Механик

Глава 27.

На следующий день я беру себе выходной. Решив провести день с Марго и Наташей, предупреждаю Алену и выключаю рабочий телефон.

У меня совершенно нет сил заниматься рабочими делами, потому что ночь я почти не спала. Сон приходил урывками, между которыми я терзала себя воспоминаниями и вновь плакала.

Снова ревела из–за него. Этого не случалось уже более двух лет! А сегодня ночью в памяти зачем–то всплыли подробности того утра в больнице, когда я увидела те фото.

Все в прошлом… Все давно забылось… Я теперь другая и я счастлива!

Повторяя это, как мантру, я ворочалась в постели до утра. А утром, когда на меня с разбегу заскочила Марго в новом кимоно, решила, гори эта работа синим пламенем!.. Свожу дочь в кино и кафе, и заодно, мозги проветрю…

В кинотеатр Наташа идет с нами. Я усаживаюсь справа от них и весь сеанс наблюдаю, как два самых родных человека в 3D очках, увлеченно хрустя попкорном, не отрывают взглядом от происходящего на экране.

Мои любимые. Моя семья… Те, ради кого я живу, дышу и работаю. Они смысл моей жизни. Да, есть еще папа, и у меня в отношении него тоже есть обязательства, но мы никогда не были с ним по–настоящему близки.

Раз в две недели мы с Марго обязательно навещаем его, потому что мою дочь он, кажется, любит гораздо сильнее, чем когда–то меня.

И он болен.

У него диабет второго типа, и ему постоянно требуется медицинское наблюдение. А, учитывая его рассеянность и безразличие к окружающему, в том числе к собственному здоровью, следить за тем, как он исполняет предписания врача, приходится либо мне, либо Наталье.

После кино я веду своих девочек в новое тематическое детское кафе, где можно съесть пирожное, устроившись на палубе затонувшего корабля или в шлюпке, плавающей в бассейне, оформленном под озеро.

– Я в эту штуку не полезу, – ворчит Наташа, когда дочь выбирает столик на «Марсовой площадке» под мачтой.

Лично я даже минуты не сомневалась, что она выберет именно ее. Это же Марго… Она не знает полумер.

Устраиваю Наташу за обычным столиком и, мысленно хваля себя за решение пойти в джинсах, лезу по веревочной лестнице вслед за моей пираткой на самый верх.

– Мам! А сейчас пираты существуют? – с придыханием, восторженно глядя вокруг, спрашивает Марго.

– Нет, вряд ли…

– Жаль… Я бы хотела быть пиратом, как Джек Воробей!

О! Это мне известно! Это мы проходили еще в прошлом году, когда она с Темкой посмотрела этот фильм у него дома. Она полгода потом ходила в шляпе этого пирата, иногда даже в детском саду.

Съев по пирожному с изображением «Летучего Голландца», мы выдвигаемся обратно. Наташа, сетуя на свою усталость, направляется домой, а мы с дочерью остаемся на детской площадке. Марго тут же теряется в цветных лабиринтах, а я, вытянув уставшие ноги, устраиваюсь на скамейке.

Не выпуская из вида светлую макушку, листаю новостную ленту. Ничего нового и интересного. Гашу экран и уже собираюсь убрать телефон в сумку, как он внезапно начинает звонить.

«Наташа» светится на табло, но у меня внутри почему–то все сжимается от страха. Неясная тревога заставляет сердце ускорить свой ритм.

– Да?..

– Аня… – взволнованно звучит ее голос.

– Что случилось?! Папа?..

– Нет… Аня, тебя тут ищут…

– Кто?..

Мне уже и ответа ее не нужно, я физически чувствую его присутствие. Быстро оглядываюсь вокруг, пока не натыкаюсь взглядом на высокую фигуру в черной футболке и светлых джинсах.

– Я… не уверена… – лепечет голос Наташи, – но мне кажется, это отец Риты…

Какого черта он здесь забыл?!

Вжав телефон в ухо, расширившимися от ужаса глазами наблюдаю, как он приближается ко мне.

Бежать!!! Сейчас же!

– Аня… – зовет в трубке Наташа.

– Эээ… нормально все… потом поговорим…

Соскакиваю со скамейки, в панике отыскивая глазами дочь, но ее, как назло нигде не видно. А он все ближе. В нос ударяет его запах, а в уши проникает его низкий голос.

– Анна…

– Что?! – подскакиваю на месте, – зачем ты пришел?!

– Поговорить…

Шаря глазами по площадке, я все еще не могу заставить себя посмотреть на него.

– О чем же?..

– Я передумал.

– Передумал?..

– Да, – твердо говорит он, – я не хочу, чтобы ты организовывала мою свадьбу.

Дергаюсь, как от пощечины и резко поворачиваюсь к нему.

Почему мне так обидно?..

– Без проблем! Ищите другого агента!

– Я хочу, чтобы ты сама сказала это Веронике… – сощуривает Матвей глаза, – сама отказалась от нас…

– Что? – выдыхаю, даже не стараясь скрыть своей ошарашенности, – Я?.. Ты хочешь избавиться от меня моими же руками?!

– Я оплачу неустойку…

– Да иди ты со своей неустойкой, знаешь куда!.. А репутацию мою как ты восстановишь?.. Что обо мне подумает твоя Вероника?.. А? И что расскажет своим знакомым?!

– Сказал же, все возмещу! – рычит он, продолжая давить тяжелым взглядом.

– Ты такой интересный, Соболев! Нагадив, снова хочешь остаться чистеньким?

– Я, нахрен, просто не хочу лицезреть тебя в самый счастливый день моей жизни!

Еще один плевок в лицо. Мерзавец!

Держусь из последних сил. Плевать! На деньги, репутацию и хорошее отношение ко мне Вероники.

Пусть катятся, куда хотят! Говорят обо мне, что хотят! Пусть просто свалят в горизонт!

Оба.

– Мам! – доносится звонкое из–за моей спины и я, мгновенно каменея, смотрю в глаза Матвея.

Он тоже замирает, несколько долгих секунд сверлит меня взглядом, а затем, наклонив голову в бок, заглядывает за мою спину.

Перестаю дышать, наблюдая, как с его лица сходит краска.

– Мам, – дергает дочь за кофту, – у меня лейкопластырь отклеился…

Он все понял.

Узнал ее с первого взгляда.

Как в замедленной съемке поворачиваюсь к Рите и вижу, как, закинув ногу на скамейку, она указывает пальцем на коленку.

– Вот!

Действительно, пластырь кислотно–зеленого цвета наполовину отклеился, обнажив подсыхающую ранку.

Боже… Я же говорила… Сотню раз говорила ей, что эти цветные пластыри полный отстой! Их хватает не дольше, чем на пару часов.

Почему она меня не послушала?! Почему она всегда все делает наперекор?!

Если бы приклеили нормальный пластырь, он бы не отвалился, и этой встречи не произошло!

На автомате достаю из ее рюкзачка антисептический ролик, влажную салфетку и новый НОРМАЛЬНЫЙ пластырь.

Трясущимися руками обрабатываю ссадину и по новой ее заклеиваю. Дочь притихла. Держась за мое плечо, в открытую разглядывает Матвея.

А он, по всей видимости, ее…

– Здрасти… – наконец, говорит она.

Фигура позади меня отмирает и, прочистив горло, отвечает:

– Привет…

– Нам пора, – едва ли не выкрикиваю я, хватая дочь за руку.

– Как тебя зовут?

Игнорируя мой порыв, Матвей опускается перед ней на корточки.

– Марго! – гордо отвечает она, – как королеву!

Желваки на его лице и кадык дергаются одновременно. Не глядя на меня, он продолжает пожирать ее глазами.

– А я Матвей… Сколько тебе лет?

– Пять!

– Шесть! – выпаливаем мы одновременно.

– Мама! – смеется Марго, – ты что, забыла? Мне же в марте шесть исполнилось! – переводит взгляд на отца, – я скоро в школу иду!

Вот и все! Карты вскрыты!

В тупом оцепенении смотрю, как дочь, воспользовавшись моментом, освобождает свою руку, несется от меня прочь и с разбегу взлетает вверх по канатной решетке.

– Я затаскаю тебя по судам, – ввинчивается в мое ухо, – я уничтожу тебя, Романова...

Хватает мой локоть, грубо дергает на себя.

– Прекрати... – выдавливаю, безуспешно пытаясь вернуть себе свою конечность, – здесь люди...

– Я оставлю тебя с голым задом, потому что ближайшие пять лет ты будешь работать только на адвокатов!

– Ты сам виноват! – не выдерживаю я, – ты сам толкнул меня на это, Матвей! Ты сам хотел, чтобы я сделала аборт!..

– Какой, бл@дь, аборт?! Ты в своем уме?! – на его рык начинают оборачиваться люди, но ему, судя по всему на это глубоко плевать.

– Закрой рот и убери от меня свои руки… – шиплю, не размыкая губ.

– Обойдешься! И скажи спасибо, что они не на твоей шее!..

– Успокойся, на нас смотрят…

Посылаю знакомой, живущей от нас через три дома, бодрую улыбку и отыскиваю взглядом Марго.

– Ч–черт…

Выдергиваю свой локоть и, перескочив через фигурку божьей коровки, несусь к велосипедной дорожке, потому что моя дочь, кажется, угоняет чей–то самокат.

На дорожке, готовый зареветь, стоит пацан лет пяти, а моя Марго уже ставит одну ногу на платформу, чтобы дать от него деру. Я успеваю вцепиться в руль ровно за секунду до того, как ее за шиворот хватает мужская рука.

– Отпустите ребенка! – велю я, отталкивая плечом его руку.

– Она чуть не стащила наш самокат!

– Мне мальчик разрешил покататься, – смело отвечает дочка, глядя в лицо папаши мальчугана.

Я тоже смотрю на него, пытаясь уловить его настрой. Молодой, худощавый, с прилизанной прической, но дерзкими глазами.

Встречала таких. Им только повод дай поскандалить…

– Ну, да, – выдергивает руль из пальцев Марго, – а то я не видел…

– Пойдем, – обращаюсь к надувшейся угонщице, – нам домой пора…

– Объясни ей, что… – начинает мужик, но переведя взгляд мне за спину, заметно тушуется, – купи ей свой самокат, – бурчит он, хватает своего сына в одну руку, самокат – в другую и спешит прочь с площадки…

– Куплю… – слышу сзади и понимаю, к кому была обращена последняя реплика.

Давно он здесь стоит?..

Прижимаю к боку смотрящую с тоской на чужой самокат Марго и боюсь обернуться и посмотреть Матвею в глаза.

– Э–эх… – вздыхает дочь, – если бы у меня был папа, он бы мне купил…

Освобождается из моих объятий и понуро плетется в сторону качели. Меня–то ее словами не пронять. Это манипуляторша восьмидесятого уровня, но вот Матвея они, похоже, задевают.

– Не объяснишь, бл@дь, почему у нее нет папы?..

– Я не собираюсь выяснять с тобой отношения здесь!

Он напряженно выдыхает, опаляя висок своим дыханием, и понижает голос.

– Сегодня в семь в Сантосе.

– Я не…

– Только попробуй не прийти, и я приеду к тебе сам!..

– Хорошо… я буду…

Забираю недовольную Марго и веду ее домой. Иду, почти не разбирая дороги и трепа дочери, потому что кожей чувствую, что он смотрит нам вслед. Следит за нами до самого дома.

Перепоручив дочку Наташе, скрываюсь в душе. Не двигаясь, стою под горячими струями.

Что будет теперь?.. Как он поведет себя в отношении нас? Захочет признать дочь официально или нет?..

Я не хочу этого. Если установит отцовство через суд, будет иметь на Марго все права. Даст ей свою фамилию, будет присутствовать в нашей жизни.

Нет. Не хочу…

Может, и не захочет?.. Попросит, чтобы я Веронике ничего не говорила. Я с радостью соглашусь.

Зачем ему Рита?.. У него скоро своя семья будет, дети пойдут… Для чего ему живое напоминание о прошлых ошибках?..

Меня отвлекает деликатный стук в дверь ванной.

– Анют…

– Я сейчас выйду! – отвечаю Наташе.

Вытираюсь, накидываю тонкий халат и выхожу в прихожую.

– Это был он?

– Он, – подтверждаю я.

Желая скрыть свое состояние, сосредоточенно вытираю волосы и принимаюсь их расчесывать.

– Он узнал про нее?..

– Узнал, Наташ, конечно, он же не слепой…

– Ну да, – тихо говорит она, – я и сама обомлела, когда увидела его. Так похожи…

– Да, очень… – хорошо, что Марго еще мала и не в состоянии заметить этого сходства.

– Что теперь?

– Пока не знаю, – веду плечом, смотря в ее темные глаза через большое зеркало, – через час у меня с ним встреча в ресторане.

Наташа начинает причитать, что все это не к добру, что не нужен нам такой папашка непутевый, а я, больше не в силах слушать ее, включаю фен.

Я знаю этот ресторан. Была пару раз там с Максом. Ехать до него недалеко, всего пятнадцать минут на машине, но я сознательно выхожу из дома без пяти семь.

Пусть дергается.

Оделась подобающе случаю. В узкие брюки и приталенный жакет. Волосы собрала в высокий хвост. Фривольные платьица и легкомысленные юбочки остались в прошлом. Хочу, чтобы он это понял.

– Добрый вечер, – обращаюсь к хостес, – у меня встреча с господином Соболевым. Он меня ждет?

Девушка окидывает меня незаинтересованным взглядом и, кивнув, предлагает следовать за ней.

Мы проходим через зал, длинный коридор, поворачиваем направо и останавливаемся у закрытой двери. Она стучит два раза и, приоткрыв ее, говорит:

– К вам пришли, – оборачиваясь ко мне, добавляет, – прошу, проходите…

Открыв дверь, пропускает меня внутрь.

Матвея вижу сразу. Он сидит за столом напротив входа, в той же одежде, что и днем. Перед ним початая бутылка виски, бокал и тарелка с нарезанным лимоном.

Молча, исподлобья, наблюдает, как я приближаюсь к столу и без приглашения опускаюсь на стул напротив него.

– Что ты хочешь? – спрашиваю, глядя на свои, сложенные на столе, руки.