Мажоры СССР

Свободное падение

В жизни каждого мужчины — впрочем, как и у многих женщин — возникает момент, когда остаешься один, без семейных подпорок и ежеминутной опеки родителей. Это называется взросление — свободное падение под воздействием силы жизни, когда отсутствует или ничтожно мала воля людей, тебя породивших, их влияние на твой выбор. Ты сам принимаешь решения, ты за них отвечаешь перед теми, кто тебе доверился, и вместе со свободой получаешь ответственность.

В моей жизни взросление разделилось на два этапа. Первый начался достаточно рано, в девятнадцать лет. Женился, решили мои родители, — изволь сам строить свою семейную жизнь. Была ли это материнская ревность, или гнев на меня за скоропалительное решение, или, наоборот, мать вздохнула с облегчением, получив возможность сосредоточить свою любовь полностью на отце, — ответа я не знаю, но и не спрашивал. Сама же мама мне признавалась, что потом корила себя, считая, что в каком-то смысле меня бросила.

Я же так не считал. Во мне не было никакой обиды: напротив, все было логично. Мать в целом отличалась суровым подходом к воспитанию, чуждая всякому сюсюканью и обнимашкам. Раз она выбрала такую модель отношений, думал я, значит, так и должно быть.

Нет, конечно, мы жили вместе с родителями, нам был предоставлен и кров, и стол. Но крутиться мы должны были сами, планировать свой бюджет следовало из расчета исключительно наших стипендий, но при этом мы хорошо понимали, что роптать не стоит: наши сокурсники жили в куда более стесненных обстоятельствах. Мне хотелось гульнуть, развлечься, приодеть жену и дарить дорогие подарки близким, но сильно на «стипуху» не разгуляешься. Доходило до курьезов: когда мы оставались одни на «Клязьме», нам приходилось здорово экономить, чтобы элементарно не остаться голодными. Я отправлялся в лес собирать грибы, чтобы приготовить нам с женой ужин, а не питаться в столовой, где многие блюда стоили натуральные копейки. И ждать выходных, когда приедут предки и можно будет шикануть, заказав себе что-то подороже.

Мне не приходило в голову начать фарцевать или участвовать в каких-то иных полукриминальных темах. Единственное, что я себе позволял, — это написать за деньги курсовую знакомым (правда, эта практика закончилась, не успев толком начаться, потому что я «засветился») или выиграть в карты, в преферанс, или в нарды небольшую сумму у не особо близких знакомых или у родственников-смельчаков. Признаюсь, эти левые доходы были весьма кстати.

Навсегда в моей памяти останутся самые светлые воспоминания о военных лагерях. Какой-то «умный» — спасибо ему! — человек решил, что студентам-журналистам кровь из носу нужна их стипендия именно под Ковровом, где мы вместе тянули лямку службы, чтобы стать младлеями. Вот тут мне карта пошла! Набивший руку в почти ежедневных преферансных баталиях дома, играя уже на высшем любительском уровне (родня со мной за стол уже отказывалась садиться), я хорошо подзаработал, и, приехав в лагеря с трешкой в кармане, домой возвращался в приподнятом настроении и с пухлым бумажником.

Я и семейную жизнь решил начать с ремонта в своей комнате, исполненного своими руками. Правда, с руками, как и с материалами, все обстояло печально. На антресолях обнаружились рулоны обоев, пролежавшие там со времен нашего въезда в новую квартиру — пересохшие и оригинального, мягко говоря, цвета кофе с молоком. В качестве «помогая» был приглашен Костя, обладавший, помимо навыков доставщика сметаны, двухлетним опытом работы на стройке.

— Любой ремонт начинается с треуголки! — уверил меня мой приятель и скрутил из газет двух кособоких уродцев, мало напоминавших головной убор Наполеона, до сих пор украшающий стены ресторана «Прокоп» в Париже[37].

Кто я был такой, чтобы спорить с помощником штукатура? Пришлось надевать и далее подносить, намазывать, держать, а также исполнять все принятые на Руси поклоны в адрес мастера ремонта. В общем, мы кое-как справились, и комната в таком виде простояла еще лет пятнадцать.

Родители при взгляде на это безобразие не сказали ни слова и даже не потребовали от меня все переделать к рождению внука. Зато с ребенком нас крепко выручали. И с вещами, и с возможностью сосредоточиться на учебе. Эта помощь дорогого стоила, и я до сих пор благодарен родителям за те годы, наполненные теплом и поддержкой. Нормальная семья, нормальные отношения: меня не баловали, но и не отбросили, как ненужную вещь, не позабыли, как птенца, вылетевшего из гнезда навсегда. Жили с родителями без выпендрежа, без каких-то идиотских дорогих подарков, но в любви и заботе. По-моему, самые правильные отношения.

^{На истфаке, помимо истории, я научился рубить деревья (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{…их распиливать (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{…собирать строительный мусор (фото из личного архива О. Олейникова)}

Следующий этап наступил, когда родители переехали в новую квартиру, оставив нам свою кооперативную. Отныне я, имея жену и ребенка, стал полностью отвечать сам за себя. Быт обрушился на меня во всей своей неприглядной красе эпохи развитого социализма.

Первым делом следовало обеспечить семью питанием. Тут никак было не обойтись без главной фигуры московского продуктового магазина — без мясника!

Среди них встречались на редкость колоритные персонажи. К примеру, в магазине «Диета», что был на площади Гагарина, рубщиком работал выпускник истфака, а впоследствии мультимиллионер, переключившийся с мяса на нефть, к которому в охрану ушел от Ельцина небезызвестный Коржаков. Правда, Игоря Варварова это не спасло — его застрелили через три месяца.

Другой мой знакомый мясник чудом выскочил из «мясорубки» знаменитого уголовного дела рыбных магазинов «Океан», закончившегося серьезными сроками для фигурантов и одним расстрелом. Стоило ему принять на грудь, как он начинал делиться:

— Не разгонишься на этом мясе, как на рыбе при Вове Фишмане[38]. Вот же глыба был человек, да жадность сгубила. Всему нас научил. Слышал про «ледяную глазурь»?

— Нет. А что это, способ готовки?

— Ха, вот ты скажешь! Такая готовка лет на пять тянула с конфискацией. Водицы в коробку с рыбой плеснешь да сунешь в морозильную камеру. На двадцать кило — пару литров, нам всем на мелочишку.

Я лишь головой киваю: мол, какие молодцы!

— И про то, как икру бодяжили, тоже не слыхал? — делился со мной, как с родным, разомлевший от пива мясник, довольный произведенным впечатлением. Я, похоже, уже кум и сват, почти подельник или ученик мастера гнать левак.

— А ее можно было как-то бодяжить? — удивляюсь я искренне.

— А то! С черной вообще вопросов не было. Нальешь в бочонок спитого чая, немного подождешь — и готово дело. А вот с красной вышла незадача. Что только не пробовали — не выходит, хоть ты лопни! — искренне возмущается мой собеседник.

— И как, нашли способ? — я икру в свободной продаже в магазинах не видел, но мне интересно.

— Нашли! Пивко она любит, как и я. Пивом разбавляли, надувались икринки, на вид лучше икры не придумаешь, — говорит мне прожженный жулик от торговли, протягивая на здоровом листе оберточной бумаги отрубленный кусок мясной туши и пряча мои мятые рубли в карман грязного халата. После таких признаний о столь «выдающихся» во всех смыслах делах, моя скромная мзда смотрится жалким подношением.

Но стоит ли мне ссориться со столь нужным и уважаемым человеком и его коллегами? Не стоило смотреть на них с брезгливостью, несмотря на их пристрастие к алкоголю и к разного рода махинациям: любой приличный москвич, если не мог похвастаться таким полезным знакомством, считался пропащим. Вспоминается, как мой товарищ, высоко взлетевший на бизнес-стезе в девяностых — нулевых, постоянно с гордостью всем рассказывал, как я его познакомил со «своим» мясником в девяностом году. Для него это было актом невиданной щедрости, а для меня несложно: у меня таких знакомых мясников было целых три штуки!

Они обитали в разрубочной — в странном помещении с обитыми оцинковкой стенами и холодильниками. Посередине стояла здоровенная деревянная колода, под ногами шастали крысы, которых мясник безжалостно давил ногами.

Вырезку у него забирал директор, потому для своих он обычно отрубал хороший кусок задней ноги (модных нынче разрубов типа стейка тогда не знали, да и мясо в СССР было не мясной, а молочной породы: его следовало тушить или перемалывать на фарш, а не обжаривать за несколько минут). Стоило это недорого: при госцене в 1,8–2 рэ, мясники брали по 2,5 при цене на колхозном рынке в 3,8–4 рубля. К концу восьмидесятых цена у них выросла до трешки. Через мясника можно было забрать и любой дефицит, если таковой случался в магазине. Как он делился с руководством доходом от своего левака, я не помню, хотя мне точно рассказывали.

Сейчас такое сложно представить, но в советское время шлявшиеся в подсобках посторонние никого не удивляли. Наоборот, продавцы к ним относились с уважением — клиенты! Для меня же эти работники ножа и топора стали настоящим спасением, особенно в последние годы СССР.

Худо-бедно решив вопрос с питанием, я взялся за обустройство квартиры.

Прожив в ней почти всю свою не столь длинную жизнь, я уже имел опыт домашнего благоустройства по-советски. Назывался он «сделай сам».

Коридор украшали длинные, во всю стену, застекленные книжные полки, в которые отец, смонтировавший эту конструкцию взамен паркетных досок на кирпичах (его первый опыт мебельщика), сумел вписать небольшой одностворчатый шкаф. Он разобрал старый полированный гардероб и одну дверь использовал для нового вместилища шапок и туфель, а вторую превратил в мой рабочий стол, прослуживший мне верой и правдой много лет. На нем я работал и над школьными заданиями, и над студенческими курсовыми, и над своей диссертацией, увлеченно колошматя по клавишам раритетной печатной машинки «Мерседес»[39]. Стол, в свою очередь, был встроен в еще одну самодельную конструкцию от пола до потолка, которая гордо именовалась «кабинет» и которую мы вместе с отцом соорудили взамен какой-то детской мебели, не заморачиваясь с остеклением и сложными столярными решениями.

Наверное, читатель в недоумении: как ответственный работник ЦК с женой — университетским преподавателем могли мириться с подобным безобразием. Ответ прост: мебель в СССР достать было трудно, и она стоила отнюдь не копейки[40]. Когда отец получил премию Ленинского комсомола, она почти полностью ушла на заказ нового кабинета (две тысячи рэ за мебель, пятьсот — на банкет). Обычные книжные полки за стеклом, открытая ниша под скромную аудиоаппаратуру и немного шкафов и шкафчиков с дверцами. Все скромно, минималистично, но крепко скроено: этот кабинет прожил почти полвека и до сих пор стоит на даче в Кратово.

Сам проект кабинета-библиотеки придумала и начертила моя мать. Мастера, его воплощавшие, были настолько впечатлены, что попросили разрешения строить подобные стенки для других заказчиков. То есть в то время даже столь простое решение было чем-то из области фантастики, все приходилось изобретать самим. И на скидки, не говоря уже про роялти, за креатив рассчитывать не приходилось.

Получив в полное владение квартиру, я бил копытом, как молодой конь, мне не терпелось что-нибудь этакое сотворить: мол, сам с усам и руки из нужного места растут. Правда, начал я все же с обустройства детской, причем для любимого сына отважился на покупку яркого бело-оранжевого гарнитура, который мы собрали с тестем, не обнаружив, к нашему удивлению, ни одной лишней детали к концу. Дополнил все это великолепие детский спортивный комплекс, переживший впоследствии нашествие нескольких поколений детей и внуков. До сих пор жив — вот это качество!

^{Вот такой «Мерседес» (личное фото автора)}

^{Та самая детская комната (фото из семейного архива)}

Следом взгляд мой остановился на кухне. Кухня похвастать модным дизайном не могла: какой-то бабушкин буфет неожиданного бледно-розового цвета, напротив — разваливающиеся полки и странная фанерная конструкция непонятного происхождения, доставшаяся родителям по наследству и заменяющая разделочный стол и место хранения кастрюль. Требовалось креативное решение — такое, чтобы все приходящие гости женского пола говорили моей жене: муж-то у тебя — орел! Не чета нашим!

Орлом быть очень хотелось, и я стал думать. Решение нашлось на стыке двух событий: во-первых, родители купили себе румынский кухонный гарнитур «Роксана» (восемьсот рэ — как ни крути, занимать пришлось) с кучей настенных шкафчиков, во-вторых, я соорудил на даче дверь в подлестничный чулан, посадив на жесткий каркас набранную «елочкой» «вагонку», обожженную паяльной лампой и обработанную горячей олифой и лаком. В итоге родился гигант дизайнерской мысли с эпическим проектом русской избы с итальянским колоритом.

Первым делом был обшит потолок все той же «вагонкой», которой я разжился у брата все того же Кости (мы вообще были долгие годы неразлучны). Кухня хотя и визуально уменьшилась в высоту, но стала выглядеть необычно и с претензией на оригинальность. Приходившие в гости друзья цокали языками и ждали продолжения. Начались мои муки конструирования, потом раскроя материала и финальной сборки.

Не буду вдаваться в детали и скажу так: кухонная мебель вышла прочнейшей — чего только стоили дверцы на рояльных петлях из «вагонки», посаженной на толстую фанеру толщиной в три сантиметра, — не лишенной изюминки и не боявшейся ни влаги, ни огня. Когда ровно через десять лет рабочие стали разбирать эту конструкцию, они поинтересовались, не применялись ли мною советские ГОСТы для строений и сооружений на случай ядерной войны. Одним словом, надежная, как всякий самопал, склеенный упорством и любовью, в отличие от гражданского флота.

Но где же итальянские мотивы? Они создавались аксессуарами — лампой-люстрой на витом шнуре, которую можно было поднимать-опускать, скатертью-клеенкой и шторами — все в красно-белую клетку — и оригинальной керамической посудой благородного красного цвета. Все это было приобретено в знаменитом «Бермудском треугольнике» на Юго-Западе, как прозвали в народе маршрут между расположенными там магазинами «Ядран», «Лейпциг» и «Польская мода». Каталогов с продвинутым дизайном мы в глаза не видывали, но тяга к прекрасному жила в нашем сердце, а чувство стиля пришлось нарабатывать по ходу дела.

Жены приятелей таки признали, что я — орел! Кухня никого не оставила равнодушным, и я до сих пор тешу себя мыслью, что восторги были не искусственными. Люди вообще в то время были куда честнее и откровеннее. Если они говорили, что это хорошо, значит, это и впрямь было как минимум неплохо.

Следующим шагом на пути поражения в самое сердце наших друзей стали наши с супругой кулинарные поиски и, главное, моя лидирующая роль в этом процессе: обычные мужики за кухонным столом предпочитали выпивать и закусывать, а не творить.

Как тонко подметил Алексей Зимин, Россия — это страна, залитая майонезом. Даже моя мать, кулинар от бога, готовая к смелым экспериментам и дополнившая грузинскими блюдами в своей авторской трактовке русское меню с его классическими восемью закусками, раз в сезон закупала в августе в одном и том же магазине в Пушкино десять банок зеленого горошка — четко по количеству салатов «Оливье» для будущих семейных праздничных застолий на весь год.

Не скажу, что мы смогли избавиться от этой напасти, но с традиционным кулинарным консерватизмом советского стола боролись с энтузиазмом. Помогали и украинские корни супруги, которая нас радовала варениками с вишней, и мои попытки всех удивить с опорой на творчески переработанные, вычитанные в книгах рецепты. В СССР с этим было сложно: как писал Вениамин Похлебкин, вопиющая гастрономическая безграмотность и неприхотливость населения дополнялись полным безразличием со стороны государства к вопросам хорошего вкуса, отдавшего все на откуп медицине, которая больше вредила, чем помогала своими диетическими бреднями и советами, похожими на инструкции.

Неприхотливость восполнялась объемами. Одна корпулентная дама с выдающимися женскими признаками мне призналась: «При „совке“ мы метали как не в себя. Как в нас влезали такие объемы? Если стол был с выпивкой, надо было умножать втрое количество еды. А все жаловались на пустые магазины!»

Зримым свидетельством этой неприхотливости был ассортимент чековой продуктовой «Березки» на Сиреневом бульваре. Имея задачей максимально высосать из сограждан эквивалент валюты, магазин тем не менее поражал убожеством набора на прилавках. Никаких хороших вин из Европы, особых деликатесов или местных специалитетов. Отсутствовало даже оливковое масло прямого отжима («экстра вирджин»). Кофе был представлен преимущественно в виде растворимого — тогда мы поголовно по нему с ума сходили.

По сути, все, что предлагала тогда эта «Березка», — отражение тогдашней мечты народа о хорошей жизни, то, чем при должном усердии можно было разжиться через знакомых в торговле (в том же «Елисеевском» при несчастном Соколове)[41]. Сегодня ассортимент в какой-нибудь «Пятерочке» в Подмосковье куда более разнообразен. И нам в те времена приходилось многое изобретать, по сути, заново (пиццу, пасту с соусом или гамбургер), чтобы хоть как-то выйти из положения, имея под рукой весьма ограниченный выбор доступных продуктов и весьма туманное представление о конечном результате.

Не скажу, что у нас все получалось: тот же соус бешамель почему-то упорно превращался в клейстер, а булочками для бургеров, приготовленными по рецепту из журнала «Бурда моден», можно было колоть орехи. И пустеющие полки магазинов, в свою очередь, превратились в барьер для нашей тяги к сублимации хотя бы на гастрономическом поприще. Как же мы смеялись, читая опубликованную тогда книгу Елены Молоховец, которая писала: если у вас ничего дома нет, а надо накормить нежданных гостей, спуститесь в погреб и отрежьте полфунта ветчины… Ветчину тогда мы видели исключительно на картинках в «Книге о вкусной и здоровой пище».

Но все равно мы пытались, и что-то у нас получалось: мы были молоды, полны энтузиазма, нам было что обсудить с друзьями, было чем закусить и даже находилось что выпить, несмотря на происки Лигачева. И на нашей небанальной кухне было тесно, но очень здорово и душевно. И даже выпендривались мы как-то по-дружески, не обидно для других.

Эх, хорошие были времена! Ни зависти, ни злобы среди своих, только надежда. И я чувствовал себя крепким хозяином, уже взвалившим на свои плечи, несмотря на возраст, множество семейных забот и даже дачу, которую мне доверили родители, уехав работать в Анкару.

И каково же было мое замешательство, когда я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, приехав к предкам в гости в Турцию и оказавшись полностью на их попечении! Неожиданные повороты преподносит нам порой судьба!