Личная война Патрика Финнегана

Глава 3 (ч.1)

На обустройство дома у меня ушло порядком времени и сил, и в Солти-Спрингсе я появился только через два дня, в воскресенье. На улицах было полно людей, и многие при виде меня останавливались и замолкали, провожая меня неодобрительным взглядом. Маршальскую бляху я как следует начистил, приколол к жилету так, чтобы она сразу бросалась в глаза, и радовался тому впечатлению, которое она производила на горожан: на нее глазели с еще большим возмущением, чем на меня самого. Купаясь в лучах всеобщего внимания, я подъехал к бакалейной лавке, привязал чубарого у коновязи и зашел внутрь.

— Полфунта «Булл Дерхема», Питерс, — сказал я хозяину, и тот, даже не глянув в мою сторону, мотнул головой.

— Табак закончился, Финнеган.

— И мешок муки. — Я кивнул на десятифунтовые белые мешки, сложенные за прилавком.

— Она вся испорчена — на нее пролился керосин. Муки тоже нет, Финнеган.

— Ну уж керосин-то, по крайней мере, есть?

— Весь вылился на муку. Финнеган, иди к черту, а? Не отнимай у меня времени. Нет у меня того, что тебе нужно.

— А когда будет?

— Никогда. Освободи помещение, Финнеган. Я занятой человек.

— Чем же это ты так занят, Питерс? — Я облокотился о стойку и начал сворачивать сигарету. — Раз уж у тебя все равно ни черта нет и торговать тебе нечем.

— Не твое дело, Финнеган. Проваливай.

— Ладно, ладно. — Я зажег сигарету, с удовольствием затянулся, потом неторопливо подошел к тому углу прилавка, на котором стояла табличка «Почта», и кивнул на нее: — Два конверта и марок на десять центов, Питерс.

Питерс, ухмыляясь, открыл было рот, но тут же закрыл. Ухмылка исчезла с его лица, и он, поджав губы, с оскорбленным видом уставился на меня.

— Давай же, Питерс, — подбодрил я его. — Скажи, что марок нет и конвертов тоже. Федеральная почтовая инспекция Соединенных Штатов[1] будет вне себя от восторга, там обожают такие штуки.

— Чтоб ты провалился, Финнеган, — буркнул Питерс и швырнул на прилавок два конверта и марки. — С тебя четырнадцать центов.

Я расплатился, забрал покупки и, прихватив один из почтовых каталогов «Монтгомери, Уорда и компании»[2], вышел наружу. Спешить было некуда, и я уселся на коновязи прямо перед лавкой и начал листать его. На углу улицы остановилась стайка мальчишек и принялась негромко переговариваться, бросая взгляды в мою сторону. Я продолжал изучать каталог, делая вид, что не замечаю их. Через несколько минут от стайки ребятишек отделился один — это был мой приятель Томми. Высоко вздернув веснушчатый нос и демонстративно не глядя по сторонам, он вихляющейся походочкой, держа руки в карманах, зашагал в мою сторону.

— Привет, Финнеган, — громко, чтобы его было слышно через дорогу, произнес он, останавливаясь передо мной. — Как дела?

Шушуканье смолкло. Мальчишки сгрудились плотней и полностью обратились в слух.

— Привет, Брэди, — отозвался я и пожал протянутую руку. С той стороны улицы донесся хоровой вздох благоговейного восхищения. — Неплохо. Как сам?

Томми неопределенно пожал плечами с видом утомленного жизнью бродяги. Это был момент его славы, и он наслаждался им по полной.

— Нормально, — сказал он наконец и забрался на коновязь рядом со мной. Какое-то время мы сидели рядом молча. Потом он полез в карман и извлек оттуда газетный кулек с арахисом.

— Хочешь орешков, Финнеган?

— Не откажусь, — с серьезным видом кивнул я. Томми протянул мне кулек, и мы по очереди неторопливо выуживали из него орехи, грызли их и сплевывали шелуху под ноги.

— Послушай, Финнеган, — произнес наконец Томми. — Давай как-нибудь еще разок постреляем вместе по банкам, а?

Я бросил незаметный взгляд на мальчишек на углу. Те, кажется, даже дышать перестали.

— Почему бы и нет, Брэди, — выдержав паузу, ответил я и добавил: — Заглядывай ко мне, когда будет свободное время. Знаешь старую хижину Джеффа Паркера?

— Ага, знаю, — солидно согласился он и спрыгнул с коновязи, провожаемый завистливыми взглядами товарищей. — Мне пора, Финнеган. Па зовет, надо грузить покупки.

Я обернулся в ту сторону, куда показывал Томми. Майк Брэди стоял рядом с нарядной, недавно покрашенной красной телегой с высокими решетчатыми бортами, в которую был запряжен небольшой серый конек. Встретившись со мной взглядом, он тут же отвернулся и поспешил внутрь лавки. Я пожал руку Томми на прощание и вновь углубился в изучение каталога.

— Благослови господь мистеров Монтгомери и Уорда, — пробормотал я себе под нос. Эти джентльмены предлагали заказать по почте практически все, что могло понадобиться человеку, и еще много сверх того. За вычетом скоропортящейся провизии я мог по сходной цене приобрести у них что угодно, в том числе и бакалейные товары, которыми торговал Питерс, и патроны к кольту, которые, как я сильно подозревал, в «Выборе Финнегана» мне продавать откажутся. А без свежего мяса и молока я как-нибудь обойдусь.

Я слез с коновязи, вернулся в лавку, прошел в почтовый угол и принялся заполнять бланк заказа. Питерс косился на меня с отвращением, но молчал — ему вовсе не улыбалось навлечь на себя гнев почтовой инспекции и потерять лицензию. Закончив с бланком, я вложил его в конверт, запечатал его, наклеил в углу двухцентовую марку и торжественно презентовал его Питерсу. Тот, не говоря ни слова, смахнул его в мешок с почтой и вновь повернулся к Майку Брэди, выкладывая перед ним на прилавок его покупки.

— Хорошо, что есть любители муки с запахом керосина, правда, Питерс? — жизнерадостно сказал я, кивая на них, но Питерс не поддержал моей попытки завязать разговор, и я вышел наружу и начал отвязывать чубарого от коновязи.

— Па, а Финнеган разве не поедет с нами? — звонко поинтересовался Томми у своего отца, уже забравшись на телегу. — Пат! Поедем к нам в гости?

— В другой раз, Томми, — отозвался я. — В другой раз. Не сегодня.

— Томми, поезжай вперед, — суховато произнес Майк Брэди. — Нам с Финнеганом надо кое о чем переговорить. Я вернусь домой сам, немного попозже.

Томми не заставил упрашивать себя — прицокнув языком, он подхлестнул вожжами серого конька, и тот бодро зарысил в сторону фермы Брэди.

— Пока, Пат! — выкрикнул он мне на прощание, и я отсалютовал, провожая его взглядом. Когда я обернулся, Майк Брэди уже стоял рядом со мной. Я взялся было левой рукой за рожок, чтобы забраться в седло, но он удержал меня за плечо.

— На пару слов, Пат, — хрипловато проговорил он. — Давай отойдем куда-нибудь.

— Лучше здесь, на виду у людей. — Я хмыкнул. — Боюсь оставаться с тобой наедине, знаешь ли. Убери руку. Что тебе нужно?

Он отозвался не сразу.

— Пат, — проговорил он наконец, не глядя мне в глаза. — За эти десять лет я скопил немного денег. Не бог весть сколько, но все же. Хотел прикупить земли, расширить ферму… Неважно. Пат… Я дам тебе пять тысяч долларов, если ты пообещаешь уехать… уехать из Солти-Спрингса навсегда.

Я взглянул ему в лицо. Он явно не шутил. Я промолчал.

— Семь тысяч? Это ведь неплохие деньги, Пат. С ними ты сможешь начать новую жизнь, завести свое дело. Купить ранчо — ты ведь всегда хотел иметь собственное ранчо, Пат, помнишь?

— Да, конечно. — Я сам не узнал собственного голоса — он прозвучал как-то хрипло и словно со стороны. — Но ты слишком щедр, Майк. В конце концов, тебе хватило и одной-единственной тысячи для того, чтобы начать новую жизнь и завести свое дело, верно? Правда, это было десять лет назад, и цены с тех пор могли подрасти…

Майк вздохнул.

— Пат… Я виноват перед тобой, я знаю. Но того, что произошло, уже не изменить. Уезжай, а? Так будет лучше для всех, правда.

Я молчал.

— Десять тысяч? Пат, это все, что у меня есть, честное слово. Пожалуйста, Пат. Прошу тебя.

Я обвел взглядом улицу. Она была такой же, как десять лет назад, — в маленьких городках время течет очень медленно. Если бы не незнакомые лица детворы, можно было бы подумать, что эти десять лет мне просто приснились. По улице гуляли люди в нарядной воскресной одежде, по ярко-синему небу плыли аккуратные белые облачка, светило солнце, дул легкий ветерок. А на душе у меня было так мерзко, что не описать словами.

— Майк. Как ты думаешь, что я тебе отвечу?

Мне казалось, что я произнес это очень спокойно, даже вежливо, но Майк почему-то поежился.

— Значит, ты отказываешься, Пат? Пат, очень тебя прошу, подумай еще раз. Это ведь хорошие деньги. Ты сможешь вести спокойную, нормальную жизнь, тебе даже работать не придется. Ты сможешь жениться, завести семью…

— Заткнись. — Меня трясло от гнева и омерзения. — На нас смотрят приятели твоего сына. Только поэтому я говорю с тобой, вместо того чтобы просто дать тебе в морду, Майкл Брэди. Убирайся отсюда… и постарайся не попадаться мне на глаза. Как и Билл Браун, я вовсе не желаю, чтобы твой мальчишка рос сиротой.

Майк отшатнулся от меня. Его лицо закаменело.

— Послушай, Пат… — медленно произнес он уже совсем другим тоном. — Я не хочу воевать с тобой. Видит бог, я и так причинил тебе достаточно зла. Но если Томми узнает… узнает, что…

— Узнает, что его отец — предатель и продажная шкура? Он бы расстроился, верно? После всех этих рассказов про Финнегана, твоего лучшего друга? Майк, тот цирк с моим арестом, когда помощник шерифа держал вас на мушке, — он ведь был не столько для меня, сколько для твоего сына? Вы-то с Энни, конечно, знали, что ружье не заряжено. Но для бедняги Томми это все было всерьез. Ты, должно быть, бреешься на ощупь, Майк, — не может же тебя не тошнить от самого себя всякий раз, когда ты взглянешь в зеркало. Иди к дьяволу. С тобой даже разговаривать противно.

Я отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Майк не стал окликать меня. Я забрался в седло и тронул шпорами бока коня.

Я еще не успел выехать из города, когда мое внимание привлек шум, доносившийся с одной из боковых улиц. Я свернул туда. Там сгрудилась небольшая, человек в пятнадцать, толпа — преимущественно взрослые мужчины. Они возбужденно гомонили, размахивая руками, и сперва мне показалось, что дело идет к драке, но потом я увидел, что двое держат за руки третьего — подростка лет тринадцати или четырнадцати, лохматого и оборванного, — а он вырывается, молча, ожесточенно и безуспешно. У его ног в дорожной пыли лежала курица со свернутой шеей. Я подъехал ближе и некоторое время наблюдал, как мальчишку подтаскивают к коновязи и, поставив на колени, прикручивают к ней за руки. Потом я громко откашлялся и, дождавшись, когда все лица повернутся ко мне, приподнял шляпу.

— Добрый день, джентльмены, — вежливо произнес я, кивая на чумазого пленника. — У меня такое впечатление, что здесь планируется самосуд.

— Проваливай, Финнеган, — посоветовали мне из толпы. Я сощурился.

— Кто это сказал?

Люди притихли.

— Пусть тот, кто это сказал, выйдет из толпы и повторит мне это в лицо.

Ответом мне было молчание. Я обвел взглядом насупившихся, недовольных людей, и каждый, встречаясь со мной глазами, спешил их отвести.

— Вот так-то. — Я слез с седла и подошел ближе. — Что здесь происходит?

— А так непонятно, что ли? — огрызнулся один из них, крепкий рыжебородый мужчина в красной клетчатой рубахе с закатанными рукавами, обнажавшими до локтя мощные волосатые руки. — Воришку поймали. Чертовы бродяги, никакого житья от них нет, всех кур перетаскали! Только отвернешься…

Он поддел носком сапога печальную кучку перьев и выругался.

— Ну, этот-то надолго вкус к чужой курятине растеряет, — проворчал кто-то. — И другим объяснит, чтобы обходили твою ферму стороной, Ли Томпсон!

Толпа поддержала его возгласами праведного негодования. Я сочувственно покачал головой.

— Увы, дорогие сограждане, но я вынужден охладить ваш энтузиазм. Как бы ни было возмутительно данное преступление, я не могу позволить вам учинить расправу над его виновником. Это противозаконно.

Я аккуратно протер рукавом маршальский значок. Толпа ошарашенно молчала. Первым опомнился могучий Ли Томпсон.

— Ты издеваешься, что ли, Финнеган?! — зычно рявкнул он. — По-твоему, мы должны ему руку пожать, извиниться и отпустить с миром?!

— Вор заступается за вора! — поддержал его кто-то, благоразумно скрываясь за чужой спиной. — Почуял своего!

— Проваливай отсюда, Финнеган! А не то мы…

— А не то что? — холодно сказал я, выуживая из кобуры револьвер. Негромкое щелканье курка подействовало на толпу отрезвляюще. Воцарилось напряженное молчание.

— Мелкое воровство, бродяжничество, — сказал я наконец, когда счел паузу достаточной. — Наказывается штрафом или арестом. О штрафе здесь, судя по всему, речь не идет. Значит, арест. Отвяжите его. Я отведу его в участок. Если кто-то этим недоволен — можете написать жалобу моему начальству. В Вашингтон. Если же кто-нибудь попробует помешать мне силой…

Я выразительно пожал плечами. Толпа явно приуныла.

— Ли Томпсон, отвяжи его. — Я указал на пленника дулом пистолета. — Остальные могут расходиться.

Но они не спешили повиноваться, недовольно сверля меня взглядом и переминаясь с ноги на ногу.

— Почем нам знать, что ты его не отпустишь на все четыре стороны, стоит нам разойтись? — подозрительно поинтересовался кто-то. Я хмыкнул.

— Можете проводить меня до участка и лично убедиться в том, что я сдам его на руки шерифу.

— Так и сделаем, — угрюмо проговорил Томпсон. — И если он попытается сбежать…

— Если он попытается сбежать — будет пристрелен при попытке к бегству, — заверил я его. — А если кто-то из вас попытается его отбить, чтобы продолжить начатое, — я пристрелю их за нападение на федерального служащего при исполнении, и спокойно спать по ночам мне это не помешает. Не забудьте свою курицу, мистер Томпсон.

Наша процессия торжественно пересекла город и остановилась перед полицейским участком. Шериф вышел на крыльцо и с изумлением уставился на рыжего великана Томпсона с дохлой курицей подмышкой, босоногого пыльного оборванца и почетный эскорт из десятка горожан.

— Что здесь происходит? — Потом его взгляд упал на меня, и он с отвращением сплюнул себе под ноги. — Финнеган. Конечно. Как же без тебя.

— Бдительные граждане поймали вора, Браун, — объяснил я, указывая на пленника. — Негодяй украл курицу у мистера Томпсона, но был схвачен с поличным.

— Ну и зачем было тащить его сюда? — брюзгливо осведомился шериф. — С каких это пор вы не можете сами разобраться с такой ерундой?

— С тех пор, как я вернулся в город, Браун. Помнишь? Все строго по закону. Никакого самосуда. Преступник арестован и отправлен за решетку. Разве это не замечательно?

Браун выругался сквозь зубы и скрылся за дверью участка. Я, придерживая пленника за плечо, шагнул за ним. Остальные, следом за нами набившись в небольшое помещение, словно сельди в бочку, ревниво следили за тем, как Браун обыскивает мальчишку, а потом запирает его в камеру, и только после этого соизволили покинуть участок — все, кроме Томпсона с его курицей.

— Ну что, доволен, Финнеган? — Шериф раздраженно бросил ключи на стол. — Теперь городу по твоей милости два месяца придется кормить этого бездельника за свой счет.

— Какой ужас, — сказал я. — Вы же разоритесь. О чем я только думал! Миска тюремной баланды трижды в день — это ведь не шутки. Придется объявлять подписку среди горожан и молиться господу богу, чтобы удалось наскрести нужную сумму.

— Конечно, Финнеган, ведь это не твои деньги, — едко сказал Браун. — Своими бы ты так легко не разбрасывался.

Я проигнорировал его и, высунувшись в окно, махнул рукой джентльмену с докторским чемоданчиком, который беседовал с пожилой дамой рядом со входом в бакалейную лавку.

— Доктор Коллинс! Не могли бы вы подойти на минуточку?

Доктор поклонился женщине и, приподняв на прощание котелок, направился в нашу сторону.

— Вам требуются мои услуги, мистер Финнеган? — с прохладцей осведомился он, войдя в участок.

Я с любопытством посмотрел на него.

— А что, вы бы согласились меня лечить, док?

Доктор поджал губы.

— Я врач, мистер Финнеган, — сухо заметил он. — Профессиональная этика запрещает мне отказывать в медицинской помощи кому бы то ни было. Даже вам.

— А-а, я что-то такое слышал. Клятва гипокрита[3], верно?

Доктор вспыхнул и подозрительно уставился на меня. Я встретил его взгляд с самым невинным видом, на который только был способен.

— Гиппократа, — сухо поправил он.

— Простите, док. Я-то в колледжах не обучался. Нет, вынужден вас разочаровать — со мной все в порядке. Я хочу, чтобы вы осмотрели вот его. — Я кивнул на решетку камеры.

— Решил все-таки обанкротить город, да, Финнеган? — саркастически осведомился шериф. — Может, ты для него еще цирюльника позовешь, и сапожника с портным? И — и кондитера выпишешь с восточного побережья?

— Иди к дьяволу, Браун. Я заплачу сам. Я не Солти-Спрингс, меня пара долларов не разорит.

Доктор занялся арестованным. Запахло йодоформом. Я присел на краешек стола и начал сворачивать сигарету. Томпсон враждебно поглядывал то на меня, то на доктора, нетерпеливо ерзая на месте. Наконец доктор вышел из-за решетки, запер ее за собой и принялся мыть руки в маленьком фаянсовом умывальнике.

— Ну что там с парнишкой, док? — поинтересовался я у него. Доктор пожал плечами.

— Ничего неожиданного, мистер Финнеган. Малокровие на фоне систематического недоедания. Предрасположенность к легочному туберкулезу. Трещины седьмого и восьмого ребра с правой стороны. Легочное кровотечение, легкое. Гематомы, ссадины. Признаков инфекционных заболеваний нет. Я обработал раны и наложил повязку на грудную клетку.

— То есть ему сначала переломали ребра, а потом решили добавить кнутом, — подытожил я. — Чтобы он точно захлебнулся в собственной крови. Неплохо, Томпсон, неплохо. Дай-ка сюда.

Я взял у него курицу и взвесил на руке.

— Фунтов на пять потянет. Где-то доллар с четвертью. Деньги немалые, Томпсон, думаю, присяжные тебя оправдают. Тут любой будет готов убивать!

Томпсон поежился.

— Что ты несешь, Финнеган. Никто не собирался его убивать. Немного проучить, чтобы не зарился на чужое…

— Угу, проучить. Тщедушного мальчишку, кнутом из бычьей сыромяти. А сломанные ребра? Ногами били?

— Да нет же! Мы его пальцем не тронули! Клянусь! Мы не успели. Мы его только-только схватили, и сразу же появился ты.

— Ну да, ну да… Док, что скажете? Могли по ребрам вашего пациента прогуляться сапоги мистера Томпсона?

Все присутствующие, включая самого Томпсона, уставились на его сапоги.

— Не думаю, — после короткой паузы сказал доктор Коллинс. — Гематомы не очень свежие, им три или четыре дня. Не думаю, что мистер Томпсон имеет к ним какое-либо отношение.

— Ясно. Спасибо, док. Держите.

Я расплатился, и он вышел, сухо поклонившись на прощание.

— Я не хотел никого убивать, — нервно повторил Томпсон, облизнув губы. — И калечить тоже не хотел. Я же не знал, что ему уже и так досталось. Браун, ты ведь меня знаешь! Скажи Финнегану…

— Я тебя знаю, Томпсон, я прекрасно знаю вас обоих, — буркнул шериф. — Финнегану наплевать на этого щенка. Он просто ненавидит наш город, вот и пакостит его жителям как может. Никто не собирается тебя арестовывать, Томпсон, успокойся. Даже у Финнегана руки коротки. Ни один судья не подпишет ему ордер из-за такой ерунды.

— Ты меня раскусил, Браун, — заметил я. — Мистер Томпсон, можете быть свободны. В будущем воздержитесь от самостоятельной расправы с преступниками, если не желаете угодить за решетку сами.

Я протянул ему курицу, он забрал ее, угрюмо зыркнул на меня исподлобья и вышел, хмурясь и беззвучно шевеля губами. Я дождался, пока за ним закроется дверь, порылся в кармане, выудил пару пятидолларовых монет, положил на стол и подвинул их к шерифу. Тот хмыкнул.

— Это что? Взятка?

— Вроде того. Подкорми мальчишку, а, Браун? На него и впрямь посмотреть страшно.

— С чего это ты вдруг так расщедрился, Финнеган?

— Тебе самому его не жаль? Он ведь ровесник твоему сыну.

— Если бы мой Джо посмел украсть хотя бы куриное яйцо, я бы собственными руками спустил с него шкуру, не дожидаясь, пока это сделают другие. Тебе не понять, Финнеган.

— Да где уж мне. Деньги-то возьми.

— Иди к дьяволу. Без твоих подачек обойдемся. Ты что, всерьез решил, что я собрался морить его голодом?

— Можешь не изображать оскорбленное достоинство, Браун, не перед избирателями выступаешь. Ты говорил, что вы здесь хорошо знаете мне цену? Так вот, я тоже прекрасно знаю, чего вы все стоите, вы и ваш гнилой городишко. Я бы вам не то что голодного подростка — бродячего кота не доверил бы. Если Томпсон и остальные не убили этого несчастного ребенка на месте, то лишь потому, что хоронить его пришлось бы за общественный счет.

— Будь уверен, Финнеган, на твоих похоронах мы экономить не станем. Устроим настоящий праздник, с фейерверком, духовым оркестром и бесплатным угощением.

— Долго ждать придется, Браун, — легкомысленно сказал я и, не прощаясь, выскользнул наружу. Деньги остались лежать на столе.