Механик

Глава 22.

– Анна! – сильно вздрагиваю, когда меня начинают трясти за плечо.

Действуя заторможено, перевожу взгляд на маму. Я и не заметила, как они с Самойловой вошли в палату.

– Что с ней?! – с тревогой смотрит на меня, обращаясь при этом к Надежде Петровне, – это от лекарств?

– Не должно…

И тут мама замечает зажатый в моей дрожащей ладони телефон.

– Что там?..

Выдергивает одним движением, разворачивает экраном к себе. Быстро листает ленту сообщений и злорадно усмехается.

– Сам все сделал… идиот… зря я только напрягалась…

Я обнимаю живот руками и, устало прикрыв глаза, поворачиваюсь к ним спиной. Не хочу никого видеть. Ни видеть, ни слышать… Ни разговаривать…

– Аня… что–то ты мне не нравишься, – подает голос мамина подруга.

– Уйдите… – сиплю еле слышно.

– Давай давление померим…

– Выйдите!.. – повторяю громче.

Палата пустеет, но через несколько минут Самойлова возвращается, чтобы самолично поставить мне капельницу с успокоительным.

– Ты ребенка–то еще хочешь?.. Или уже все?.. Лечиться будем?!

– Будем.

Не знаю, действуют на меня так седативные препараты, или это шок… Но внутри пустота. Словно своим предательством Матвей выстрелил в грудь, выбыв из нее все чувства. Оставив зияющую дыру…

Мне не хочется плакать. Ругаться, выяснять отношения. Жалеть себя тоже не хочется…

Вообще, ничего не хочется. Просто отключиться, впасть в кому, чтобы ни о чем не думать…

От меня одни проблемы. Он прав, я это чувствовала. Навязалась ему сама, пристала со своей любовью, залетела сразу же… Пусть и невольно, натравила на него свою мать… Кому это надо?!

Да, я сама во всем виновата! Не Матвей и не Алла, а именно я.

Влезла в их пару, увела его у Аллы, перевернула жизнь вверх дном. Повисла на шее камнем со своей беременностью.

Под головой раздается жужжание. Нырнув рукой под подушку, достаю телефон, на экране которого высвечивается «Эля».

Несколько секунд, не мигая смотрю в смартфон, а затем принимаю вызов.

– Аня, – взволнованный голос Матвея совершает удар по моей выдержке.

Слышать его больно. Особенно, если знаешь, что это в последний раз.

– Ты сняла обручальное кольцо… почему?..

Серьезно?! Он хочет предъявить мне претензию?!

– Где ты сегодня ночевал, Матвей? – тихо спрашиваю я.

Он не дурак, должен понять, к чему я веду.

– Дома…

– С кем?..

В трубке воцаряется тишина. Но такая оглушительная, что закладывает уши. Лучше бы он оправдываться начал. Соврал, что был сильно пьян и сам не помнит, как все случилось… Сказал, что все равно любит только меня…

Но он молчит… Молчит, полностью подтверждая свою вину.

– Я сделала аборт. У нас не будет ребенка.

– Повтори, что ты сказала… – шипит Матвей в ухо.

– Я. Сделала. Аборт. – изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно, проговариваю я.

– Врешь!

– Наш брак был ошибкой… Ты недостоин меня, Матвей, – глубоко вдыхаю, пытаясь унять дребезжание в горле, – я подаю на развод… Хочу забыть о тебе, как о страшном сне…

В трубке снова тишина. Но я знаю, чувствую, с каким напряжением он впитывает каждое мое слово.

– С тобой свяжется мой адвокат. Будь любезен, подписать заявление.

– С превеликим удовольствием, – усмехаясь, хрипит его голос.

Отключаюсь, не прощаясь. Желание плюнуть ядом напоследок пресекаю на корню. Не опущусь до уровня его Аллы.

Вот и все. Точка поставлена.

Матвей в прошлом. Никогда больше его не увижу, не загляну в глаза, никогда не услышу голоса и не почувствую его рук и губ на своей коже.

Не вдохну его запаха и не скажу ему «люблю»…

А моя ложь пусть останется на моей совести. Я оставляю за собой право ответить ему той же монетой.

Первый шок проходит, уступая место тупой боли в груди. Я начинаю задыхаться от подступающих слез. Перевернувшись на бок, глушу рыдания, вгрызаясь зубами в подушку.

Рискую сорваться, дать выход своей боли, но держусь, вспоминая о малыше. Только мысли о нем держат меня плаву. О моем ребенке, у которого никогда не будет отца.

Палата у меня комфортабельная и, соответственно, одноместная. Но в ней все время кто–то есть. Меня постоянно тормошат, ни на минуту не позволяя остаться наедине со своими мыслями. Без конца мерят давление и температуру, колют какие–то лекарства, заставляют принимать пищу и развлекают разговорами. Зачастую, сама Самойлова.

Подозреваю, по просьбе мамы, отвлекают меня от грустных мыслей.

Я же делаю все на автомате. Послушно глотаю таблетки, съедаю все, что приносят, и не капризничаю от того, что на мне от уколов и капельниц уже живого места не осталось. А все потому, что мне, во что бы то ни стало, нужно выносить и родить здорового малыша.

Каждый день ко мне приходит Наталья, приносит свою стряпню и остается не менее, чем на два часа. Ухаживает за мной, как за инвалидом, помогает принять душ, вывозит на прогулку во двор на коляске и много–много болтает.

Мама и папа приходят не чаще двух – трех раз в неделю. И если папа по большей части молчит, то мама не упускает ни единой возможности напомнить, какая же я беспросветная дура.

А мне все равно. Меня не трогают ее уколы, потому что после того, что сделал Матвей они ощущаются не более, чем комариные укусы. Я закрываюсь от нее невидимым колпаком и концентрируюсь на внутренних ощущениях, прислушиваюсь к малышу, мысленно с ним беседую.

И, мама, видя, мое состояние, быстро остывает, думает, что я в глубокой депрессии и снова начинает навязывать мне услуги психотерапевта.

А мне не надо! Все, что я хочу, чтобы мне никто о нем не напоминал! Неужели не понятно, если ковыряться в ране каждый день, она никогда не заживет!

Угрозу выкидыша снимают только к двадцати неделям. А выписывают домой на двадцать четвертой с диагнозом низкое предлежание плаценты, гипотония и относительное маловодие.

Несмотря на это УЗИ показывает, что плод развивается нормально и, что это… девочка…

Моя Маргаритка.

Правду говорят, дома и стены лечат. Ноябрь приносит с собой не только первый снег, но и успокоение. Несмотря на участившиеся приступы дурного настроения мамы, мне становится лучше.

Растущая в животе дочка вытесняет из меня холодную пустоту и наполняет нежным трепетом и ожиданием чуда.

Надев угги, парку и белую шапку с помпоном, выхожу в сад, чтобы пройтись по свежевыпавшему снегу.

– Погулять вышли? – спрашивает Анатолий Ильич, наш садовник, в зимнее время исполняющий обязанности дворника.

– Да… люблю первый снег… – отвечаю невпопад и спешу отойти в противоположную сторону сада.

Очевидно, старик страдает от дефицита общения, потому что может болтать и час, и два обо всем на свете, о погоде, курсе доллара, размере инфляции, о том, как будучи студентом, каждую осень ездил в колхоз собирать картофель, и как мать однажды нашла сигареты в кармане…

Принять на себя весь этот словесный поток у меня никогда не хватает выдержки, поэтому я стараюсь реже оставаться с ним наедине.

Иду к маминым розам. Они снова ушли под снег в цвету. До последнего радовали нас буйным цветением, а теперь стоят, пригнувшись под белыми шапками.

Жалко… Но так устроена жизнь, всему рано или поздно приходит конец. Обидно, когда это случается неожиданно, как удар со спины. Еще вчера роза цвела, источая тонкий аромат, а сегодня почерневшие бутоны свесили головы.

Набираю в ладонь снега, и сжав его в комочек, наблюдаю, как прозрачные капли, стекая вниз, омывают замерзшую красоту.

Ей уже ничем не помочь. Она мертва.

От раздумий отвлекает звук открывающихся ворот. Мама приехала. Странно, что так рано. Обычно раньше семи не возвращается.

Может, снова себя плохо чувствует?..

В последнее время, она часто недомогает. Осунулась, побледнела, иногда, закрывшись в кабинете, плачет. Но на мои вопросы, неизменно получаю: «не твое дело!»

– Анна! – окликает, заметив меня, – после прогулки зайди ко мне.

Утвердительно киваю и направляюсь дальше по тропинке вдоль дома на задний двор. Хочется посмотреть на хвойники под снегом.

Ух… дух захватывает, как красиво… Конечно, он растает, и еще будут теплые дни, но уже сейчас чувствуется дыхание зимы.

Мама разрешает наряжать мне елку, растущую ближе всего к дому. Жаль, что в этом году от этой традиции придется временно отказаться. Потому, что, никто, кроме меня этим заниматься не будет, а сама я не уже смогу.

Но, ничего, оторвемся с Маргошей в следующем году…

Перед тем, как вернуть домой и пойти на ковер к родительнице, решаю заглянуть в гараж. Моя машинка стоит там в одиночестве уже несколько месяцев. С тех пор, как я убежала из дома, за руль больше не садилась.

Да, и куда мне ездить. В Академии мама академический отпуск мне оформила, а в клинику меня Саша на мамином Мерседесе возит.

А больше из дома я никуда и не выхожу.

Мать каждый день грозится продать мою девочку, считает, из–за нее я из–под родительского контроля вышла и тут же пустилась во все тяжкие.

Открываю дверь и сажусь внутрь. Здесь все точно так же, как в тот летний день, когда я приехала на ней домой от Матвея. Початая бутылка воды в бардачке, мои солнечные очки в футляре на панельной доске и даже чек из магазина, где я купила ему в подарок кожаный браслет.

Он, кстати, обнаружился совсем недавно в шкафу комода в моей комнате. Не знаю, кто его туда положил… Скорее всего Наталья. Потому что мама бы точно выбросила, а у меня рука дрогнула.

Так и лежит там…

– Ты хотела со мной поговорить? – захожу в кабинет и останавливаюсь у большого дубового стола.

Мама снова не в духе. Нервным движением достает из портфеля белую папку и кидает ее на стол около меня.

– Подписывай!

Опустившись на стул, беру ее в руки.

– Что это?

– Твоя свобода!

Внутренне обмирая, открываю первую страницу. Так и есть. Это заявление на развод.

Пробегаю глазами по стандартному тексту и останавливаюсь на размашистой подписи в графе супруг.

Значит, он уже дал свое согласие на развод.

Отлично!.. Взаимных претензий друг к другу нет. Просто замечательно…

Развод и девичья фамилия.

Выдергиваю ручку из деревянной подставки и закрепляю документ своей подписью.

Мама забирает заявление и протягивает мне еще одну папку.

– А теперь полюбуйся на это…

– Что это?!.. – не своим голосом спрашиваю я, беря в руки договор дарения на имя Соболева Матвея Александровича.

– А это цена за твою свободу, дочь…

– Я не верю…

– Не веришь своим глазам?.. – зло усмехается мама, – значит, у тебя действительно нет мозгов…

В договоре указано, что мама передает Матвею в дарение квартиру дедушки. Ту, самую, что должна была достаться мне после того, как я выйду замуж.

– Зачем ты отдала ему мою квартиру?!

– Считай, во столько твой слесарь оценил свои секс – услуги…

– Объясни, я не понимаю! – срывающимся голосом требуя я.

У меня просто в голове не укладывается, что мама могла пойти на это! Она!.. Судья! Человек с большим влиянием!

– А что тут непонятного?.. – вздыхает она, глядя на меня уставшим взглядом, – он захотел денег… много… у него, видите ли, долги…

– И? При чем тут мы и наша квартира?..

– Этот урод не хотел подписывать заявление бесплатно… Я пыталась давить на него, припугнуть, но оказался не так прост, как я думала…

– В смысле?.. – одними губами шепчу я.

– Пригрозил, что пойдет к блогерам и, если потребуется, на телевидение…

– Зачем?..

– Вывалять мое имя в грязи… зачем же еще?..

У меня вырывается нервный смех. Какое еще телевидение?! Это же абсурд!

– Ты хочешь, что я во все это поверила?!

– Тогда как ты объяснишь это?.. – указывает взглядом на бумагу в моих руках, – думаешь, я подарила ему квартиру стоимостью с наш дом, за то, что он заделал тебе ребенка?!

– Он на это не способен! Это бред, мама! Я не верю!!!

Откидываю бумаги на стол и резко поднимаюсь.

Нет, нет и еще сотню раз нет!!!

Соболев, может, и кобель… Допускаю, что слабохарактерный… Иначе, почему не отшил меня сразу, а завязал отношения?..

Но, мошенник?! Шантажист?!

Нет. Это точно не о нем. Будь так, он бы потребовал свои отступные еще тогда, когда мама начала душить его бизнес.

– Он, может, и не способен, – соглашается она, глядя на меня со своего кресла, – не потому, что благородный рыцарь, а потому, что имбецил!

– Ладно, хватит… – пресекаю ее, намереваясь уйти.

– У него самого на это ума не хватит. Но с ним постоянно ходит рыжая девица. Да – да… – хмыкает мама, очевидно, заметив, как меняется мое лицо, – та самая, с фото…

Не помню, как я добегаю до своей комнаты. Эта новость сломила меня. Впервые за последние два месяца, я срываюсь. Падаю на кровать лицом вниз, сжимаюсь в комок и начинаю реветь.

По–настоящему.

В голос. Ломая ногти, загребая одеяло. Захлебываясь рыданиями.

Ненавижу… Вот сейчас он умер для меня навсегда.

Мразь…

Они с Аллой одного уровня. Идеальная пара гадов, место которым на самом дне…

Господи, насколько я была слепа! Права мама, я беспросветная дура!..

Моя ягодка появляется на свет в марте. В день, предшествующий Международному женскому дню.

В день, когда я возрождаюсь из пепла…

– Назови ее Машкой… – бормочет мама, склоняясь над нами, – Марья Матвевна… Для нее самое оно…

Не обращаю внимания на ее слова. Сегодня ничто не в состоянии испортить мне настроение. Ни изматывающие, длящиеся почти сутки роды, ни мамина хандра.

Когда у моей груди, посапывая, спит самое дорогое, что есть на свете, все остальное теряет свою значимость и отходит далеко – далеко на задний план.

– Вообще на тебя не походит… – между тем продолжает мать.

Не понимаю, как она смогла это увидеть?.. Еще же не понятно ничего.

Маленькое сморщенное личико, мутные глазки, носик кнопочкой, пушок светлых волос на головке, а ресниц и бровей вообще пока нет.

Но, вот губки… Губы точно отцовские. Тут не поспоришь.

Склоняюсь над ней, целую в лобик.

Такая крохотная. Куколка моя, булочка сахарная.

Ну, и пусть отец ее предатель. И квартирой пусть подавится!

Я оставила себе самое ценное, то, что ни за какие деньги не купишь.

Малышка начинает ворочаться и недовольно кряхтеть. Что с ней?.. В порыве чувств слишком сильно ее сдавила ее?..

Жарко?..

Холодно?..

– Давайте попробуем дать ей грудь… – доносится до меня голос медсестры.

Голодная?! Мой зайчонок проголодался?!

Удерживая сверток одной рукой, неуклюже освобождаю каменную грудь. Медсестра помогает правильно поднести ребенка и объясняет, как она должна захватить сосок.

Дочке два раза предлагать не приходится. Она открывает широко ротик и присасывается к груди.

– Точно вся в отца… – комментирует мама.

Игнорирую. Потому что в тот момент, когда малышка начинает сосать, понимаю, как я счастлива.

Счастлива и благодарна бывшему мужу за такой подарок.

– Так, как назовешь? Придумала?..

– Маргарита… Марго…

– Хорошее имя, одобряю. А отчество?..

– Матвеевна.

Пусть будет его отчество. Все–таки сие чудо и его заслуга, хоть и невольная.

А потом начинаются тяжелые будни. Марго мучают колики, и я мучаюсь вместе с ней. Не успеваю выдохнуть с коликами, как начинают резаться зубки, а с ними до кучи температура и понос.

Ночью с дочкой. Днем с мамой.

Она больна. Папа рассказал, что у нее подтвердилась онкология. Рак груди. Этим и объясняются ее участившиеся нервные срывы.

Я терпеливо терплю ее нападки и молча принимаю все упреки. Когда становится совсем невмоготу, закрываюсь с дочерью в комнате или, если позволяет погода, ухожу гулять с коляской на улицу.

Иногда у мамы наступают периоды благодушия, которые пугают меня не меньше агрессии. Она, не переставая, таскает Марго на руках и заваливает ее подарками. Сюсюкаясь с ней, называет не иначе, как Королева Марго.

Но длятся такие периоды не дольше нескольких дней. А затем все возвращается на круги своя. Мама становится раздражительной и требует убрать «плебейку» с глаз долой.

Матвей больше в нашей жизни не появляется. С того последнего разговора, когда я солгала ему про аборт, больше о себе не напоминает.

Исключением стал случай, о котором по секрету рассказала Наташа. Когда я лежала в больнице на сохранении, он приезжал сюда. Требовал со мной встречи. Она не слышала, о чем он говорил с родителями, но после разговора случилась драка.

Кажется, он сломал Саше нос, за что его и забрали, прибывшие по вызову мамы, полицейские.

Родители об этом инциденте умолчали, и я спрашивать не стала.

Скорее всего, приезжал требовать деньги.

Время идет. Весна сменяется летом. Дочурка растет не по дням, а по часам. По навыкам и умениям, положенным по возрасту, обгоняет многих сверстников. Рано садится, начинает активно ползать, учится распознавать своих – чужих и с каждым днем все меньше походит на ангелочка из моей мечты.

Мама оказывается права. От меня она почти ничего не унаследовала. Чем больше я за ней наблюдаю, тем больше она мне напоминает… нет, не своего отца, а его сестру Элю.

– Ох, егоза растет! – смеется Наталья, когда Марго переворачивает чашку с пюре из брокколи на пол.

Это правда. Характер не подарок. Если решила, что ей что–то не нравится, в рот не запихаешь.

– Ритусь, это вкусно! – объясняю я, направляя ложку с зеленой субстанцией в рот и выразительно закатывая глаза, якобы от удовольствия.

Она дует и без того пухлые щечки и смотрит на меня исподлобья скептичным взглядом Эли.

– А ну–ка, посмотри, что тебе бабуля приготовила!.. – приговаривает Наталья, ловко закидывая в рот дочки сладкую кашу.

– Наташ!..

– Пусть кушает! Мы как–то на каше выросли и ничего…

Я обреченно вздыхаю и иду выбрасывать брокколи. Придется смириться, что мой ребенок не сторонник здорового питания. Счастливый смех за спиной лишь подтверждает мои мысли, сладкая пшенная каша гораздо вкуснее полезного овоща.

Болезнь мамы постепенно прогрессирует. Она не любит жаловаться, но все чаще ложится в больницу на курсы лучевой и химиотерапии. А когда приходится надеть парик, с ней случается нервный срыв.

Она сильно напивается и разносит в щепки свой кабинет. Закрывается изнутри и разбивает все, что можно было разбить. Включая два панорамных окна.

А когда выходит, срывается на мне. Бьет по лицу, называя последними словами меня и мой «приплод».

После того случая я впервые серьезно задумываюсь над тем, чтобы уйти из дома.

Наталья сама подает мне эту мысль. Она предлагает нам с Марго пожить в ее небольшом коттедже в пригороде. Детей у нее нет, мужа тоже. Единственный племянник живет заграницей.

Пережив следующую мамину истерику, я собираю наши с дочкой вещи и переезжаю к Наташе. С деньгами на первое время помогает папа, но вскоре я прохожу онлайн – курсы, и становлюсь юридическим онлайн – консультантом.

Деньги небольшие, но на самое необходимое нам с дочуркой хватает.