Личная война Патрика Финнегана

Глава 3 (ч.2)

Четвертого июля погода с самого утра установилась праздничная, солнечная, и весь Солти-Спрингс имел солнечный и праздничный вид. Улицы были чисто выметены, между домами и вдоль фасадов протянулись гирлянды разноцветных флажков, а на выгоне за городом сколотили дощатую сцену для музыкантов и поставили длинные столы. Рядом со столами в тени навесов стояли бочки с пивом, обмотанные для охлаждения мокрой мешковиной, а хорошенькие девушки в белоснежных кружевных наколках и таких же белоснежных передниках поверх воскресных нарядов возились у столов, нарезая сэндвичи и отгоняя от них детвору и воробьев. Чуть поодаль было разбито место для праздничных забав — посыпанная песком полоса для бега в мешках, парусиновые киоски, где предлагают приз за сбитую мячиком бутылку или накинутое на палку кольцо, огороженная веревками арена для родео, тир с духовым ружьем для мальчишек и другой, посолидней, для взрослых мужчин. Я немного послонялся вокруг, строя глазки девушкам (они презрительно фыркали и отворачивались), потом мне это надоело, и я вернулся в город.

На улицах было немноголюдно, лишь у почтовой станции толпилось несколько человек — только что прибыл дилижанс, и конюхи как раз запрягали в карету свежую четверку. Тощий юнец в клетчатом костюме и плоском кепи, видимо, прибывший этим самым дилижансом, увлеченно разглядывал фасады домов и вывески. На шее у него висел фотографический аппарат в кожаном футляре, который он то и дело вскидывал к глазам, чтобы щелкнуть затвором. Он был так поглощен своим занятием, что едва не оказался под копытами пары флегматичных тяжеловозов, тянувших здоровенную перегруженную подводу, откуда я выдернул его в самый последний момент.

— Аккуратнее, мистер, — сказал я. — На тот свет вы всегда успеете.

Он скептически уставился мне в лицо. Это был парень лет двадцати или двадцати двух, с бледной кожей жителя большого города и темно-русыми волосами, которые отливали рыжиной в ярких лучах солнца. Такие же рыжие искорки горели в его зеленых глазах, и их взгляд мне не понравился — он был одновременно и крайне бесцеремонным, и неожиданно умным и цепким. Я сказал себе, что с этим типом стоит держать ухо востро.

— Вы мне испортили отличный кадр, — невозмутимо заявил он. — Пленка стоит денег, знаете ли.

— Подайте на меня в суд, — сказал я. — Если выиграете, правительство возместит вам ущерб.

Он с интересом разглядывал мой значок.

— Служба федеральных маршалов? Звучит интригующе.

— Не только звучит, — сказал я. — Кто вы и откуда?

Парень приподнял кепи и сверкнул белозубой улыбкой.

— Эл Дженкинс, репортер. Из Ньюарка. Здесь проездом.

— Далековато вы забрались от дома, мистер Дженкинс.

— Сам поражаюсь, маршал. Доктора посоветовали переменить климат. Не подумайте дурного.

— Не буду. — Я решил, что этот нагловатый юнец, скорей всего, действительно тот, за кого себя выдает. В нем не было той наигранной предупредительности, с которой отвечают представителю закона мошенники или воришки. — Значит, решили перебраться на запад? И какова же конечная цель вашего маршрута?

— Доусон. Откликнулся на вакансию в «Ежедневном курьере». Двенадцать долларов в неделю и жилье, харчи за свой счет.

— Негусто. Но для начала пойдет. Так вы впервые на западе?

Он кивнул.

— Но я много читал. В основном приключенческих романов, правда. Ну, знаете, тех, где охотники за скальпами, бандиты в масках, ограбления поездов, драки в салунах, стрельба посреди бела дня прямо на городских улицах. Должен сказать, я несколько разочарован. Ваш городок выглядит таким… таким уютным и миролюбивым. Как будто пряничный домик.

— Спасибо, сэр, — сказал я. — Рад это слышать. Оставайтесь у нас до завтра. Днем будут танцы и конкурсы, а вечером — фейерверк.

— Я уже снял номер в гостинице. — Он кивнул на вывеску над входом в отель Уильямса. — Кто такой Финнеган? Основатель города?

Я поперхнулся.

— Нет, — сказал я, откашлявшись. — С чего вы взяли?

Дженкинс неопределенно пожал плечами, задумчиво разглядывая вывеску.

— Кто бы он ни был, его здесь, похоже, здорово уважают. Почти каждое заведение в городе носит его имя. Не хватает только памятника в полный рост посреди центральной площади.

— Вообще-то памятник есть, — сказал я. — Не в полный рост, правда, и не на площади. Его поставили совсем недавно.

— Покажете мне его, маршал? Если вы, конечно, не слишком заняты.

— Почему бы и нет. — Я отвязал чубарого от коновязи. — Но на вашем месте я бы взял напрокат лошадь.

Он поднял брови.

— Это далеко отсюда?

— С полмили, а то и больше. — Я забрался в седло.

— Ясно. Я, пожалуй, прогуляюсь пешком, маршал.

Когда мы прибыли на место и я, спешившись, не без гордости продемонстрировал мистеру Дженкинсу искомый объект, на его лице отразились смешанные чувства.

— Вам не нравится? — ревниво осведомился я.

— Нет, ну почему же, — вежливо отозвался он. — Просто я… э… ожидал чего-то другого. Весьма тонкая работа. И материал отличный. Очень внушительно смотрится.

— Да. — Я с удовольствием глядел на надгробный памятник, на котором были выбиты мои имя и фамилия. Он был вырезан из белого мрамора и разительно выделялся на фоне окружающих могил, отмеченных кривоватыми деревянными крестами или вертикально вкопанными досками, на которых химическим карандашом были нацарапаны имена, даты и эпитафии разной степени остроумности. — Похоронная контора Хопкинса купила этот кусок мрамора еще лет тридцать назад, когда хозяином конторы был папаша нынешнего Хопкинса. Все берегли для какого-нибудь особого случая. И вот он настал.

— Да? — Дженкинс с любопытством прищурился, разглядывая надпись на камне. — Забавно — дата смерти обозначена только тремя цифрами. В каком году он умер, этот Финнеган?

— Он пока жив, — сознался я. — Но, по всей вероятности, ненадолго.

Дженкинс расстегнул чехол фотоаппарата, улегся на живот, выдвинул гармошку объектива и принялся наводить на фокус.

— В таком случае странно, что камнерез не ограничился двумя цифрами. Как он может быть уверен, что этот джентльмен умрет именно в текущем десятилетии? Судя по надписи, ему всего двадцать восемь лет.

— Вообще-то двадцать девять. Здесь неправильно указана дата рождения.

Дженкинс щелкнул затвором кодака, перемотал пленку, поднялся на ноги и начал отряхивать брюки.

— А вы много знаете об этом человеке, не так ли, маршал?

— Больше, чем кто-либо, — согласился я. — Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что я знаю его не хуже, чем самого себя.

Дженкинс вздернул брови и впился мне в лицо цепким, изучающим взглядом.

— Вы и есть Финнеган, — обвиняющим тоном произнес он наконец. — Не так ли?

Я слегка поклонился.

— Ваш слуга, сэр.

— Так это действительно ваша могила? Отлично. Встаньте вот так. Я сфотографирую вас на ее фоне. Обопритесь о памятник. Замрите.

Я послушно замер.

— Мне улыбнуться? — спросил я, стараясь не шевелить губами.

— Не обязательно. Главное, не моргайте. Все, готово. Теперь рассказывайте.

— Что именно, мистер Дженкинс?

— Что заставило вас позаботиться о надгробном памятнике заранее?

— А, вы об этом. Нет, это горожане. Очень мило с их стороны, не правда ли? Денег на него ушло немало.

— Не уверен, что я бы оценил подобную заботу. — Он придирчиво сощурился. — Но вы правы, он действительно притягивает взгляд. Особенно на общем фоне. Почему кладбище так странно выглядит?

— Потому что это не настоящее кладбище, — объяснил я. — Настоящее — с другой стороны холма. А это Бутхилл[4]. Здесь хоронят тех, кто умер не своей смертью. Хоронят за общественный счет, разумеется.

— Да, теперь я вспомнил, я что-то читал про такой обычай в западных штатах. «Умереть обутым» — вроде бы так это у вас называется. Значит, местные жители считают, что смерть в собственной постели вам не грозит? Странно, город действительно выглядит очень мирным и законопослушным.

— Гремучая змея тоже выглядит мирной и безобидной, когда дремлет, пригревшись на солнышке. Это запад, мистер Дженкинс. Здесь все совсем иначе.

— Я вижу и, поверьте, страшно заинтригован. Не хотите дать мне интервью за стаканчиком чего-нибудь?

— А разве вы не заметили табличку у двери в городской салун?

— «Вход воспрещен несовершеннолетним, цветным и Финнегану»? Я ее даже сфотографировал. Так это что, не шутка?

— Ни в коем случае. То есть зайти-то я, конечно, могу, но обслуживать меня там никто не будет.

— Тогда почему этот салун назван в вашу честь?

— Потому что с Солти-Спрингсом за всю его историю никогда ничего не происходило. Кроме меня. Видите ли, я не всегда был слугой закона. Лет десять назад я, так сказать, играл за другую команду.

— Как Джек Слейд[5].

— Вроде того. Когда я угодил за решетку, местные решили, что такая достопримечательность лучше, чем вообще никакой: по крайней мере, есть что рассказать приезжим и чем похвастаться перед соседями. Тем более что мне дали пожизненно, а это почти то же самое, как прикопать на семь футов в деревянном ящике. Дело прошлое, достояние истории, понимаете? Никто не рассчитывал, что я вернусь, да еще и с маршальской бляхой. Город воспринял это как личное оскорбление.

Дженкинс успел вытащить блокнот и теперь быстро покрывал его страницы стенографическими закорючками.

— Вы говорите, десять лет назад, маршал? Сколько вам тогда было? Восемнадцать?

— Девятнадцать. Я же говорю, в дате на памятнике ошибка.

— Значит, в девятнадцать лет вы уже завершили свою, э-э, карьеру. Сколько же вам было, когда вы ее начали?

— Лет шестнадцать, думаю.

— Как Билли Киду[6].

— Ну нет. Этому парню просто нравилось убивать. Я был ганфайтером, грабителем, но не убийцей.

— Вы родом из этих мест?

— Нет, я родился в Западной Вирджинии. Мой отец был шахтером. По крайней мере, так он утверждал, когда был трезв, что случалось нечасто. А в забое его, по-моему, вообще никто никогда не видел.

— Молли Магуайарс[7]?

— Если бы. Нет, просто горький пьяница. Мачеха брала стирку на дом и этим кормила всю семью, а нас в ней было восемь ртов, так что досыта мы никогда не ели, особенно старшие — мы-то ей были не родные. Зато лупил нас папаша будь здоров. Я сбежал из дома, когда мне было двенадцать. Бродяжничал, путешествовал в пустых товарных вагонах и в конце концов очутился на западе. Сначала перебивался попрошайничеством и воровством, а когда немного подрос, стал наниматься на поденную работу на фермах и ранчо.

— Но это было скучно, и со временем вы нашли более увлекательный способ снискать хлеб насущный?

— Не совсем. Честно говоря, работать ковбоем мне нравилось. В уголовники я попал случайно, по собственной глупости. Можно сказать, из-за любви.

Дженкинс лихорадочно строчил в своем блокноте.

— Продолжайте, маршал. Как звали леди?

— Сэнди. Только это была не леди, а лошадь. Чистокровная английская кобылка голубых кровей. Хозяин потратил бешеные деньги на то, чтобы одну из его племенных кобыл покрыл призер Кентуккийского дерби[8]. Конечно, он надеялся, что родится жеребчик, но и кобылка с такой родословной была очень неплохим вложением денег. Он рассчитывал сезон-другой выставлять ее на скачки, а через пару лет, когда ее цена хорошенько вырастет, пустить в развод. У нее были прекрасные стати, и выглядела она как самая настоящая картинка, но, когда пришла пора ее объезжать, выяснилось, что эта своенравная леди не терпит на своей спине ничего, даже попоны. Начинала брыкаться, поддавать задом, вертеться волчком на месте — объездчики так и летали по всему корралю. Целый год с ней возились, и все зря — к трем годам ее так и не смогли приучить ходить под седлом. Для нашего хозяина это было настоящей катастрофой: Сэнди упустила свой единственный шанс бежать в Кентуккийском дерби. Он так разозлился, что в сердцах пообещал продать ее на мясо — можете себе представить? Я едва не разрыдался, когда это услышал, и начал умолять его этого не делать. Теперь-то я понимаю, что он и не собирался — с ее родословной ее все равно можно было пустить на племя, и это принесло бы неплохие деньги. Но тогда я был сопливым мальчишкой-рэнглером, и мозгов у меня было не больше, чем у той же Сэнди. Хозяин сказал, что толку от нее все равно никакого и если я сумею ее объездить, то могу забирать себе. Конечно, он не думал, что мне это удастся, — просто хотел немного проучить зарвавшегося сопляка.

— И вы сумели сделать то, чего никто не мог? Сумели усидеть на этом бешеном животном, мистер Финнеган?

— Не сразу, но у меня это получилось. — Я скромно опустил ресницы. — На то, чтобы ее по-настоящему объездить, ушло несколько месяцев, я успел влюбиться в нее по уши и в мыслях действительно считал ее своей. Не знаю, каким местом я тогда думал. Дураку понятно, что никто не стал бы отдавать мальчишке дорогую породистую лошадь, пари там или не пари. Наверное, ничего бы не случилось, если бы она оставалась у хозяина на его ранчо и я продолжал бы с ней возиться. Но тут как раз подвернулся покупатель, который подыскивал себе скаковую лошадь, он дал за нее хорошую цену. Хозяин сразу ухватился за это предложение, а меня похвалил за работу и наградил десяткой сверх моего обычного жалования. Десятку я взял, сказал спасибо и в ту же ночь удрал, прихватив Сэнди. Я не считал себя вором — я был искренне убежден, что по совести Сэнди принадлежит мне. Но я понимал и то, что обратной дороги теперь у меня нет: не знаю, в курсе ли вы, мистер Дженкинс, но по эту сторону от Скалистых гор конокрадов вешают без разговоров, не тратя времени на то, чтобы собрать жюри присяжных. И я рассудил, что, раз уж мне все равно светит веревка, почему бы не повеселиться как следует.

— И как, получилось?

— На мой взгляд, вполне. Если хотите, поговорите об этом с шерифом Брауном. Для него это тоже были очень увлекательные три года.

— Так и сделаю, мистер Финнеган. А что произошло потом?

— Потом меня поймали. Если вы ходили в воскресную школу, то наверняка слышали, что это неизбежно. Порок всегда бывает наказан.

— Да, я знаю. Когда меня исключали из колледжа, ректор сказал торжественный спич на эту тему.

— А что вы натворили?

Дженкинс ухмыльнулся.

— Расскажу как-нибудь в другой раз, маршал. Знаете, мне понравился ваш городок. Я думаю, мы с вами еще встретимся.

— Хотите написать про меня в своей газете?

Он отозвался не сразу, хмурясь и покусывая губу.

— Видите ли, маршал, — протянул он наконец с сожалением. — То, что вы мне рассказали, конечно же, очень интересно. Но из этого ничего не выйдет, ни репортажа, ни передовицы. Пока, во всяком случае. Не хватает главного, какой-то изюминки. Вы видели, я записывал каждое ваше слово. У меня чутье на такие вещи, и я знаю — этот материал может стать моим звездным часом. Но не сейчас. Должно произойти что-то, что-то еще. И тогда это будет самая настоящая бомба! Можете мне поверить, я разбираюсь, — газета будет разлетаться, как горячие пирожки, придется допечатывать тираж!

Он говорил, постепенно распаляясь, и рыжие искорки в его глазах разгорались пламенем фанатичного пожара. Я поежился.

— Вы имеете в виду тот день, когда на памятнике выбьют последнюю цифру? Да уж, матерьяльчик будет что надо. Жаль, я не смогу этого оценить.

Дженкинс без смущения упер в меня оценивающий взгляд своих нагловатых зеленых глаз.

— Ничего личного, маршал, — сказал он, цинично улыбаясь. — Но некролог я для вас, пожалуй, набросаю заранее. Может пригодиться.