Личная война Патрика Финнегана

Глава 9 (ч.3)

Часы показывали четверть первого, когда в комнате появился очередной визитер. На этот раз меня почтил своим вниманием сам хозяин дома. Не утруждая себя приветствием, он подошел к моей постели, аккуратно вынул у меня из рук газету, сложил ее и убрал в карман пиджака. Потом он взял со стола оставленный доктором флакон, перелил его содержимое в стакан, поставил на прикроватный столик и извлек из жилетного кармана часы.

— Двенадцать двадцать. Пора принимать лекарство.

— На каминных часах только двенадцать семнадцать, — заметил я.

— Мои точнее. Пей, Финнеган.

— А если я не выпью, то что? Ты меня пристрелишь?

— Нет, просто волью это пойло тебе в глотку. В моем доме слово доктора все равно что божья заповедь.

— Ладно, ладно, Браун. Подчиняюсь грубой силе.

Я проглотил воду, слабо пахнущую какой-то медицинской дрянью, не забыв скорчить при этом страдальческую физиономию.

— Страшная гадость, — пожаловался я, возвращая стакан на столик.

— Это хорошо. Сам знаешь, чем противней лекарство, тем оно полезнее. Что было в письме?

— Не твое дело, Браун.

Он опустился в кресло у стола и усмехнулся.

— Если бы я тебя не знал, Финнеган, я бы решил, что речь идет о женщине.

— Почему бы тебе не провалиться в преисподнюю, а, Браун?

Он наклонился к корзине для бумаг, выудил смятую промокашку, аккуратно разгладил ее, потом подошел к умывальному столику и поднес ее к зеркалу.

— Мистеру Роджерсу, «Силверстоун и Роджерс». 21, Филадельфия-роуд, Бостон, штат Массачусетс. Мистер Роджерс — это случайно не тот мальчишка-адвокат, что защищал тебя на судебном процессе? Тот самый юрист, который ненавидит Солти-Спрингс не меньше твоего? Что-то мне это не нравится.

Я вздохнул.

— Браун, в письме не было ничего, что касалось бы вашего города. Не надо устраивать пожар на почте. Это мое личное дело.

— Вот как?

— Не веришь — забери его у Питерса, вскрой и прочти. Только не забудь потом отправить по адресу. Там кое-какие добавки к завещанию, вот и все. Роджерс мой душеприказчик.

Браун смотрел на меня с интересом.

— У тебя есть завещание, Финнеган? И кому же ты оставляешь свои несметные богатства?

— В основном родне. Братья, сестры, мачеха — поровну всем, кто будет в живых на момент моей смерти. Если умрут раньше меня, то их потомкам.

Он хмыкнул и снова покрутил промокашкой перед зеркалом.

— И тысячу долларов, освобожденных от уплаты налога на наследство и иных сборов… некоей Саре-Джейн Мэтьюс. Да?

— Послушай, Браун, может, ты все-таки пойдешь к дьяволу?

Это предложение его очень развеселило, и он довольно заухмылялся в усы.

— А если девчонка сменит фамилию раньше, чем ты помрешь, а, Финнеган? — Он заговорщически подмигнул мне. — Придется переписывать завещание?

Я пожал плечами.

— Не думаю, что она успеет. Ей пришлось бы очень сильно постараться.

— А ты что, собираешься на тот свет?

Теперь развеселился уже я.

— Я не то чтобы к этому стремлюсь, Браун. Но выбора у меня особо нет, правда? Тем более со сломанной ногой. Сознавайся, старина, вы уже заготовили все что полагается? Хопкинс, небось, последнюю красоту наводит, полирует ящик бархатной тряпочкой?

— Что ты несешь, Финнеган?

— Да ладно тебе, Браун. Кого ты пытаешься обмануть? А главное, зачем? Мы оба взрослые люди, все прекрасно понимаем. Война окончена, вы победили, я проиграл. Скулить и умолять о пощаде не собираюсь, последние дела я уладил. Можешь передать своим друзьям, пускай приходят, когда захотят… сам-то ты, наверное, в этом участвовать не будешь?

Браун смотрел на меня, ошарашенно моргая.

— Да ты умом тронулся, что ли, Финнеган? Ты что, действительно решил, что тебя собираются линчевать?

— Ну не короновать же. Не надо изображать такое удивление, Браун, у тебя плохо получается. Понятное дело, что тебе по должности о таких вещах официально знать не положено, но со мной-то можешь не притворяться. Я уже никому ничего не расскажу.

Не отрывая от меня взгляда, он подошел ближе и опустился на кресло рядом с моей постелью.

— Финнеган, — проговорил он, глядя мне в глаза, четко и раздельно, как будто разговаривал с ребенком или больным. — Ты помнишь, что произошло? Ты в одиночку разделался с бандой Донахью, предотвратил крушение пассажирского поезда. Ты спас жизни сотням людей. Ты герой.

Он взмахнул газетой.

— Ты ведь читал это? Финнеган, город гордится тобой. С чего ты решил, что тебя хотят убить? За что тебя убивать?

— Ты это всерьез, что ли, Браун? А за что меня засадили за решетку? За что сожгли мой дом? Как будто вам когда-нибудь требовался повод! Солти-Спрингсу не нужен ни герой, ни бандит, ему нужна вывеска. Она была у него эти десять лет, пока я заживо гнил в тюряге, и он вот-вот получит ее снова — когда я буду гнить уже по-настоящему, любуясь на цветочки со стороны корней. Мертвым героем гордиться куда проще и удобнее, чем живым. Особенно когда у него к вам большие счеты и есть неплохая возможность их свести.

Он растерянно молчал, глядя на меня чуть ли не с испугом, и я ощутил странное торжество. Пускай я проиграл, но мне все же удалось напоследок ткнуть его носом в его собственное лицемерие.

— Финнеган, Финнеган… — пробормотал он наконец. — Ну подумай сам. Ведь это же глупо. Зачем было брать на себя такой труд — искать тебя, ловить, везти в город, потом лечить, — только ради того, чтобы потом тебя повесить?

— Повесить? Ну нет, вы не такие идиоты. Конечно, вы были бы счастливы это сделать, но увы — моя смерть вызовет вопросы. Я ведь не подавал рапорт об отставке, для Вашингтона я все еще маршал. Будет следствие, федеральное правительство потребует эксгумации трупа, и характерный перелом шеи тут же укажет на причину смерти. Вряд ли вам удастся убедить мое начальство, что голову в петлю я сунул сам от несчастной любви. Можно было бы пристрелить меня и списать на каких-нибудь бандитов, но и это рискованно: ваша округа и так на особой заметке у дяди Сэма, и вы сами же окажетесь первыми подозреваемыми. Безопасней всего был бы какой-нибудь яд, верно? Говорят, их тоже можно обнаружить, но доктор Коллинс наверняка бы сумел подобрать такой, который разлагается, не оставляя следов. Или еще проще — втихаря придушить подушкой, пока я валяюсь в беспамятстве. Безопасно, надежно — я бы даже пальцем не мог шевельнуть в свою защиту. Тогда почему вы этого не сделали? Потому что это скучно, Браун, а вам нужно зрелище. И что это нам оставляет? Огонь, не так ли? Огонь — это красиво, зрелищно и не слишком быстро. И очень легко списать на трагическую случайность — увы, пожары дело житейское. Один раз вы уже попытались это сделать, но тогда я удрал. Сейчас, после болезни, я слаб как новорожденный котенок, да еще эта нога, — шансов у меня нет, и я сам это прекрасно знаю. Но меня безмерно веселит, Браун, старый ты ханжа, что даже сейчас ты пытаешься делать вид, будто мои слова тебя страшно удивляют. Я непременно расскажу об этом Пастору, когда окажусь там же, где и он, и мы с ним посмеемся вместе.

Его лицо побагровело от гнева, и я понял, что мне удалось его задеть за живое. На какой-то миг мне показалось, что сейчас он меня ударит.

— Если бы ты был здоров, Финнеган, я бы вколотил каждое твое слово обратно тебе в глотку! Что ты несешь, щенок? Чтобы я, Уильям Браун, позволил сжечь заживо того, кто спас жизнь моему сыну? Да за кого ты меня принимаешь?

— Дай-ка подумать, Браун. Может быть, за того, кто упек меня на всю жизнь за решетку по ложному обвинению? Я не сомневаюсь в том, что ты порядочный человек, Браун. Да вот беда: у вас, порядочных людей, совесть эластичней, чем резинка от рогатки. Не надо так грозно сверкать на меня глазами, старина. Лет десять назад, пожалуй, меня это убедило бы — я был глуп, наивен и доверчив. Спасибо тебе и Майку Брэди, вы излечили меня от этого недостатка.

Я думал, что он просто лопнет от злости, но к моему изумлению, он вдруг внезапно обмяк и словно бы даже постарел.

— Да, Финнеган. Это справедливо.

Я приподнялся на локте, непонимающе глядя ему в лицо. Он устало покачал головой и очень тяжело вздохнул.

— Ты ведь не поверишь мне, если я скажу, что действительно был уверен, что Эппл-Гроув — твоя работа?

Я мог только беззвучно открывать и закрывать рот — слишком много слов рвалось из меня наружу, толкаясь и мешая друг другу. Я вдруг понял, что он не притворяется — он действительно говорит от чистого сердца. Мне казалось, что меня заживо освежевали и теперь медленно опускают в кипяток.

— Да, я знаю, Финнеган. Ты никогда не убивал гражданских. У тебя был свой кодекс, ты пускал в ход пушку только против подобных себе, ганфайтеров и уголовников. И ты был совсем мальчишкой, все это казалось тебе отличным развлечением, ведь ты был неуязвим, неуловим и просто сверхъестественно удачлив. Ты мог себе позволить быть великодушным с врагами — не думай, что я забыл, как ты дважды пощадил меня. Ты не знал — но я-то знал, что рано или поздно это должно было кончиться. Знаешь, сколько я повидал таких как ты — веселых, ловких и бесстрашных юнцов, которых горячая кровь и жажда приключений толкали на преступный путь? Никто из них не был прирожденным убийцей: одним хотелось красивой жизни, другим — испытать собственные силы. Для всех это сначала была игра. Кто-то в конце концов напоролся на пулю, кто-то закончил жизнь на виселице, кто-то до сих пор гниет в тюрьме. Но никому из них не удалось сохранить чистых рук. Рано или поздно каждому приходилось убивать — сначала невольно, случайно, вынужденно, потом… потом они входили во вкус. Я знал, что это случится и с тобой, и содрогался при этой мысли, потому что ты был опасней всех, кого я повидал за двенадцать лет на посту шерифа. Когда я услышал про Эппл-Гроув, я понял — вот оно. Я винил себя в том, что не сумел справиться с тобой раньше, до того, как ты стал убийцей. Но так или иначе, ты узнал вкус крови, и тебя следовало остановить. Мне удалось схватить тебя — ты сам знаешь, каким именно образом, — и, хотя улик против тебя у нас было не так много, какое это имело значение? Я знал, что ты виновен, это знали присяжные, судья — весь город, весь округ. Что с того, что мы не могли это доказать? Да, судебный процесс был не самой чистой игрой — нам пришлось подтасовать колоду. Мы не могли позволить твоему адвокату развалить дело за недоказанностью, потому что тогда ты оказался бы на свободе, и это было бы настоящей катастрофой: второй раз я бы тебя уже не поймал. Но какая разница, если правда была на нашей стороне? Ты отправился за решетку, город вздохнул с облегчением и начал складывать про тебя баллады и писать твое имя на вывесках. Десять лет мы жили спокойно, Финнеган. А потом ты вернулся и объявил нам войну.

— Угу, — сказал я, надеясь, что это прозвучало равнодушно. — Видишь ли, Браун, для меня-то эти десять лет прошли не слишком весело. Я даже пару раз задумывался насчет того, чтобы сократить себе пожизненное.

— Я могу только представить, что тебе пришлось перенести, Финнеган.

— Не можешь, Браун. Поверь на слово.

— Как скажешь, Финнеган. Но, пожалуйста, поверь и ты мне. Я не знал. Я действительно не знал. Даже когда увидел все твои бумаги, когда получил телеграмму из столицы штата, которая подтверждала твое оправдание… я не мог поверить. Я думал, это все какой-то хитрый фокус, ловкий трюк адвоката, подлог… А когда понял, мне стало страшно.

— Не знал, что ты умеешь бояться, Браун.

— Это ты не умеешь бояться, Финнеган. Ты слишком молод для этого и слишком одинок. В твои годы я тоже не знал, что такое страх. Только трус трясется за собственную шкуру. Мужчина боится за тех, кого должен защищать.

Я проворчал что-то нечленораздельное и отвернулся. Браун еще какое-то время сидел молча, потом тяжело поднялся на ноги.

— Я оставлю тебя одного, Финнеган. Подумай над тем, что я сказал. Мы все виноваты перед тобой, и я — больше других. Но одно я тебе обещаю точно: никто в этом городе не посмеет и пальцем тебя тронуть. Ты можешь продолжать свою месть, если хочешь. Можешь арестовать тех несчастных идиотов, что спалили твой дом. Это твое право. Даю слово, я не буду тебе мешать.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь, а я в изнеможении откинулся на подушки, чувствуя себя так, будто по мне промчалось стадо быков.

— Черт бы побрал этого святошу Брауна, — пробормотал я себе под нос. — Черт бы побрал весь этот проклятый город! Он не будет мне мешать! А как прикажете мстить, когда тебе не мешают? И самое главное — зачем?