Мажоры СССР

Уроки выживания на переломе эпохи

Скорый поезд София — Москва устало приближается к путевому упору первого перрона. Позади остались трудный маршрут через разъяренную Румынию, охваченную восстанием против Чаушеску, и мои метания между Киевским и Белорусским вокзалами (расписание полетело ко всем чертям), постоянные звонки в железнодорожную справочную и страх за жизнь матери. Она возвращается из Турции, чтобы завершить защиту докторской диссертации, но время для поездки выбрано явно неудачное.

Поезд наконец встает. Я встречаю усталую мать, обнимаю ее и принимаю чемоданы.

— Как ты? — задаю актуальный, но глуповатый в нынешних обстоятельствах вопрос.

— Да уж, натерпелась страху, — делится мама. — В Стамбуле офицер по безопасности предупредил: будут стрелять, ложитесь на пол. Но все обошлось. Бегала по вагонам какая-то вооруженная шпана, но без последствий. Сигареты просили. А перед глазами стоят румынские дети: босиком в снегу, тянущие руку за милостыней к проходящему вагону… Ого, какая красная!

Мать переключается на мою новую «шестерку» и с довольным видом обходит ее по кругу, с интересом разглядывая мою четырехглазую красотку с буквами «ЗП» на номерном знаке.

— Представляешь, — довольный, делюсь я, пристраивая чемоданы в багажник, — только забрал из магазина, поехал на учет ставить — нужно здание было объехать, — как меня крутануло на ровном месте. Вот где страху натерпелся.

Мы выезжаем с площади у Белорусского вокзала, традиционно забитой машинами. Если и есть в Москве шанс встрять в пробку, то это здесь, в районе Брестских.

— Как же вы сейчас тут живете? У нас в Анкаре такого наслышалась…

— Ага, я так и понял, когда от вас нам три недели назад посылку передали. Макароны, кетчуп, печенюшки…

— А что ты удивляешься? По телевизору показывают пустые прилавки, народ разные ужасы рассказывает.

— Все не так уж плохо, мам. Не верь, что по телевизору болтают. Ты бы еще в Кашпировского поверила… «Даю установку…» «Ты не собака, ты свинья…»

Мы вместе смеемся над анекдотом, который я недавно рассказал родителям в письме и которым пятилетний сын вывел из транса у телевизора другую свою бабушку.

— В общем, — продолжаю я прерванную тему, — все и вправду не так уж плохо, но приходится крутиться. Утром встаю и объезжаю все приличные магазины в районе. Хорошо, сейчас морозы, но что делать, если оттепель вдарит, ума не приложу… Балкон забит мясом в картонных коробках (еще обмотал их фольгой для изоляции), в морозилке упаковка сливочного масла на двадцать кило — примерзла, не вытащить… В коридоре мешок картошки — а куда ее еще денешь — и мешок сахару. Хорошо, что талоны ввели летом. Я у родни и приятелей набрал и разом целый мешок через знакомых в магазине выкупил. А у тебя дома холодильник забит замороженными грибами, а шкафы — крупами и солью.

— Экий ты добытчик! — хвалит меня мама: в ее представлении мужик всегда мужик, а жена не просто замужем, но за мужем.

Она снимает шапочку — машина наконец прогрелась — и встряхивает короткой прической. В ушке посверкивает «ландыш золотистый» — сережка в форме цветка с жемчужинкой. Видя мой взгляд, мама кокетливо дотрагивается до камушка:

— Помнишь?

Еще бы мне не помнить! Летом всей семьей отдыхали в Чешме под Измиром, на берегу знаменитой Чесменской бухты, где в морском сражении наши потопили турецкий флот. Мать пошла купаться и утопила сережку: замочек расстегнулся, и она соскочила. Я вовремя услышал мамины стенания, попросил оставаться на месте, а у немцев-соседей по пляжу — маску и трубку для подводного плавания. Доплыл, нырнул тройку раз — и нашел! Чудо!

— Я в честь твоего подвига написала поэму в гомеровском стиле. Про деяния славного героя на дне морском, в царстве Посейдона. Планирую зачитать вам на Новый год!

— Послушаем, послушаем…

Я вдруг резко торможу и прижимаюсь к бровке. Не выключая двигатель, чтоб мама не замерзла, бросаюсь через сугробы у обочины в магазин у дороги. Через десять минут возвращаюсь обратно, радостный как слон, нашедший связку бесхозных бананов.

— Вот! — предъявляю удивленной маме причину своего броска и своей радости. В моих руках две баночки с майонезом.

— Не поняла? — еще больше удивляется мама.

— Что непонятного? Едем, вижу, тетки в авоськах тащат майонез. Значит, где-то поблизости «выбросили». И дают по две банки в руки. Вот я и тормознул наудачу. А удача любит смелых, глазастых и тех, кто быстро соображает!

— Глазастый… — восхищается мама.

— А что делать? Хочешь жить — умей вертеться. Главное подспорье — моя «ласточка», — я любовно глажу рулевое колесо, — без нее никуда. А еще нам нужна морозильная камера.

Мама удивленно требует пояснений.

— Такой аппарат сейчас можно приобрести. Здоровая бандура, но у тебя на кухню встанет в аккурат. Весь балкон поместится, — поясняю я, имея в виду свои запасы скоропортящегося мяса. — Ты лучше расскажи, как там папа.

— Папа — сложно. Ты же его знаешь: ничего мне не рассказывает. А сам хмурым с работы возвращается. Его тут на днях из ЦК заданием напрягли: надо в тюрьму турецкую передать подарки товарищам из Курдской рабочей партии от наших коммунистов. Вот он и крутится, ищет решение, чтобы с местными журналистами отношений не испортить.

— Вот же ж! — в сердцах восклицаю я. — Самим тут жрать нечего, народ потихоньку звереет, а они все туда же: помощь братским компартиям!

Кто эти «они», маме объяснять не нужно: эти «они» — и наши кормильцы последние десять лет, и источник нашей сегодняшней головной боли. Отец потому и ушел из ЦК, что не понимал, что происходит, но и, видя бездействие отдельных «товарищей», по сути, установку на саморазрушение аппарата, уже не хотел участвовать в развале страны. Не сказал бы, что у него и у меня есть догадки, куда все идет, но ощущение грядущей беды нарастает.

А за окнами предновогодняя Москва. Горят «снежинки» иллюминации на столбах, народ спешит за подарками, настроение хоть и слегка тревожное, но уже праздничное. И не хочется думать ни про разрушенную Берлинскую стену, ни про бесславную гибель Чаушеску, о которой только что объявили по радио, ни про болтуна Горбачева, который тащит нас в пропасть. Скоро наступит новый 1990 год, и мы, как издавна принято, надеемся на все хорошее и на счастливое избавление от всех наших страхов.

Мы не знаем, что пройдет всего полгода — и страну захлестнет продовольственный кризис, когда с полок магазинов сметут последнее, что там еще оставалось, и про удачу с майонезом придется забыть навсегда. Что еще через год в Москву войдут танки, и в ночь ожидания штурма я прокачусь на своей «ласточке» в первый и последний раз по пешеходному Арбату, когда буду возвращаться за новой партией добровольцев, добиравшихся до Белого дома, несмотря на комендантский час. Что все закончится плохо в стране, попавшей в руки проходимцев, умело дирижирующих толпой, которая снесет памятник Дзержинскому и подвергнет публичному осмеянию бывших коллег отца на Старой площади.

Мы не знаем, что живем на переломе эпохи. Мы всего лишь ждем новогоднего чуда — как, наверное, ждали его в последний день декабря 1916 года мои предки — инженеры и художники. Но истории наплевать на наши надежды, ее бег неотвратим, и часы отсчитывают нам минуты и часы. Тик-так, тик-так…