквоеды. Они утверждают, что нельзя просто так посадить человека в тюрьму за то, что он тебе не нравится. Этим крючкотворам обязательно нужно, чтобы все было по правилам, их почему-то раздражает, когда свидетелей сажают под замок, чтобы они не смогли выступить в суде, адвокатам затыкают рот, а улики в протоколе то появляются, то исчезают. Да, раскрутить этот маховик было нелегко, но когда шестеренки завертелись, все пошло как по маслу. Три недели назад я вышел на свободу, невинный, как новорожденный младенец. Парень тут же подал иск от моего имени к правительству штата, требуя компенсации за неправомерное заключение, и правительство предложило мне сделку — кругленькая сумма за то, чтобы не доводить это дело до суда. Им не нужна была лишняя огласка, ну а мне — мне было все равно, лишь бы побыстрей. Я хотел вернуться сюда, в Солти-Спрингс, — я ждал этого десять лет, Браун. Теперь я получу с каждого, кто мне задолжал, — и получу с хорошими процентами.

Шериф слушал меня, сузив взгляд. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы принимать мои угрозы всерьез.

— А значок? Значок федерального маршала? Он у тебя откуда, Финнеган? Кто додумался выдать его бандиту?

Я расхохотался и от души затянулся сигаретой напоследок, прежде чем затушить окурок о стол.

— Да, значок. Самое прекрасное во всей этой истории. Через два дня после того, как я подписал все бумаги, меня снова вызвали в резиденцию губернатора. Там был губернатор, и пара его секретарей, и еще какие-то люди, которых я никогда не видел. Один из них оказался прокурором судебного округа. Он начал с того, что принес извинения от имени федерального правительства за то, что мне пришлось пережить, а потом объяснил, что это, увы, случается нередко. Добропорядочные обыватели маленьких городков, таких как Солти-Спрингс, имеют свое собственное представление о судах и законах, и дядя Сэм уже давно пытается навести в этом порядок, вот только сделать это не так-то просто. Федеральные маршалы подчиняются Вашингтону и могут действовать через голову местной власти, такой как ты, Браун, но им бывает сложно разобраться в происходящем. Кто-нибудь вроде меня, человек из местных, и притом на своей шкуре испытавший все прелести провинциального правосудия, мог бы оказаться идеальным кандидатом в помощники федерального маршала. Скажу тебе честно, Браун, первым моим порывом было плюнуть в холеную рожу этого типа. Удержало меня только нежелание снова оказаться за решеткой. Вся моя ирландская кровь вскипела в жилах — никогда еще ни один из Финнеганов не работал на правительство! Но я сдержался и попросил пару дней на то, чтобы подумать. Через два дня я сообщил о том, что согласен, принес присягу, получил бляху особого уполномоченного и деньги на дорожные расходы до Солти-Спрингса.

Шериф потрясенно покачал головой.

— Назначить волка сторожить овечье стадо! Что ж, эти идиоты скоро раскаются в своем решении, а я позабочусь о том, чтобы при этом пролилось поменьше крови. Первый же твой выстрел, Финнеган, станет для тебя последним, положись на мое слово.

— Браун, Браун, ты так ничего и не понял. Попробую объяснить по-другому. Все вы — ты, присяжные, судья Джасперс, прочие горожане — здорово проштрафились с этим судебным процессом. Большие шишки там, наверху, не стали раздувать скандала, потому что последнее, что им нужно, — это шумиха в прессе, но взяли вашу округу на заметку. И вот тут появляюсь я. Ты сомневался в том, что я способен вести честную жизнь? О, я на нее способен, еще как! Я стану вести такую честную жизнь, что весь город взвоет, с тоской вспоминая те времена, когда я был бандитом. Я буду следить за каждым твоим шагом, Браун, и не дай бог тебе хоть на полдюйма уклониться от буквы закона! Мне не нужна твоя смерть, Браун, что мне с нее проку? Пристрели я тебя — и ты сдохнешь с чувством выполненного долга, зная, что твоя жена будет до конца жизни получать пенсию как вдова павшего героя, а твой сын — гордиться папашей и мечтать вырасти похожим на него. Я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты сам оказался за решеткой, Браун. Я хочу, чтобы твое имя было смешано с грязью, чтобы твоей родне пришлось побираться и чтобы в них тыкали пальцем и захлопывали перед ними двери. И видит бог, Браун, я сделаю все, чтобы этого добиться.

Шериф долго молчал, сверля меня взглядом.

— Финнеган, а ведь ты не шутишь, — пробормотал он наконец. — Ты рехнулся, Финнеган, десять лет в каталажке не прошли для тебя даром. Ты нарочно подстрекал Джо выстрелить, чтобы меня посадили за твое убийство! Ты… ты был готов сдохнуть просто ради того, чтобы насолить мне!

— Все верно, Браун. Если бы он выстрелил, отвертеться тебе уже не удалось бы — не после всей этой кучи телеграмм с подтверждениями. Впрочем, я рад, что остался жив. Месть — дело хорошее, но какой в ней смысл, если нет возможности полюбоваться ее плодами? Кроме того, ты не единственный, кто задолжал мне, Браун, и было бы несправедливо обделить вниманием всех остальных.

Я поднялся на ноги, сунул портмоне в карман, перекинул через плечо седельные сумки и кивнул на прощание Брауну.

— Ты не можешь воевать против всего города, Финнеган, — сказал он мне в спину. Я только хмыкнул, не утруждая себя ответом, и вышел наружу.

И едва не столкнулся нос к носу с Майклом Брэди, который переминался с ноги на ногу на крыльце, нетерпеливо поглядывая на дверь. При виде меня он отшатнулся и схватился за револьвер.

— Браун у себя, Майк, — сообщил я подчеркнуто миролюбивым тоном. — Ты к нему?

— Я… нет… Я просто… — Майк перевел дыхание и убрал револьвер в кобуру. — Ты меня напугал, Пат. Ты не… Тебя отпустили?

Я кивнул и прислонился к коновязи, сворачивая сигарету.

— Прости, Майк, не хотел тебя напугать. Ты точно не к шерифу?

Майк уже взял себя в руки и облокотился о коновязь рядом со мной.

— Конечно нет. Что мне у него делать? Я просто проходил мимо. Пат, но ты… Ты ведь…

— Что я? — Я провел языком по краешку папиросного листка, заклеил его и чиркнул спичкой.

Майк шумно выдохнул и улыбнулся, несколько натянуто.

— Нет, ничего, Пат. Я рад, что у тебя все хорошо. Браун сказал, каким образом ему удалось напасть на твой след?

— Да, меня видели какие-то старатели со Снейк-Крика. Я спросил, как их зовут, но он, разумеется, не ответил. Жаль, я бы с удовольствием познакомился с этими людьми. — Я как следует затянулся сигаретой, выпустил клуб дыма и пояснил: — Надо иметь необычайно острое зрение, чтобы углядеть человека за полсотни миль, не так ли? По-моему, именно столько от Снейк-Крика до Суитдейла?

Майк облизнул губы.

— Суитдейл? — хрипловато произнес он.

— Да, Суитдейл. Разве я не говорил тебе, Майк? Я ведь ехал через Суитдейл, не через Доусон. К Снейк-Крику даже не приближался. Ума не приложу, как тем старателям удалось меня заметить. У тебя нет никаких предположений, Майк?

Майк только разевал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

— Но ведь ты… ты сам сказал… Ты сказал, что ехал через Доусон! — выпалил он наконец.

— Да, сказал. Ты был единственный, кому я это сказал, Майк. — Я сокрушенно покачал головой. — Какое совпадение, правда? И какое совпадение, что после обеда в твоем доме я рухнул замертво и проспал как убитый четырнадцать часов до самого появления шерифа. Энни прекрасная хозяйка, Майк, но хлоральгидрат в кофе — это было совершенно лишнее. У меня до сих пор саднят глаза, а во рту горит, словно с хорошего похмелья.

Майк шарахнулся назад, рванув из кобуры револьвер, и влетел спиной в Брауна, который как раз выходил из участка. Мгновенно сориентировавшись, Браун перехватил его правую руку.

— Не сходи с ума, Брэди! — рявкнул он. — Финнеган уложит тебя на месте!

— И в мыслях не было, Браун, — заверил я его. — Ты напрасно волновался, Майк не собирался стрелять. Правда же, Майк? Ты не выстрелил бы — я имею в виду, не выстрелил бы, глядя мне в глаза. Сзади, в спину — сколько угодно. Подкараулить на дороге и расстрелять из засады — пожалуйста. Подсыпать яду, столкнуть с обрыва, подкрасться к спящему и перерезать глотку — безо всяких проблем. Но не так, не лицом к лицу. Для этого надо быть… мужчиной, человеком, а не вонючим скунсом.

Майк обмяк, его грузная фигура сделалась вдруг меньше, словно из него выпустили лишний воздух.

— Пат… — пробормотал он с видом побитой собаки. — Пат, не надо так… Ты не понимаешь, Пат. Я… я не мог. У меня жена, ребенок… Я не мог рисковать!

— Жена, ребенок… — протянул я. — И дом, да? Отличная маленькая ферма. Ты знаешь, Майк, мне ведь необязательно было заезжать к вам по дороге в Солти-Спрингс. Я мог бы ехать напрямую. Но мне хотелось взглянуть на твою ферму — удостовериться, понимаешь, что ты с толком распорядился деньгами. Тысяча долларов, конечно, не бог весть какая сумма, но…

Майк побелел как полотно и сглотнул. Браун подобрался, словно кот перед прыжком, и его правая ладонь легла на рукоять кольта. Я демонстративно игнорировал его, продолжая обращаться к Майку:

— Ты знаешь, Майк, когда я только оказался за решеткой, я все ломал голову, каким образом Брауну удалось устроить мне западню. Никто ведь не знал, где я собираюсь провести ту ночь — ни одна живая душа. Эта мысль не давала мне покоя, сводила с ума — где, как я прокололся? Моим соседом по камере был старый опытный медвежатник. Когда я поделился с ним своими терзаниями, он поднял меня на смех. «Запомни, сосунок, — сказал он мне, — ни шерифы, ни полиция, ни прокуроры читать мысли не умеют. История всегда одна и та же: либо тебя выдала твоя девчонка, либо кто-то из дружков. Мне пятьдесят лет, и я еще не видел, чтобы было иначе». У меня полыхнуло перед глазами, и когда нас расцепили, его лицо было похоже на свежий окорок, да и мое, наверное, выглядело не лучше. Следующие две недели я провел в карцере — верней сказать, провалялся в этом каменном мешке, скованный по рукам и ногам, — и у меня было время подумать на досуге, в темноте, тишине, прохладе и одиночестве. Но я все равно не допускал мысли, что это может быть правдой — никто не знал, кроме моего друга Майка Брэди, а сомневаться в нем было все равно что сомневаться в себе самом. — Я улыбнулся. — За все эти десять лет я так толком и не поверил, что ты мог меня предать, Майк. Не верил вплоть до сегодняшнего дня. Прими мои поздравления, Майк, ты переплюнул самого Иуду: умудрился продать одного человека дважды, и не за паршивые тридцать монет, а за полновесные десять сотен. Узнай он об этом, удавился бы второй раз, от зависти.

Я одобрительно похлопал его по плечу, и он вздрогнул и сжался от моего прикосновения. Браун убрал руку с револьвера и выпрямился.

— Насколько бы проще для всех было, Финнеган, если бы у тебя хватило порядочности сдохнуть за решеткой, — сказал он, неодобрительно качая головой.

— Увы, Браун, такая у меня судьба — всех разочаровывать. Не буду вам мешать — кажется, Майку надо было с тобой поговорить.

Я повернулся к своему чубарому, который стоял у коновязи рядом с участком, накинул седельные сумки на его спину, отвязал повод и забрался в седло. Потом мне пришла в голову мысль, и я обернулся и окликнул шерифа:

— Один вопрос, Браун.

— Чего тебе еще, Финнеган?

— Кто купил мою Сэнди? Ее должны были продать с торгов, верно? Кому она досталась?

Он заколебался.

— Я все равно узнаю, Браун, это ведь не тайна, — подбодрил его я. — Протокол аукциона должен храниться в архивах городского совета.

Шериф устало вздохнул.

— Старый Джейсон Макдональд выкупил ее за три тысячи долларов. Собирался пустить в развод. Что ты задумал, Финнеган?

— Ничего дурного, Браун, честное слово. Просто хочу навестить старого друга. Единственного, кто меня никогда не предавал.

Ранчо Макдональда располагалось к северу от Солти-Спрингса, милях в пяти. Оно было меньше, чем обычные ранчо скотоводов, с огороженными и охраняемыми выпасами: Макдональд разводил породистых лошадей и делал на этом хорошие деньги. Но по его дому сказать этого было нельзя — это была скромная двухэтажная постройка с выбеленными известкой стенами, очень похожая на дом Майка Брэди, разве что чуть больше размером. В палисаднике возилась пожилая особа в ситцевом чепце и накрахмаленном белом переднике. Я стянул шляпу, поинтересовался, дома ли мистер Макдональд, и получил ответ, что «хозяин» сейчас со своими лошадьми. Поблагодарив пожилую леди, я повернул чубарого в сторону пастбищ.

Один из рэнглеров1, коренастый парень лет двадцати в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, завидев меня, подъехал поближе и поинтересовался, чем он может мне помочь. Я сказал, что меня интересуют кобылы мистера Макдональда, и он кивнул и сделал знак следовать за ним. Как и на многих подобных ранчо, кобылы здесь содержались табунами, на выпасах с крепкой жердяной оградой, подальше от жеребцов, у каждого из которых был собственный загон. Я не задавал вопросов: я боялся. Десять лет — немалый срок, особенно для лошади. За десять лет могло случиться что угодно.

Подъехав поближе к ограде выпаса, я посвистел, и с моей души свалился огромный камень, когда мне ответило тоненькое ржание из середины табуна. Гнедая кобылка с точеными ногами грациозной рысью подбежала к загородке и потянулась ко мне. Рядом с ней увивался голенастый жеребенок, вороной с белой звездой. Я спрыгнул с седла.

— Сэнди, Сэнди… — пробормотал я, гладя ее морду с длинной белой проточиной. В горле стоял огромный ком, глаза защипало. — Ты меня не забыла, старушка… Конечно, не забыла, ты не могла меня забыть, верно? Ну-ка, дай пять!

Сэнди присела в полупоклоне и протянула мне правую ногу, не без кокетства изящно согнув ее в колене, и я пожал ее сквозь загородку и рассмеялся, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Я скормил ей все сухари, которые нашел в карманах, и называл ее всякими ласковыми именами, и любовался ею. Я заставлял ее проделывать все те трюки, которым учил когда-то, и смеялся до слез, глядя на то, как она притворяется мертвой, лежа на боку, а ее жеребенок беспокойно скачет вокруг и возмущенно тычет в нее носом, требуя немедленно подняться. Я забыл, где я, забыл, что я здесь не один, и только когда у меня закончились и сухари, и ласковые прозвища, я немного пришел в себя — ровно настолько, чтобы заметить, что к парнишке-рэнглеру присоединились трое его товарищей. Они окружили меня полукольцом — молодые, крепкие ребята на приземистых горбоносых лошадках — и очень внимательно следили за каждым моим движением. Чем-то они напоминали молодых волков, неторопливо обходящих добычу в ожидании сигнала от вожака.

Тяжелый топот копыт возвестил о его появлении — старик Макдональд верхом на могучем соловом квотерхорсе2 подлетел к нам галопом, сжимая поводья левой рукой. В правой он держал винтовку.

— Убирайся отсюда, Финнеган! — рявкнул он, вскидывая ее к плечу и нацеливая на меня. — И если я еще раз увижу тебя на своей земле, разговор будет коротким!

Я немного помедлил, прежде чем забраться в седло. Я не привык, чтобы со мной так разговаривали. Но чем дольше я глядел на этого нелепого старикана с его воинственно топорщащейся бородой и круглым брюхом, туго обтянутым засаленным жилетом в полоску, тем яснее я понимал, что воевать с ним не хочу. Он был вздорным, властным, неопрятным типом, который ничего не желал знать, кроме лошадей, но уж их-то он знал и любил по-настоящему. Он окружил Сэнди заботой и лаской, позволив ей вести спокойную, привольную жизнь долгих десять лет. Все остальное значения не имело. Мне нечего было делить с этим человеком, не за что было ему мстить и не о чем было с ним разговаривать. Я кивнул и забрался на своего чубарого.

— Берегите ее, мистер Макдональд, — сказал я. Сэнди забеспокоилась, видя, что я собираюсь уехать, и издала тонкое призывное ржание. Этот звук хлестнул меня, как удар бича. Я втянул голову в плечи и пришпорил коня, посылая его с места в галоп.

Парнишка-рэнглер проводил меня до границы ранчо, следуя как тень ровно в десяти футах за моей спиной и немного слева. На его бесстрастном лице не отражалось ровным счетом никаких эмоций — ни любопытства, ни страха, ни насмешки, — и это делало его еще больше похожим на молодого, сильного волка. Только в самом конце, уже натягивая повод, он окликнул меня:

— Это правда, что она однажды проскакала сто двенадцать миль от Доусона до Лаки-Чойса за пять часов?

— Пять часов и десять минут, — сказал я. — Да. Правда.

Он удовлетворенно кивнул.

— Я думал, старик бредит, — коротко пояснил он и, развернувшись, унесся прочь на своем мустанге. Я направил чубарого в сторону Солти-Спрингса.

1 Рэнглер — (англ. wrangler, сокращенно от horse-wrangler, фонетически-смысловая калька мекс. — исп. caballerango) ковбой, присматривающий за лошадьми, коновод. На скотоводческих ранчо — обычно наименее опытный или младший по возрасту ковбой.

2 Квотерхорс — (англ. Quarter Horse, также «четвертьмильные лошади») американская порода лошадей, выводившаяся для участия в скачках на четверть мили, тяготеют к рыжей масти и ее отмасткам, имеют средний или высокий рост и крепкое сложение, часто используются для работы со стадом и соответствующих видов вестерн-спорта, например каттинга.