Мой дядюшка Освальд

18

Мы спустились вниз и сели в машину. Приехав на улицу Лоран-Пише, я остановил машину метрах в двадцати от дома номер восемь на другой стороне улицы. Это было большое каменное строение с черной парадной дверью.

— Удачи тебе, — пожелал я. — Он на втором этаже.

Ясмин вышла из машины.

— Банан немного мешает, — пожаловалась она.

— Теперь ты понимаешь, каково мужчинам, — ухмыльнулся я.

Она повернулась и направилась к дому, засунув руки в карманы брюк. Я видел, как она подергала за ручку. Дверь оказалась незаперта, и она вошла внутрь.

Я устроился поудобнее и приготовился ждать. Я, генерал, сделал все возможное для подготовки к сражению. Все остальное зависело от Ясмин, моего рядового. Она хорошо вооружена. У нее с собой двойная доза пузырчатого жука и длинная булавка со следами засохшей королевской крови, которую Ясмин наотрез отказалась смыть.

В Париже стоял теплый, пасмурный августовский вечер. Я поднял брезентовую крышу своего голубого «Ситроена-Торпедо», откинулся на сиденье, но слишком нервничал, чтобы сосредоточиться на книге. Просто сидел и смотрел на дом. Я видел широкие окна на втором этаже, где жил Марсель Пруст, и зеленые бархатные занавеси, отдернутые в стороны, но внутрь я заглянуть не мог. Ясмин сейчас там, вероятно, как раз в этой комнате, и, следуя моим инструкциям, должно быть, говорит: «Прошу прощения, месье, но я влюблен в ваше творчество. Я приехал из Англии только для того, чтобы засвидетельствовать почтение перед вашим величием. Пожалуйста, примите в подарок эту коробочку с конфетами… они такие вкусные… ничего, если я съем одну… а вот конфета для вас…»

Я ждал двадцать минут, тридцать минут, постоянно глядя на часы. Судя по тому, как Ясмин относилась к Марселю Прусту и к его сексуальной ориентации, никакой милой беседы, как в случае с Ренуаром и Моне, не предвидится. Я полагал, что визит будет коротким, очень бурным и, вероятно, весьма болезненным для великого писателя.

Насчет краткости визита я оказался прав. Через тридцать три минуты после того, как Ясмин вошла в дом, большая черная парадная дверь открылась, и появилась она.

Пока она шла ко мне, я искал следы беспорядка в ее одежде. Их не было. Шляпа сидела так же кокетливо, как и раньше, и вся она выглядела не менее свежей и элегантной, чем перед визитом.

Или все-таки нет? Вроде бы ее походка стала чуть более усталой? Точно. Кажется, она слишком осторожно переставляет свои великолепные длинные ноги? Бесспорно. Она вообще шла, как человек, который только что слез с велосипеда после долгой поездки в неудобном седле.

Теперь я немного успокоился. Мои наблюдения подтверждали, что мой бравый солдат побывал в жестокой схватке.

— Молодец, — похвалил я, когда она подошла к машине.

— Почему ты считаешь, что все прошло успешно?

Ну и зловредная штучка, эта наша Ясмин.

— Только не говори мне, что потерпела поражение. Она промолчала и, усевшись в машину, захлопнула дверцу.

— Я должен знать, Ясмин. Если товар у тебя, его нужно срочно доставить и положить на лед.

Разумеется, она была с добычей. Я погнал машину в гостиницу и сделал пятьдесят первосортных соломинок. Каждая соломинка, по моим подсчетам под микроскопом, содержала не меньше семидесяти пяти миллионов сперматозоидов. Я знаю, что это были сверхмощные соломинки, потому что в тот самый момент, когда я пишу эти строки, девятнадцать лет спустя после описываемых событий, мне доподлинно известно: по Франции бегают четырнадцать детей, отцом которых является Марсель Пруст, и только один я знаю, кто они такие. Это тайна, моя и их матерей. Мужьям ничего неизвестно. Матери хранят свою тайну. Господи, видели бы вы этих четырнадцать глупых, богатых, тщеславных, помешанных на литературе мамаш. Гордо глядя на своего прустовского отпрыска, каждая из них говорит себе, что произвела на свет великого писателя. И, конечно, ошибается. Все они ошибаются, ибо ни разу не случилось, чтобы великие писатели породили великих писателей. Иногда они порождают второстепенных писателей, но дальше этого дело не идет.

А вот великие художники, по моим наблюдениям, иногда все же производят на свет великих художников. Вспомните Тенирса, Брейгеля, Тьеполо или даже Писсаро. И в музыке тоже — к примеру, великий Иоганн-Себастьян обладал таким безграничным талантом, что просто не мог не передать хотя бы часть своим детям. А писатели — нет. Похоже на то, что великие писатели чаще всего произрастают на каменистой бесплодной почве. Все они — сыновья рудокопов, мясников или обедневших учителей. Однако эта простая истина никогда не помешает богатым снобствующим дамочкам желать ребенка от блестящего месье Пруста или необыкновенного мистера Джеймса Джойса. Во всяком случае, мое дело не в том, чтобы плодить гениев, а в том, чтобы делать деньги.

К девяти часам вечера я наполнил пятьдесят соломинок спермой Пруста и поместил их в жидкий азот. Ясмин уже приняла ванну, переоделась в элегантное женское платье, и я повез ее на ужин к «Максиму», чтобы отпраздновать наш успех. Она до сих пор еще ничего мне не рассказала.

Судя по записям в моем дневнике, в тот день мы начали с улиток. Была середина августа, и куропатки только что начали поступать из Йоркшира и Шотландии, где на них открылся охотничий сезон, поэтому мы заказали по куропатке, и я велел метрдотелю подать их нам непрожаренными, с кровью. К ним мы заказали бутылку «Вольнэ», одно из моих самых любимых бургундских вин.

— Итак, — сказал я, сделав заказ, — рассказывай.

— Тебе нужен подробный отчет?

— Доскональный.

На столе стояло блюдо с редиской, и Ясмин положила одну в рот и с хрустом разгрызла.

— У него на двери колокольчик, — начала рассказ Ясмин. — Я позвонила. Дверь открыла Селеста и злобно уставилась на меня. Ты бы видел эту Селесту, Освальд! Костлявая, остроносая, с щелочкой вместо рта. Маленькие темные глазки с неприкрытой враждебностью осмотрели меня с головы до ног. «Что вам нужно?» — буркнула она, и я выдала ей нашу легенду о том, что я приехал из Англии, чтобы вручить подарок знаменитому писателю, которого боготворю. «Месье Пруст работает», — отрезала Селеста и попыталась закрыть дверь. Я успела подставить ногу, распахнула дверь и вошла. «Я проделал весь этот путь не для того, чтобы стоять перед закрытой дверью, — возмутилась я, — Будьте любезны, сообщите вашему хозяину, что я хочу его видеть».

— Отлично, — восхищенно воскликнул я.

— Пришлось выкручиваться, — сказала Ясмин. — «Имя?» — рявкнула Селеста, испепеляя меня взглядом. «Мистер Боттомли, — представилась я, — из Лондона». По-моему, я выбрала удачное имя, ведь bottom по-английски зад.

— Вполне, — согласился я. — Она тебя объявила?

— О, да. И вот он выходит в холл, этот маленький, смешной, пучеглазый педик, все еще с пером в руке.

— И что потом?

— Я немедленно завела длинную речь, которой ты меня учил, начиная со слов «Прошу простить меня, месье…», но не успела я произнести и пяти слов, как он поднял руку и воскликнул: «Остановитесь! Я вас уже простил!» Он пялился на меня, словно никогда в жизни не встречал такого желанного, прекрасного и соблазнительного юношу. Впрочем, могу поспорить, что это действительно так.

— Он говорил по-английски или по-французски?

— И так, и так. Он довольно хорошо изъясняется на английском, примерно как я на французском, так что проблем не возникло.

— И он сразу на тебя запал?

— Он не мог глаз от меня отвести. «Спасибо, Селеста», — кивнул он, облизывая губы. Но Селесте все это не нравилось. Она почувствовала недоброе и стояла как вкопанная.

«Можешь идти, Селеста», — повысил он голос.

Но она никак не хотела уходить. «Вам что-нибудь еще нужно, месье Пруст?»

«Я хочу, чтобы меня оставили в покое», — рявкнул он, и служанка пулей вылетела из комнаты.

«Прошу вас, садитесь, месье Боттомли, — предложил он. — Могу я взять вашу шляпу? Должен извиниться за мою служанку, она чрезмерно опекает и защищает меня».

«От чего же она вас защищает, месье?»

Он улыбнулся, обнажив отвратительные редкие зубы.

«От вас», — нежно произнес он.

«Вот это да, — мысленно ужаснулась я, — сейчас меня начнут инвертировать». В тот момент, Освальд, я всерьез подумала о том, не стоит ли отказаться от пузырчатого жука. Он просто дрожал от похоти, и я чувствовала, что стоит мне нагнуться завязать шнурок, как он бросится на меня.

— Но ты от него все-таки не отказалась?

— Нет, я дала ему шоколадку.

— Почему?

— Потому что с ними гораздо легче справиться, когда они под воздействием порошка. Они не соображают тогда, что делают.

— Шоколадка подействовала?

— Она всегда действует, — ответила она. — Но в этой была двойная доза, поэтому она подействовала еще лучше.

— В чем лучше?

— Гомосексуалисты отличаются от других мужчин, — заметила она.

— Я тебе верю.

— Видишь ли, когда нормальный мужчина лишается разума от жука, ему нужно только одно — немедленно изнасиловать женщину. Но когда порошок сводит с ума гомосексуалиста, тот не бросается сразу на своего партнера. Первым делом он хватается за его член.

— Да, довольно неловкая ситуация.

— Весьма, — кивнула Ясмин. — Я понимала: стоит лишь подпустить его поближе — ив руках у него останется раздавленный банан.

— И что же ты сделала?

— Я отпрыгнула от него, ну и, естественно, началась беготня. Он гонялся за мной по всей комнате, роняя вещи направо и налево.

— Ишь, какой резвый.

— Да уж, и в самом разгаре этого безобразия открылась дверь, и на пороге вновь возникла эта кошмарная служанка, «Месье Пруст, такие упражнения плохо сказываются на вашей астме».

«Вон! — завопил он. — Уйди прочь, ведьма!»

— Полагаю, она привыкла к такому обращению.

— Наверняка, — согласилась Ясмин. — В итоге, наша беготня закончилась у круглого стола в центре комнаты. Я понимала, что, пока стою рядом со столом, он не сможет меня поймать. Круглый стол спас немало девушек от мерзких стариканов. Но все дело в том, что ему, похоже, нравилась эта часть игры, и вскоре до меня дошло, что эти типы воспринимают беготню как своего рода ритуал. И еще он говорил мне всякие слова, пока мы кружили вокруг стола.

— Какие слова?

— Непристойные, — пояснила она. — Не стану их повторять. Кстати, идея с бананом была ошибкой.

— Почему?

— Слишком большой. Он сразу обратил на него внимание и, пока гонялся за мной вокруг стола, все время показывал на него и пел ему дифирамбы. Меня так и подмывало сказать ему, что это всего-навсего дурацкий банан из гостиницы «Ритц», но я удержалась. Он на стену лез из-за этого банана, а жук с каждой секундой забирал его все сильнее.

И вдруг возникла еше одна проблема. «Господи, — подумала я, — под каким предлогом я натяну на него эту резиновую штуковину?» Не могла же я ему сказать, что нужно принять меры предосторожности.

— Пожалуй, нет.

— Как я вообще могла объяснить назначение этой треклятой резинки?

— Сложная проблема, — согласился я. — Очень сложная. И как же ты выкрутилась?

— В конце концов я спросила его: «Вы хотите меня, месье Пруст?»

«Да! — заорал он. — Я хочу вас больше, чем любого другого в своей жизни! Перестаньте бегать!»

«Нет, — сказала я. — Сначала наденьте на него вот эту смешную штучку, чтобы он согрелся». Я вынула ее из кармана и швырнула на стол. Он перестал гоняться за мной и уставился на нее. Не думаю, чтобы ему на глаза попадалось что-либо подобное.

«Что это?» — удивился он.

«Это называется тиклер, — объяснила я. — Его изобрел мистер Оскар Уайльд. У нас в Англии тиклеры пользуются большой популярностью».

«Оскар Уайльд! — воскликнул он. — Ха-ха! Великий человек!»

«Ему помогал лорд Альфред Дуглас», — продолжала я.

«Лорд Альфред тоже был чудесным парнем!» — восторгался он.

«Король Эдвард Седьмой, — сочиняла я, — повсюду носил с собой тиклер».

«Король Эдвард Седьмой! О Боже!» — Он взял его со стола. — «Это действительно хорошая вещь?»

«Он удваивает наслаждение, — сказала я. — Будьте хорошим мальчиком и поскорей надевайте. Мне уже не терпится».

«Помогите мне».

«Нет, — отказалась я. — Надевайте сами». И пока он возился с резинкой, я… ну… ведь я не могла позволить ему увидеть банан и все остальное, верно?… и в то же время я понимала, что настал тот страшный момент, когда мне придется спустить брюки…

— Да, ты здорово рисковала.

— Но выбора у меня не было, Освальд, Так вот, пока он возился с «великим изобретением Оскара Уайльда», я повернулась к нему спиной, спустила брюки и приняла правильную, по моему разумению, позу, перегнувшись через спинку кушетки…

— Боже, Ясмин, неужели ты позволила ему…

— Разумеется, нет, — перебила она, — но мне же нужно было спрятать от него банан.

— Да, но разве он не бросился на тебя?

— Он бросился на меня, как таран.

— Как же ты увернулась?

— А я не увернулась, — улыбнулась она. — В том-то все и дело.

— Тогда я ничего не понимаю, — недоумевал я. — Если он бросился на тебя, как таран, и ты не увернулась, значит, он тебя «протаранил».

— Он меня протаранил, Освальд, но не так, как ты думаешь, — пояснила она. — Понимаешь, я вспомнила историю про А. Р. Уорсли и быка, про то, как быка одурачили, и он думал, что его член находится в одном месте, в то время как он был совсем в другом. А. Р. Уорсли схватил его и направил туда, куда надо.

— Ты так и поступила?

— Да.

— Но я надеюсь, ты не пользовалась мешочком для сбора спермы, как Уорсли?

— Не будь ослом, Освальд, Ведь на Прусте был презерватив.

— Ну, да, конечно… не нужен… я понимаю… но как тебе удалось… я имею в виду… ты стояла к нему спиной и все такое… а он несся на тебя, как таран… тебе пришлось действовать быстро, да?

— Да, я поймала его в воздухе.

— Он ничего не заметил?

— Нет, он вообще не соображал, что происходит. И я тебе объясню, почему.

— Почему?

— Во-первых, он обезумел от жука, так?

— Так.

— Он сопел, хрюкал и размахивал руками, так?

— Так.

— Он, как и бык, ни о чем не догадывался, верно?

— Вероятно.

— Но самое главное — он считал, что я мужчина, и думал, что занимается этим с мужчиной, верно?

— Безусловно.

— Его член оказался в уютном месте и хорошо проводил время, так?

— Так.

— Значит, в его сознании существовало только одно такое место, другого-то у мужчин нет.

Я смотрел на нее с восхищением.

— Пришлось его одурачить, — закончила она, доставая улитку из раковины и отправляя ее в рот.

— Блестяще, — воскликнул я. — Просто гениально.

— Я тоже собой довольна.

— Жульничество высшей марки.

— Благодарю тебя, Освальд.

— Мне непонятно только одно.

— Что именно?

— Когда он бросился на тебя, как таран, разве он не прицелился?

— Прицелился, но не тщательно.

— Но ведь он опытный стрелок.

— Ах, ты бестолочь, ты никак не можешь понять, что творится с мужчиной, когда он получает двойную дозу.

«Я отлично понимаю, — сказал я себе. — Я прятался за полками, когда ее получил А. Р. Уорсли».

— Нет, — ответил я, — не могу. А что творится с мужчиной, когда он получает двойную дозу?

— Он впадает в неистовство, — пояснила она. — Он в буквальном смысле не осознает, что делает его член. Я с тем же успехом могла засунуть его в банку с солеными огурцами, и он бы не почувствовал разницы.

С течением времени я обнаружил удивительную, но достаточно простую закономерность, касающуюся молодых дам: чем прелестнее их лица, тем вульгарнее их мысли. Ясмин не составляла исключения. Она сидела со мной у «Максима» в роскошном платье от Фортуни и выглядела, как царица Семирамида на египетском троне, но при этом говорила вульгарности.

— Ты говоришь вульгарности, — заметил я.

— А я и есть вульгарная девушка, — ухмыльнулась она.

Нам подали «Вольнэ», и я пригубил его. Восхитительное вино. Мой отец всегда говорил: «Если в карте вин увидишь „Вольнэ“ от хорошего поставщика, заказывай только его».

— Как тебе удалось так быстро уйти? — поинтересовался я.

— Он был груб и резок, — рассказывала она. — Вцепился в меня, словно гигантский омар.

— Кошмар.

— Я чувствовала себя ужасно, — продолжала она. — Из кармана жилета у него свисала массивная золотая цепь, которая больно впивалась мне в спину. А часы лежали в кармане.

— Не повезло часам.

— Точно. Они раздавились, я слышала хруст.

— Да уж…

— Потрясающее вино, Освальд.

— Знаю. Но все-таки, как тебе удалось так быстро уйти?

— После приема жука клиенты помоложе становятся неуправляемыми, и с быстрым уходом возникают проблемы. Сколько лет Прусту?

— Сорок восемь.

— В самом расцвете, — заметила она. — С теми, кому за семьдесят, все по-другому. В таком возрасте даже с жуком они быстро выдыхаются.

— Но только не Пруст?

— Да уж, — вздохнула она. — Вечный двигатель. Механический омар.

— И что же ты сделала?

— А что я могла сделать? Или он, или я, сказала я себе. Поэтому, как только он доставил товар, я вынула из кармана свою верную булавку.

— И уколола его?

— Да, но не забывай, что мне пришлось колоть наугад. В таком положении трудно нанести хороший «бек-хенд».

— Понимаю.

— К счастью, «бекхенд» всегда был моим коронным ударом.

— Ты имеешь в виду теннис?

— Да.

— И ты попала в цель с первого раза?

— Еще бы. Я воткнула в него булавку глубже, чем в короля Испании. Меткий удар.

— Он возмущался?

— Не то слово, ~~ засмеялась она. — Он визжал, как свинья. Скакал по комнате, держась за свой зад и дико вопя: «Селеста! Селеста! Зови врача! Меня зарезали!» Служанка, очевидно, подглядывала в замочную скважину, потому что в ту же секунду влетела в комнату с криком: «Где? Где? Покажите!» Пока она рассматривала его задницу, я сдернула с него драгоценную резинку и выбежала из комнаты, по дороге натягивая брюки.

— Браво! — аплодировал я. — Блистательная победа.

— Я позабавилась на славу, — улыбнулась она. — Мне понравилось.

— Тебе всегда нравится.

— Вкусные улитки, — заметила она. — Большие и сочные.

— Тебе известно, что улиток сначала на два дня помещают в опилки, и только потом пускают в продажу?

— Зачем?

— Чтобы они почистились. Когда ты взяла у него подписанную бумагу? В самом начале?

— Да, в самом начале.

— Но почему там написано «бульвар Осман», а не «улица Лоран-Пише»?

— Я сама его попросила. Он сказал, что жил там раньше. Он только недавно переехал.

— Тогда все в порядке, кивнул я.

У нас забрали пустые раковины от улиток и через некоторое время подали куропаток. Под куропаткой я подразумеваю красную куропатку. Не черную (тетерев и тетерка), не белую (тармиган), и не тетерева-глухаря. Они все тоже очень хороши, особенно тармиган, но красная куропатка — это царица. Более нежного и вкусного мяса нет во всем мире, при условии, разумеется, что птицу поймали в этом году. Охота начинается двенадцатого августа, и каждый год я с нетерпением жду этой даты, как и первого сентября, когда из Колчестера и Уитстебла привозят устриц. Как и свежий филей, красную куропатку нужно есть непрожаренной, с чуть потемневшей кровью, и у «Максима» куропаток готовят именно так.

Мы медленно смаковали нежнейшее мясо, отрезая его тонкими ломтиками и запивая ароматным «Вольнэ».

— Кто у нас следующий? — осведомилась Ясмин. Я тоже думал об этом.

— По плану у нас на очереди Джеймс Джойс, но, может быть, стоит сменить обстановку и прокатиться в Швейцарию?

— Я — за, — обрадовалась Ясмин. — Кто у нас в Швейцарии?

— Нижинский.

— Мне казалось, он здесь, у Дягилева.

— Если бы, — покачал головой я. — Но, похоже, он слегка не в себе. Утверждает, что обручен с Богом, и носит на шее огромный золотой крест.

— Какая жалость, — посетовала Ясмин. — Значит, его балетная карьера окончена?

— Никто не знает, — пожал я плечами. — Говорят, всего несколько недель назад он танцевал в гостинице в Сент-Морице. Просто для удовольствия, чтобы развлечь гостей.

— Он живет в гостинице?

— Нет, у него вилла в окрестностях Сент-Морица.

— Один?

— К сожалению, нет. У него жена, ребенок и целая толпа слуг. Он богат, в свое время получал баснословные гонорары. Я знаю, что Дягилев платил ему двадцать пять тысяч франков за каждое выступление.

— Вот это да. Ты когда-нибудь видел, как он танцует?

— Только раз, накануне войны, в четырнадцатом году. Он танцевал в «Сильфидах» в старом «Паласе» в Лондоне. Незабываемое зрелище, он танцевал как бог.

— Безумно хочу его увидеть, — загорелась Ясмин. — Когда мы уезжаем?

— Завтра. Не стоит засиживаться на одном месте.