Мажоры СССР

Чем заканчивается Родина?

С чего начинается Родина, мы все хорошо знаем: Михаил Матусовский нам подробно все объяснил — ни убавить, ни прибавить. Но где она заканчивается, если ты живешь в СССР? В магазинах дьюти-фри в Шереметьево, куда советский человек забегал перед вылетом просто поглазеть (ну не тратить же там свои копеечные командировочные?), или на пункте смены железнодорожных колес в Бресте или в Чопе? Эта разница в ширине колеи и яркие витрины забитых до отказа магазинчиков в аэропорту словно прочерчивали незримую пунктирную линию — куда более явную, чем печать-прямоугольник «СССР — выезд — число — ЧОП КПП», которую шлепал суровый пограничник в твоем паспорте[42].

Заграница — свободный мир, где есть стриптиз и фильмы для взрослых, равно как и право болтать что вздумается. Где на улицах взрывают бомбы и разгоняют водометами борющихся за свои права, как нам показывают в передаче «Международная панорама». Где настоящие коммунисты сидят в тюрьмах, а не заседают в президиумах, и потому на время командировки нужно сдать свой партбилет от греха подальше. Таинственный континент, полный опасностей и диких зверей, как нас уверяют перед отправкой на различных комиссиях и инструктажах, и заповедная мечта измученных постоянным дефицитом «руссо туристо, облико морале» оторваться по полной в шикарных магазинах. А еще сто сортов колбасы на витрине. Боже, ну почему все так зациклились тогда на этой чертовой колбасе?

Заграница и манит, и пугает, обещает свои дары и невероятные приключения за железным занавесом. Пересек границу — все, ты уже лишился поддержки и защиты великой державы, ты уже сам за себя.

Конечно, подобное было не всегда и не везде. Моя любимая супруга, с который мы вместе с двухтысячного года, окончившая школу на Кубе, мне многое рассказала о жизни в нашей огромной колонии. В том числе о том, как Родина никогда не забывала о своих детях в тропическом раю. Как юная уралочка участвовала в жизни пионерской дружины и была в составе команды, выносившей флаг организации под звуки марша, торжественно чеканя шаг. Как четыре-пять раз в неделю желающим показывали советские фильмы в летнем кинотеатре. Как наши бежали на экскурсию на советские военные корабли, чтобы полакомиться черным хлебом. Как постоянно устраивались концерты наших артистов. Но и как люди сходили с ума в прямом смысле от местного климата, а в переносном — от душевных терзаний, на что потратить скромные зарплаты.

Этот иррациональный страх, эти странные ощущения одиночества, брошенности, наверное, были не у всех, кто выезжал, но они были. Что бы ни говорили сегодня ненавистники СССР, нас хорошо научили жить в коллективе, растворяться в коллективном бессознательном, чувствовать постоянный пригляд, и стоило вырваться из этого круга, возникал когнитивный диссонанс, с которым справлялись, хорошо напившись. Читал у Бориса Николаевича Григорьева в «Скандинавии с черного входа», как важные шишки из ЦК КПСС, приехав в Данию, ни разу не выходили в город, не вылезая из своего номера в здании посольства и уничтожая местные запасы спиртного. Когда ты всю свою жизнь посвятил созданию образа «СССР — осажденная крепость», сам в него поверишь и личным примером подтвердишь окружающим.

Я себя осажденным не ощущал, и выезд из СССР не выглядел для меня ни трагедией, ни возможностью «обогатиться» и наесться колбасой[43]. До Горбачева мне было хорошо и комфортно в своей стране, за исключением походов к стоматологу. Отсутствие хорошего мяса компенсировалось кулинарной выдумкой. Всегда рядом были друзья, с которыми можно весело время провести и сделать вместе что-то полезное. Звучавшая с экранов государственная ложь проходила мимо сознания, не цепляя, зато личные перспективы были ясны и понятны. Так что поездка за границу была для меня в первую очередь способом расширить свой кругозор, удовлетворить любопытство. Мечты о дальних странах жили во мне с детства, я даже всерьез думал о карьере моряка торгового флота и занимался в военно-морском клубе — к ужасу моих предков, видевших во мне серьезного ученого-историка в будущем.

Потом это увлечение прошло, но тяга к путешествиям никуда не делась. Я жадно впитывал рассказы родителей об их парижских командировках, мысленно переносясь на улочки вокруг Лувра, где фланировал Д’Артаньян и прятался от католиков Бернар де Мержи, и смотрел слайды из мировых столиц, которые показывал всей семье дед, увлекавшийся фотографией и постоянно выезжавший в загранкомандировки по приглашению «Боинга» и «Конкорда». И порой с тоской спрашивал себя: неужели мне никогда не доведется повидать этот такой интересный и пленительный мир?

К счастью, у меня все получилось, и в свою первую поездку за границу я отправился еще студентом. У учащихся на кафедре истории южных и западных славян была летняя практика — выезд по обмену в страны, историей которых они занимались. Так сложилось, что «чехословацкая» группа состояла из одних девушек, и ответственный за поездку поставил на парткоме вопрос, что возглавить группу должен непременно юноша. Выбор пал на меня: отец постарался, и комитет комсомола, где я активно работал с первого курса, поддержал мою кандидатуру. Более того, решили добавить еще одного парня. С моей подачи им стал киргиз Ырызбек, приятель подружки моей первой жены, с которым мы много общались. Стоит ли верить после такого выбора хейтерам СССР, обвиняющим советское прошлое в презрительном отношении к нерусским?

Мне пришлось взять на себя все организационные хлопоты — в первую очередь оформление выездных анкет. Эти здоровенные простыни формата А1 могли поставить в тупик даже бывалого человека. Есть ли родственники за границей, что делали во время войны члены семьи, были ли под следствием? Мне пришлось заполнять анкеты за всю группу, и никто не роптал на мое погружение в семейные тайны — наоборот, были благодарны.

Зря волновались: все выездные комиссии для студентов оказались чистой формальностью, паспортов на руки никому не выдали, и даже скромные командировочные в чехословацких кронах мы со старшим группы получили на всех в офисе, расположенном в торце «Метрополя», выходящем на жуткий памятник Карлу Марксу[44]. Рассовали «фантики» по карманам, получили благословение от вождя мирового пролетариата — можно и в путь.

И вот скорый поезд Москва — Прага уносит нас из столицы нашей родины. В вагонах международного класса все непривычно: вместо четырех полок — три, а еще внутри купе под откидной крышкой столика спрятана раковина, куда мы сразу засунули свои припасы. В соседнем вагоне едут на конференцию два профессора из Томска. Их продуктовый запас в дорогу — странный набор из разносортных сырокопченых колбас, причем не цельной палкой, а кусочками разной длины. Такое ощущение, будто их собирали по всем родственникам и знакомым — кто сколько может.

Как же горько наблюдать подобную картину — незадолго до семидесятилетнего юбилея Октябрьской революции под бодрые рапорты о выполнении Продовольственной программы, детища Горбачева, отвечавшего в то время за аграрный сектор. Впрочем, чувство стыда будет меня преследовать на протяжении всей поездки, особенно усилившись, когда мы будем принимать чехов и словаков в СССР. Ведь это был обмен: сперва мы поехали к ним, потом они к нам.

Здравствуй, Прага! Прекрасная, как юная девушка, столица и одновременно чарующий старинный город, романтичный, словно самим богом созданный для влюбленных. И наши встречающие доброжелательны и отзывчивы, ни разу не ткнув нам напоминанием о шестьдесят восьмом годе, и сразу предлагают нам любую сумму в кронах при условии, что мы им вернем дома эквивалент, когда они приедут. На что они потом потратили наши рубли, для меня так и осталось загадкой. Я же воспользовался этим предложением и набрал подарков семье. Бокалы из Праги до сих пор стоят в мамином буфете, а в шкатулке — скромные сережки с чешскими гранатами. Себе ничего не купил, даже популярные в Союзе ботинки «Цебо». Вот такой бессребреник из меня получился.

И, конечно, пиво. Нет, не так надо писать это слово о пражском пиве после напоминающего мочу молодого поросенка напитка из московских пивных-автоматов или даже из «стоячки» «Пльзень» в парке Горького. Специально поехал туда, вернувшись в Москву, чтобы сравнить впечатления: ну что сказать… я потом год не мог пить наше пиво, долго привыкать заново пришлось.

Пиво! И чудесный «Велкопоповицкий козел» в пивной у Градчан, стены которой украшены богатой коллекцией рогов, и темный лагер в пивном саду «У Флеку» со старинными фресками на стенах, и моя главная любовь — бархатная «мальвазия» в одноименном скромном кабачке, притаившемся в подворотне неподалеку от Карлова Моста[45]. Согласитесь, студент без пива — это оксюморон!

После Праги мы поехали по стране, где нас ждала волнительная встреча с железным занавесом. Дорога из Брно до Братиславы, по которой мы ехали на автобусе, петляла вдоль реки Морава. Обычный сельский, ничем не примечательный пейзаж.

— Там, за рекой, уже Австрия, — со значением сообщила нам наша сопровождающая.

Мы вылупились на Австрию: капиталистический рай ничем не поражал, ни железа, ни слабого подобия занавеса не наблюдалось, даже фиолетовые коровы попрятались. Сплошное разочарование!

Не знаю и не могу потому утверждать, испытали ли наши гости похожее чувство, посетив нашу страну. Наверное, для них также было волнительно и интересно оценить наши просторы, наш гигантизм и бросающуюся в глаза после уютной Чехословакии нашу неустроенность быта.

Я взял на себя поездку в Ленинград. Приехал заранее, чтобы все подготовить в студенческом общежитии. Увы, меня ждали неприятные вопросы, почему здесь такие жуткие панцирные кровати, серое белье, нет горячей воды в жаркий август и почему в этой жемчужине Российской империи, в нашей Северной Венеции, такие обветшалые дома и разбитые трамвайные пути. Питер восьмидесятых, запущенный и уже полубандитский, вызывал противоречивые чувства.

Мы в меру своих сил пытались сгладить пребывание наших гостей в СССР своим гостеприимством, но внутри, начиная с Праги, нарастал печальный звон валдайского колокольчика: почему, почему, почему… Разницу в уровне жизни не увидел бы лишь «суслик», спрятавшийся в посольстве за стаканом водки. Как же так выходит, что мы никак не устроим свою страну, чтобы не сгорать от стыда за загаженные туалеты? Юношеский максимализм требовал честных ответов, к которым мы не были готовы. В итоге, ничего лучше не изобретя, сказали друг другу: эх, хорошо им там жить под нашим «зонтиком». Глупо, наивно? А что еще мы могли придумать?

Моя поездка за границу, успехи в учебе и статус кандидата в члены КПСС[46] имели неожиданное последствие, которое грозило навсегда похоронить мою детскую мечту о путешествиях по всему миру. Меня попытались завербовать на работу в КГБ.

Дело было весной восемьдесят шестого, я заканчивал обучение в МГУ, последний курс. Дома раздается звонок.

— Анатолий Владимирович? Вас беспокоят из Комитета государственной безопасности. Хотелось бы с вами встретиться и обсудить один вопрос. Когда сможете подъехать?

— Могу сегодня.

— Тогда через час на Парке Культуры?

— Да, конечно.

— Отлично, запишите номер. Когда будете на месте, позвоните мне из автомата у станции «кольцевой».

Я в растерянности, даже в некоем раздрае. Начинаю припоминать все возможные прегрешения, но ничего, кроме запроса в первый отдел о допуске к работе в АВПР и ЦГВИА, в голову не приходит. Поведение — самое благонадежное, должность отца обязывает.

Приезжаю, звоню, получаю инструкцию: пройти до конца 1-й Фрунзенской, перейти через дорогу на набережную и ждать. Добираюсь быстро.

Вскоре подходит неприметный незнакомый человек, быстро светит «корочками» и начинает разговор (выходит, у него моя фотография была? Я, правда, на набережной стоял в гордом одиночестве, ошибиться трудно.)

— Какие у вас планы после окончания учебы?

— Планирую поступать в аспирантуру.

— Мы хотим вам предложить работу в нашей структуре.

Я начинаю блеять, что планы ломать не хотелось бы, что я мечтаю о научной карьере, что я плохо схожусь с людьми и вряд ли им подхожу. Видя мой настрой, собеседник предлагает подумать и обещает перезвонить. Через несколько дней он и вправду перезванивает, я отказываюсь, он воспринимает это спокойно.

Позднее знающие люди меня просветили, что это был кадровик из ГУР. Почему? Просто здание Пентагона в двух шагах, хотя и здание Агентства печати «Новости», Союза журналистов СССР и Отдела печати Министерства иностранных дел СССР тоже было неподалеку, напротив метро, и там кэгэбешников было как блох на Тузике. Так и остался в неведении, кто меня вербовал, зато не перекрыл себе путь за границу, выезжая впоследствии нормальными дорогами, а не тайными тропами.

Через пару лет отец перешел на работу в МИД, и я дождался посещения настоящей капстраны, пусть и не в процветающей Европе. Причем не просто короткой поездки, но длительного проживания в Анкаре и путешествий по всей Турции — в Стамбул, Каппадокию, Памуккале и Измир.

В первой поездке в Турцию на знаменитом Восточном экспрессе[47] мне довелось увидеть в Болгарии мрачное зрелище, практически предупреждение о наших грядущих несчастьях. Поезд подошел к болгаро-турецкой границе и надолго остановился. В полной темноте между железнодорожными путями что-то странно шумело и шевелилось. Вдруг вспыхнули прожектора, и я словно стал участником съемок фильма о войне: на путях сидела огромная толпа — женщины, старики, дети на чемоданах и узлах. Это была депортация турецкого населения из Болгарии.

Другой знак, как я понял позже, я увидел в Стамбуле, во дворце Топкапы. У входа рядом с турникетом сторож-полицейский зачем-то снял свой автомат и передернул затвор. Меня также передернуло: в восемьдесят девятом подобная картина для меня выглядела дико. Пройдет меньше года, и никого в СССР подобным уже не удивишь.

Но было и другое: с нами, со мной и женой, приключилась история, от которой не может не веять гордостью за советский паспорт! Сегодня нам подобные ощущения не светят, есть от чего загрустить.

Приехали в том же Восточном экспрессе на турецкую границу, увидели огромную очередь к пограничникам. Наша соседка по купе, молодая полька, выскочившая первой из поезда, с ухмылкой, даже не думая пригласить нас к ней присоединиться, показывает в конец хвоста: мол, там ваше место. Тут жена достает советский паспорт, к ней подходит «погранец» и показывает: вам к другому окошку, где ни одного человека. Мы гордо проходим регистрацию, а супруга, не удержавшись, как правильная украинка, не забывшая гнета Речи Посполитой, говорит польке:

— Советский Союз — это не Польша, это великая страна! Жди своей очереди, курва!

^{Армия и партия едины! Отец с военными атташе в Анкаре (фото из семейного архива)}

Видели бы вы, как разобиженная пани вытаскивала потом свой чемодан из нашего купе, пряча глаза и кусая губы.

Но после истории с паспортом случилось посещение летней резиденции нашего генконсульства в Стамбуле. Помнивший еще Михаила Илларионовича Кутузова, старинный дворец на берегу Босфора в Бююкдере, куда в султанские времена переезжало на лето все посольство Российской империи, — с бальным залом, роскошными когда-то спальнями, каретными сараями, запущенным садом и морской купальней — поражал своей ветхостью и пренебрежением к собственной истории у тех, кому доверили представлять великую страну. В стране с валютой всегда были проблемы, всегда находилось на что ее тратить — на те же подарки братским компартиям. Сколько десятилетий ни у кого не доходили руки, не просыпалась совесть и память, чтобы что-то изобрести, перехитрить систему? Какое счастье, что сегодня у России нашлись средства и желание вдохнуть жизнь в этот удивительный памятник дворянской архитектуры конца восемнадцатого века!

Дальше — больше. Мое знакомство с закрытым миром советских диппредставительств «подарило» мне неприятное открытие: если где и были в СССР мажоры, их следовало искать среди детишек наших дипломатов. Зазнайство, представление о себе как о высшей касте, начинавшееся с посольской школы и продолжавшееся потом в МГИМО, плохо скрываемая насмешка над реалиями СССР, культ западного образа жизни, оголтелый вещизм — я был в шоке!

Отец начал свою работу в качестве парторга с приведения в чувство директора школы, допустившего разделение учеников на две касты — детей дипломатов и обслуживающего персонала[48]. Мать была в ужасе от уровня знаний школьников, родители которых попросили ее подготовить своих чад к поступлению в московские вузы. Доводилось наблюдать такую сцену: стоило кому-то вернуться из города с фирменными пакетами в руках, на балкон посольского дома высыпало множество жен сотрудников, чтобы оценить, из какого магазина покупки. Рассказывали, что из Сирии, из апельсинового рая, выгнали молодую семью дипломатов низкого ранга за то, что они кололи своим детям витамины, чтобы не тратиться на фрукты. А сколько «трагедий» пережили посольские, не имевшие доступа к каталогам товаров по выписке?

^{Летняя резиденция генконсульства в Стамбуле, в Бююкдере, до реставрации (фото из личного архива Е. Кудрявцевой)}

^{Посольская самодеятельность в Анкаре. Догадайтесь, кто в центре! (фото из семейного архива)}

Представляю, как возмутится моими наблюдениями Дмитрий Песков, который в то время работал переводчиком в нашем посольстве и с которым я в девяностом году шапочно познакомился на теннисном корте в Анкаре. Но я описываю именно свои впечатления — ощущения человека со стороны, а не из системы советской дипломатии. Она калечила людей, в первую очередь детей, с точки зрения принятой в СССР общественной морали, прививая им ложное ощущение избранности[49] — так мне представлялось тогда, и сейчас я думаю, что я прав. Всегда где тонко, там и рвется. Противостояние двух миров особенно резко проявлялось на их стыке, особенно тогда, когда началось усиление Запада за счет стран Варшавского договора, когда рухнула Берлинская стена, а главный «сапог»[50] в Анкаре со смехом нам с отцом признавался под рюмочку в посольской бане: «Ну что я могу предложить американцу — яхту, виллу? Пробовал. В ответ услышал: дружище, у меня все это есть. А у тебя?».

С другой стороны, этим детям гораздо легче удалось пережить крушение СССР и вписаться в новую Россию. Впрочем, не стану изображать из себя невинную овечку: меня тоже посещали мысли о необходимости как-то устроиться в стране, где уже началось великое разграбление. Бесславный, в чем-то даже карикатурный финиш огромной державы, народ которой прагматично променял светлую, но несбыточную мечту на джинсы и колбасу, чтобы потом разочароваться и в надеждах на помощь Запада, и в мире всеобщего благоденствия.

Теперь я готов ответить на вопрос, вынесенный в заголовок. Чем заканчивается Родина? Для меня и для моего поколения, как и для более старшего, родина закончилась спуском флага СССР в Кремле 25 декабря 1991 года в 19:35 по московскому времени. Страна, в которой я родился и которая навсегда вписана в мой паспорт, прекратила свое существование. На этом закончилась и моя история мажора СССР.

^{Декабрь 1991 года в советской и зарубежной прессе}