Людовик XV и его двор. Часть вторая

XXVIII

Политика Франции с 1610 по 1754 годы. — Потери Австрийского дома. — Замыслы Филиппа II. — Они терпят провал в Англии и во Франции. — Генрих III. — Генрих IV. — Образ действий Марии Медичи. — Ее изгнание. — Ее смерть. — Людовик XIV. — Людовик XV. — Императрица Мария Терезия. — Австрийский альянс. — Господин де Берни. — Король. — Дофин. — Господин де Шуазёль. — Мария Антуанетта. — Наполеон. — Духовное состояние Франции. — Королевская власть. — Знать. — Куртизанки. — Олений парк. — Письмо кавалера ордена Святого Людовика. — Острота г-на д'Эстре. — Госпожа де Грамон. — Госпожа де Тансен. — Принцесса Аделаида. — Господа де Ришелье, де Бриссак, де Ноайль. — Титулы. — Госпожа Божон. — Госпожа де Шон. — Брачные союзы дворян. — Дворянин-шлейфоносец. — Духовенство. — Нравы куртизанок. — Мадемуазель Софи Арну и г-н Терре. — Актрисы Рокур, Дюте, Ла Герр, Гранвиль. — Литература.

Со времен Генриха IV и вплоть до г-жи де Помпадур, то есть с 1610 по 1754 годы, Франция сохраняла с такой же заботой, с какой в Древнем Риме сохраняли огонь на алтаре Весты, направленную на ослабление Австрийского дома дипломатическую политику, начатую Генрихом IV и продолженную Ришелье, Мазарини и Людовиком XIV.

И в самом деле, Австрийский дом, во времена Карла V заявлявший, что солнце не заходит над его громадными владениями, утратил Руссильон, Бургундию, Эльзас, Франш-Конте, Артуа, Эно, Камбрези, Испанию, Неаполь, Лотарингию, Барруа, Силезию и Вест-Индию.

Кто же все это отнял у нее? Это сделала Франция, действуя в собственных интересах, в интересах своих государей или своих союзников.

И потому два этих королевства должны были испытывать стойкую ненависть друг к другу, особенно если учесть, каким образом Австрия мстила, мстит и будет мстить за себя.

Филипп II задумывает сделать из Испании, Франции, Англии и Австрии то, что он называет христианской монархией; ради этого он женится на кровавой Марии, дочери Генриха VIII, и содержит на жалованье Лигу во Франции. В Англии он терпит провал, не сумев короноваться королем Великобритании. Во Франции от тоже терпит провал, ибо Генрих III намеревается вести переговоры с Генрихом Наваррским.

Молодой лигист по имени Жак Клеман убивает Генриха III.

Остается Генрих IV, но Генрих IV протестант и Генрих IV не держит в своих руках Париж. Однако Генрих IV переходит в католичество, Париж капитулирует, и Генрих IV становится королем Франции.

Лигисты трижды безуспешно пытаются убить победителя в битвах при Арке и Иври. Наконец, в тот момент, когда Генрих IV задумал создать лигу против Габсбургов, в тот момент, когда он замышляет поход в Юлих, утраченный Австрией, нож Равальяка валит его, залитого кровью, в объятия герцога д'Эпернона, на которого, наряду с Марией Медичи, дочерью австриячки, ложится обвинение в причастности к его смерти.

Сколько же стоила Филиппу II эта лига, которую он на протяжении двадцати лет содержал во Франции? Бумаги, которые найдут после смерти испанского короля в его личном портфеле, ответят вам на этот вопрос: пятьсот четырнадцать миллионов золотом! Но вот Генрих IV умирает, и что же делает его вдова? Она увольняет Сюлли, разбазаривает двадцать четыре миллиона, которые ее муж запрятал в Бастилии и Арсенале, выдает свою дочь замуж за короля Испании и женит своего сына на Анне Австрийской. И вот тогда восстает весь прежний двор Генриха IV, и первым это делает Людовик XIII. На совете в Лувре принимают решение продолжить политику Генриха IV, и Мария Медичи, изгнанная беспощадным Ришелье и беспечным Людовиком XIII, вскоре умрет в Кёльне, в доме своего художника Рубенса.

Это урок для жены Людовика XIV. Вместо того чтобы пускаться в интриги, подобно Марии Медичи, или изливаться в жалобах, подобно Анне Австрийской, Мария Тереза становится печальной, смиренной, молчаливой, и, в продолжение всего царствования великого короля, Испания является чуть ли не французской провинцией.

Вплоть до 1756 года Людовик XV продолжал политику, унаследованную от прадеда. Именно он при помощи Испании отбирает у Австрии Неаполитанское королевство и помогает Фридриху отторгнуть от нее Силезию, которую позднее будет тщетно пытаться отнять у него.

И вот тогда Мария Терезия, уже не знавшая, как она писала герцогине Лотарингской, останется ли у нее хоть один город, где могли бы пройти ее роды, унижается до лести г-же де Помпадур; вот тогда она начинает называть кузиной ту, которую Фридрих называет Юбкой II; вот тогда она делает г-на де Шуазёля герцогом, а аббата де Берни — кардиналом.

Мы вступаем в союз с Австрией, что приводит нас к Семилетней войне и к потере двухсот тысяч людей, восьмисот миллионов ливров, наших владений в Индии и территории протяженностью в полторы тысячи льё в Канаде.

После этого кардинал де Берни осознает свою ошибку; Людовик XV пребывает в нерешительности; дофин открыто выступает против союза с Австрией.

Кардинала де Берни отправляют в ссылку; Людовик XV чудом избегает удара ножом, который держит в руках Дамьен; дофин умирает от яда.

В конечном счете политика г-на де Шуазёля берет верх, и альянс с Австрией укрепляется посредством брачного союза Марии Антуанетты с дофином.

В это время один лишь Господь Бог знал, во что должен был обойтись этот альянс Франции и ее королю.

Вероятно, у Наполеона случилось какое-то помутнение в глазах, когда сорок лет спустя он в свой черед взял в жены дочь цезарей и ценой потери своей популярности в 1810 году и своего трона в 1814 году приобрел приятную возможность сказать: «Мой бедный дядюшка Людовик Шестнадцатый!»

Вот такой была в политическом отношении Франция, утратившая свои владения в Индии и свои владения в Америке.

Ну а теперь скажем о том, какой она была в духовном отношении.

В этом плане дело обстояло так: король, знать и духовенство уничтожили нравственность, философы уничтожили религию.

Людовик XV подал пример любовных связей низкого пошиба; до него короли Франции думали об уважении к себе, выбирая любовниц.

Любовницами Генриха IV были Габриель д’Эстре, маркиза де Верней, Шарлотта де Монморанси.

Любовницами Людовика XIV — мадемуазель де Лавальер, г-жа де Монтеспан, г-жа де Ментенон.

Людовик XV начинал так же, как они; но от герцогини де Шатору он перешел к г-же д’Этьоль, а от г-жи д'Этьоль — к Жанне Вобернье.

Несчастная Франция, отданная в руки таких особ, как Помпадур и дю Барри!

Вот послушайте, какую эпитафию народ сочинил своему королю:

Посмотрим теперь, в каком состоянии пребывает знать. Да, она еще насчитывает сорок три кресла герцогов-пэров в Парижском парламенте. Одни только Ришелье имеют там три таких кресла: Ришелье, Фронсак и д'Эгийон; Роганы — тоже три: Монбазон, Шабо и Субиз; Шеврёзы — два: Люин и Шон. Но как поддерживают они свой ранг, эти последние наследники великих родов Франции? Они женятся на дочерях финансистов. Это называлось унавозить свои земли. Или же бросаются в коммерцию. Можно вспомнить о происходивших в годы Регентства тяжбах герцога де Ла Форса, имевшего три бакалейные лавки. Граф де Лораге был фабрикантом фарфора; герцог де Шуазёль торговал портупеями и шлемами; г-н де Майбуа держал лесной склад, а г-н де Гемене поступил и того лучше: он обанкротился.

Однако при этом они содержали куртизанок, которые обходились по тысяче луидоров в месяц; усыпали бриллиантами известных актрис и имели удовольствие слышать, как в лицо им распевают песенку:

Более того, главный упрек, который знать бросала Людовику XV, состоял вовсе не в том, что он брал себе в любовницы женщин из мещанской среды, девушек из простонародья и даже публичных девок, а в том, что он не брал себе любовниц из благородных семейств и тем самым лишал ее исключительного права, которое, как она полагала, ей принадлежало.

И потому, когда стало известно о создании Оленьего парка, со всех сторон посыпались просьбы от матерей и отцов, расхваливавших своих дочерей, и от братьев, расхваливавших своих сестер. У вас это вызывает сомнение, не правда ли?

Тогда прочтите письмо некоего кавалера ордена Святого Людовика; оно сохранилось до нашего времени все в тех же архивах полиции. Этот любопытный документ даст представление о степени разложения тогдашнего общества лучше, чем все то, что мы могли бы сказать по данному поводу.

Письмо адресовано лично г-ну Беррье: вы ведь еще помните г-на Беррье, бывшего министра?

Да и в самом деле, почему бы этому славному человеку не предложить королю свою дочь? Ведь сказал же как-то раз Людовику XV один из господ д’Эстре:

— Государь, утверждают, что король возжелал мою сноху. Если это так, я надеюсь, что он не нанесет мне оскорбления, взяв в качестве посредника кого-нибудь другого, а не меня?

Откуда, по вашему мнению, проистекала великая ненависть г-жи дю Барри к г-ну де Шуазёлю?

Дело в том, что г-н де Шуазёль, побывав любовником своей сестры, г-жи де Грамон, пожелал затем сделать г-жу де Грамон любовницей короля.

И разве д'Аламбер, этот герой «Энциклопедии», подкидыш, найденный на ступенях церкви Сен-Жан-ле-Рон, не был сыном г-жи де Тансен, канониссы, и, вероятно, ее брата, кардинала де Тансена?

Ну и, наконец, разве не было на свете некоего графа Луи де Нарбонна, который состоял в свите принцессы Аделаиды и, как утверждали, мог называть Людовика XV своим отцом и своим дедом?

Мы говорили о создании Оленьего парка; согласно расчетам, там в продолжение десяти лет побывало около тысячи девушек из всех классов, всех сословий.

Во что они обошлись государству, можно увидеть в статьях экономистов.

Так остались ли среди всей этой знати люди, имевшие хоть какое-нибудь достоинство?

Их можно пересчитать по пальцам; это:

герцог де Ришелье, храбрец, внесший, однако, своим распутством большой личный вклад в упадок нравственности той эпохи;

маршал де Бриссак, отличавшийся духом древнего рыцарства, видевший, к какой пропасти все идет и утверждавший, что канцлер Мопу уничтожает у нас монархию;

герцог де Ноайль, имевший привилегию говорить покойному королю самую суровую правду;

и, наконец, герцог де Дюрас и принц де Бово, которые незадолго до этого предпочли утратить свои губернаторские должности, но не поддерживать политику канцлера, и выступили против роспуска прежнего Парламента.

Послушайте, кстати, как Вольтер высказывается о царедворцах, которые

Под знатью, само собой разумеется, мы понимаем высшую знать, то есть дворян, известных своими воинскими званиями или придворными должностями; все те, что относились к судейскому сословию, даже если бы их дворянство восходило к сотворению мира, не могут быть зачислены в этот класс; судейские крючки ни в коем случае не могли обедать за одним столом с принцами крови, а их жены не могли быть представлены ко двору.

Любой пехотный лейтенант, если только он был дворянин, имел право пройти куда угодно впереди канцлера Франции.

Что же касается титулов маркиза, графа, виконта и барона, то они уже ровным счетом ничего не значили; титул вовсе не делал человека знатным, ибо все присваивали себе титулы самым бессовестным образом. Вот пример:

И кто же такой метр Никола Божон? Разбогатевший финансист. Аббат Терре, умевший извлекать выгоду из всего, нашел средство извлекать выгоду и из подобного тщеславия.

Вечно озабоченный тем, как увеличить налоги и повысить сбор подушной подати в Париже, он приказал сборщикам налогов облагать людей сбором не по их капиталам, а по их титулам. Все самозванные маркизы, графы, виконты и бароны были обложены таким же сбором, как и настоящие бароны, виконты, графы и маркизы. Три дня спустя конторы откупщиков были заполнены исключительно людьми, пришедшими отречься от своих титулов и просить о пощаде, но все было тщетно; они были внесены в податные списки и с тех пор могли предъявлять эти налоговые выплаты в качестве одного из доказательств своего дворянства.

Мы уже упоминали остроту маркиза де Шона, сказавшему своему сыну, который отказался жениться на дочери сьера Боннье, человека ничтожного, но невероятно богатого:

— Вы делаете ошибку, сын мой: разоренные земли тучнеют от навоза.

Вот почему к тому времени, к которому мы подошли, то есть к 1774 году, неравные браки стали явлением настолько распространенным, что не было, вероятно, уже ни одной семьи, сыновья которой могли бы стать мальтийскими рыцарями, не получая на то папского разрешения.

Граф д'Эрувиль женился на мадемуазель Лолотте, любовнице английского посла графа Албемарля.

Маркиз де Монтье женился на мадемуазель де Варенн, воспитаннице г-жи Пари, одной из известнейших парижских сводниц.

Один дворянин, настоящий дворянин, представитель самой благородной и самой старинной знати, маркиз де Ланжак, женился на г-же Саббатини, любовнице герцога де Ла Врийера, при непременном условии, что он никогда не притронется к ней.

Наконец, мы видели, как Гийом дю Барри женился на мадемуазель Ланж, чтобы сделать ее титулованной любовницей Людовика XV.

Воинская честь потеряла престиж в той же степени. Граф де Ла Люцерн и г-н де Ла Можери затевают судебную тяжбу, обвиняя друг друга в желании убить противника, но от дуэли решительно воздерживаются.

Граф де Майбуа получает должность главного управляющего военным ведомством в награду за то, что скандальная судебная тяжба, подробности которой можно найти во всех газетах того времени, доказывает совершенную им государственную измену.

Граф де Ланжак становится кавалером ордена Святого Людовика, хотя и не отслужил необходимого для получения этой награды срока, по той причине, что сьер Герен, хирург принца Конти, оскорбил его, выходя из Оперы, а он поостерегся оскорбить его в ответ.

Другой кавалер ордена Святого Людовика носит шлейф за кардиналом де Люином.

История не сохранила нам его имени, но она сберегла для нас остроту маркиза де Конфлана. Однажды маркиз начинает громко возмущаться против обычая, в соответствии с которым кардинал может заставить дворянина носить шлейф его платья.

— Но вы-то должны знать, маркиз, что такой обычай существует, — отвечает ему кардинал де Люин, — ведь у меня когда-то был в качестве дворянина-шлейфоносца один Конфлан.

— Это возможно, — соглашается маркиз, — в нашей семье всегда бывали бедняги, которым, чтобы выжить, приходилось тянуть черта за хвост.

Что же касается духовенства, то оно исповедовало безбожие и поощряло разврат. Поскольку все высшие церковные должности приберегались для знати, духовенство подражало ей в распутстве. Аббат де Бове, с таким блеском и таким мужеством произносивший в присутствии короля великопостную проповедь, не имел возможности получить епископский сан, ибо был сыном шляпника (позднее он все же стал епископом Сенезским), в то время как г-н де Ла Рош-Эмон был без всяких затруднений сделан кардиналом, хотя он сожительствовал с женщиной, сделавшей его отцом семерых детей. Кардинал де Берни начинал с того, что был весьма светским аббатом и весьма легкомысленным поэтом. Известно, что он преуспел, став угодником г-жи де Помпадур. Господин де Монтазе, архиепископ Лионский, который в качестве примаса Галлии провел преобразование Парижского архиепископства, открыто жил с герцогиней Мазарини. Архиепископ Тулузский, Бриенн, с которым мы снова встретимся позднее, был безбожником или что-то вроде того. Епископ Санлисский, академик, никогда ничего не написавший и не прочитавший, даже собственные пастырские послания, сделал карьеру благодаря г-же дю Барри, подобно тому как г-н де Берни возвысился благодаря г-же де Помпадур. Принц Луи де Роган, коадъютор епископа Страсбургского, будущий главный актер драмы с ожерельем королевы, был удален из Парижа, поскольку замыслил похвальный план переспать последовательно со всеми парижскими девками, несомненно с целью их исправления, и план этот уже был наполовину исполнен, как вдруг его прервали на полпути. Господин Дено, епископ Верденский, бывший епископ Реннский, похвалялся тем, что за время заседаний провинциальных штатов в Нанте поимел сто пятьдесят юных девиц, обладавших тем редким талисманом, с помощью которого Жанна д'Арк изгнала англичан. Более того, он похвалялся тем, что наставил рога всем членам Реннского парламента, имевшим хорошеньких жен, поскольку, по его словам, это был единственный способ, которым человек его звания мог отомстить судейским.

Епископ Орлеанский, напомним, был известен тем, что ведал листом церковных бенефициев, которым, на самом деле, распоряжалась мадемуазель Гимар; это дало повод мадемуазель Софи Арну сказать:

— С чего бы этому шелковичному червю Гимар быть таким тощим, кормясь на таком сочном листе?

Более того, он имел любовницей собственную племянницу. И потому в 1764 году распевали во все горло язвительную песенку:

Ну а епископ Ваннский, г-н Амело, обладал всеми возможными склонностями.

Со своей стороны, знатные дамы тоже не оставались позади. Одни, находя, подобно г-же де Ришелье, что у вельмож недостает энергии, брали в любовники конюшего или какого-нибудь другого слугу своего мужа. Другие вербовали любовников в театре и приводили к себе актеров, не давая им времени переодеться и снять румяна.

— Что подумали бы мои предки, увидев меня в объятиях комедианта? — воскликнула некая благородная дама, приходя в себя в объятиях актера Барона.

— О, об этом очень легко догадаться, — ответил он. — Они подумали бы, что вы шлюха.

В те времена часто говорили: «Ворует, как герцогиня».

Среди куртизанок, забавлявших все это испорченное общество, первой, как по своему значению, так и по алфавитному порядку, была мадемуазель Арну, ради которой граф де Лораге совершил столько безумств; ее отличали вытянутое худое лицо, некрасивый рот, крупные обнаженные зубы, темная и жирная кожа, но восхитительные глаза; как у актрисы у нее был не очень сильный голос, но играла она изумительно, со всей страстью, и обладала дьявольским остроумием: говоря о трех своих подругах, мадемуазель Шатовьё, мадемуазель Шатонёф и мадемуазель Шатофор, она заявляла: «Все они — шато-шаталки»; своей товарке мадемуазель Вестрис, итальянке и мастерице на все руки, которая сама никогда не беременела, а ее корила за постоянные беременности, она отвечала: «Что поделаешь, милочка! Мышь, у которой всего одна норка, легко поймать!»; однажды, в тот момент, когда из фойе Оперы выгоняли огромную собаку, непонятно каким образом проникшую туда, она сказала своей подруге мадемуазель Дюплан, находившейся на содержании у какого-то мясника: «Поберегись, Дюплан! Мне кажется, что обижают посыльного твоего любовника!»; в то время, какое мы описываем, она взяла в сердечные любовники молодого архитектора и, отвечая тем из своих товарок, что упрекали ее за столь скромный выбор, говорила: «Что поделаешь! Столько людей пытались разрушить мою репутацию, что я вынуждена была взять кого-нибудь, кто мог бы ее восстановить»; взяв в мимолетные любовницы мадемуазель Виржини, юную певицу, дебютировавшую тогда в Опере…

У вас возникли сомнения? Ну что ж! Читайте. У нас есть все доказательства. Эта подробность взята из «Записок Башомона», том VII, стр. 188:

Порой мадемуазель Арну покушалась на особ более высокого ранга, чем ее товарки. 4 января 1774 года она написала следующее письмо аббату Терре:

Аббат Терре ответил ей:

Мадемуазель Рокур предавалась лесбийскому разврату еще откровеннее, чем мадемуазель Софи Арну. Она учредила орден Весты и стала его верховной жрицей. Этот орден, состоявший из женщин, на одной из своих церемоний поклялся в вечной ненависти к мужчинам. Правда, клятва эта не всегда точно соблюдалась, даже верховной жрицей, свидетельством чему служит еще один абзац из «Записок Башомона»:

Мадемуазель Рокур открыто сожительствовала с г-жой П***. Госпожа П*** имела от своего первого брака сына, называвшего мадемуазель Рокур папой.

Мадемуазель Ла Герр, о которой шла речь в песенке, приведенной нами выше, была еще более решительной и смелой; красотка обладала круглым и румяным, словно роза, личиком, и с ней, или ради нее — как установил умирающий Малерб, можно выразиться и так и этак, — герцог де Буйон промотал восемьсот тысяч франков за три месяца.

Мадемуазель Дюте имела столь же громкую славу к концу года 1774-го от Рождества Христова. Вероятно, никакое описание ее примет не будет точнее того, что мы отыскали в шуточной заметке под названием «Диковинки Сен-Жерменской ярмарки»:

Господин де Дюрфор, как это понятно из песенки, был любителем, который на время обладал правом заставлять механизм № 6 двигаться.

Мадемуазель Дюте вначале была обычной танцовщицей кордебалета и звалась Розали; своим успехом она была обязана счастливому обстоятельству: герцог Орлеанский выбрал ее для того, чтобы она дала брачные уроки его сыну герцогу Шартрскому, Филиппу Эгалите в годы Революции. Удовлетворенный тем, как она исполнила свои обязанности наставницы супружеских отношений, герцог Орлеанский дал ей сто тысяч ливров и своими заслуженными похвалами ввел ее в моду. После этого к ней пристрастился граф д'Артуа, отчего стали злословить, что, заработав несварение желудка от сухого печенья из Савойи,[20] он приехал отведать горячего чайку в Париж. После этих двух морганатических браков она, вероятно, возомнила себя принцессой крови и явилась на прогулку в Лоншан в карете, запряженной шестеркой лошадей; однако публика была до того возмущена подобным бесстыдством, что не только освистала куртизанку, но и помешала ее карете занять место в веренице экипажей.

Что же касается Ла Прери, то, как утверждает скандальная хроника того времени, эта особа чертовски напоминала зеленую трясину, на что и указывало ее имя. Она была любовницей принца де Субиза, который не перегружал ее работой, оставляя ей время вести кое-какие дела с аббатом Терре и другими.

Одной из самых известных дам этого рода вскоре предстояло оказаться на короткое время изолированной от общества и дать Людовику XVI возможность принять решение, достойное Суда Соломона.

Речь идет о мадемуазель Гранвиль.

Мадемуазель Гранвиль состояла на содержании у парламентского докладчика Шайона де Жонвиля и, в свой черед, содержала какого-то военного, пожертвовать которым парламентский докладчик не раз ее призывал. Мадемуазель Гранвиль каждый раз обещала ему выполнить его требование, но тайком продолжала принимать своего сердечного друга. И вот однажды, извещенный своими шпионами, г-н Шайон де Жонвиль явился к ней в неурочный час и застал нимфу вместе с ее любовником. Однако, вместо того чтобы испугаться этого неожиданного нападения, они объединили свои усилия, схватили судейского, втолкнули его в соседнюю комнату и дали ему возможность наблюдать через стеклянную дверь этой комнаты, как они возобновили свое занятие там, где оно было прервано. Затем, когда, по словам Мольера, «дело продвинулось так далеко, как это только было возможно», несчастного парламентского докладчика освободили из заключения и выставили за порог, посоветовав ему быть в следующий раз менее бестактным.

Однако по прошествии нескольких дней, видя, как иссякают воды той благодатной реки, из которой она привыкла пить и которая зовется Пактолом, куртизанка спокойно поразмыслила, явилась к своему официальному любовнику, признала свою вину, бросилась ему в ноги и попросила у него прощения. По ее словам, она не по собственному побуждению нанесла подобное оскорбление столь почтенному человеку: у нее были опасения, что вспыльчивый военный, каким она знала того, кто оказался у нее дома, может причинить какой-нибудь страшный вред безоружному и беззащитному сопернику. Такое не повторится. Она осведомлена о великих заслугах советника и недостойных поступках солдата. Ее объятия открыты для советника, ее двери закрыты для солдата.

Это случилось как нельзя кстати; парламентский докладчик уже давно замыслил месть и, пребывая в убеждении, что мадемуазель Гранвиль, несмотря на все свои уверения, по-прежнему обманывает его, решил привести эту месть в исполнение. Метр Шайон де Жонвиль был человек весьма образованный и где-то вычитал, что один судейский вроде него, метр Ферон, за три столетия до этого жестоко наказал Франциска I за похожее оскорбление. Он прибегнул к тому же источнику, из какого адвокат Фрерон добыл такой же товар, и приготовился уступить свое приобретение целиком или частично мадемуазель Гранвиль.

К несчастью для парламентского докладчика, порочная красавица была вовремя предупреждена, и, когда он явился к ней, чтобы привести свою месть в исполнение, она, встретив его, изложила ему во всех подробностях задуманный им план и предупредила его, что весь Париж уже знает о том, какой он омерзительный человек.

Однако мадемуазель Гранвиль, хотя она и водила знакомство с судейскими, знала их еще недостаточно хорошо. Разгневанный советник отправляется к начальнику полиции, заявляет там, что мадемуазель Гранвиль наградила его тем, чем он сам намеревался одарить ее, и требует возврата двадцати тысяч франков банковскими билетами, которые за месяц до этого он дал куртизанке.

Начальник полиции не решается взять на себя расследование подобного правонарушения. Он докладывает о нем королю, который объявляет, что банковские билеты приобретены мадемуазель Гранвиль добросовестным путем, однако приказывает заключить ее в монастырь Сент-Пел ажи.

Другими известными куртизанками были: мадемуазель Дюбуа из Комеди-Франсез, которая исправно вела свою бухгалтерию и, по ее подсчетам, к 18 сентября 1775 года имела уже шесть тысяч пятьсот двадцать семь любовников;[21] Фанни, Окар, Юрбен, Фельма, Фанфан, Ренар, Жюли, Лолотта, Кенси, Лилия и Мире, очаровательная певица, так настойчиво заставлявшая петь своего последнего любовника, что он умер и на его надгробии написали музыкальную фразу: «Ля-ми-ре-ля-ми-ля».

Все это стремительно разрушало устои общества, подобно тому, как черви разрушают подводную часть судна, впиваясь в него, истачивая его и сверля до тех пор, пока каждый из них не проделает свою лазейку и судно, набрав воды, не пойдет ко дну и не утонет.

Впрочем, распутство короля, принцев, знати, духовенства и судейского сословия докатилось и до низших классов; у них тоже появились свои малые покои, разместившиеся в Пале-Рояле; они почитывали сборник похабных песенок XVIII века, именовавшийся «Сквернословом»; они покупали брошюрки грязных писак, ремесло которых состояло в том, чтобы собирать порочащие сведения о сильных мира сего и, под страхом разоблачить их поведение, вымогать у них деньги; наконец, они листали непристойные книжки, в огромном количестве разложенные на прилавках букинистов.

И в самом деле, только с 1760 по 1774 годы вышли в свет:

«Сатурнин, или Привратник картезианского монастыря», опубликованный без указания имени автора в 1760 году;

«Современный Аретино», сочинение аббата Дюлорана, который, опубликовав «Современного Аретино» в 1763 году, с указанием Рима в качестве места издания, уже трудился над «Кумом Матьё»;

«Фелиция, или Мои проказы», сочинение шевалье де Нерсиа, опубликованное в 1770 году, с указанием Амстердама в качестве места издания;

«Венера в течке, или Жизнь знаменитой распутницы», опубликованная в 1771 году;

«Школа дам», подражание «Алоизии» Мерсиуса, трижды переизданная;

«Софа» Кребийона-сына;

«Нескромные сокровища» и «Монахиня» Дидро.

К нашей чести будет сказано, что с начала нынешнего века не было издано ни одной книги, подобной этим сочинениям.

Но тогда их издавали, тогда их читали, и народ, подражая сильным мира сего в ожидании того времени, когда он станет их врагом, кичился распутством и безбожием и насмехался над всем святым, над покровительством со стороны знати, отпускал грубые шутки по адресу монастырей и обителей, преследовал насмешками священника, проходившего по улице, редко посещал церкви, но часто ходил в игорные дома, ресторации, кабачки и бильярдные; наконец, он переименовывал своих детей, давая им вместо имен святых имена героев Греции и Рима.

Кроме того, для него учредили лотерею и ломбард, две бездны, а вернее, две сточные канавы, способные поглотить одновременно деньги народа и его нравственность.

Мы увидели сейчас, что король, принцы, знать, духовенство и судейские сделали с нравами. Теперь мы увидим, что философы сделали с религией.