На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

Один король и несколько принцев

В Патагонии когда-то тоже был король, но она об этом даже не догадывалась, так как сам король был единственным человеком, знавшим о своем титуле. Этот титул достался ему не по божественному праву, не по праву наследства, а единственно благодаря честолюбию, склонному к фантазии ума и поразительному упорству.

Все это было не так уж давно, всего в прошлом столетии. В 1860 году Аргентина еще не вела той истребительной или «освободительной» войны, которая очистила ее пампу от охотников-индейцев и позволила хозяевам эстансий в полной безопасности господствовать в своих владениях. У подножия Анд и на побережье Атлантики еще обитало большое количество индейцев техуэльче, кочевавших там точно так же, как краснокожие Северной Америки, и питавшихся мясом страусов и гуанако. Однако иногда они совершали разбойничьи нападения, если по счастливой случайности на их пути встречались белые или их колонии. По другую сторону Анд чилийцы боролись со «своими» индейцами. Но скромной армии Чили больше приходилось терпеть поражений, чем одерживать побед, и она испытывала большие трудности.

С горячей заинтересованностью следил нотариус из Периге за поступавшими во Францию скудными сведениями о боях индейцев с белыми. Если он был вместе с индейцами против представителей своей собственной расы, то только потому, что он мечтал когда-нибудь стать их королем.

И фантастическое превращение нотариуса Антуана де Тунэна в Орели первого, короля Араукании и Патагонии, совершилось хотя и не божьей милостью, а только лишь благодаря его вере в свое призвание, в свою миссию.

Без копейки в кармане он сходит на берег в чилийском порту Тихого океана Вальдивия и в конце концов добирается до Анд. Здесь арауканские индейские племена почти в каждой стычке побеждают солдат молодой республики и гонят их, как заблудившееся в незнакомых горах стадо. Тунэн предстал перед индейскими всадниками верхом на лошади и сразу произвел на них сильное впечатление своей курчавой окладистой бородой, длинными волосами и пламенным взглядом. В долине Анд он встречается с Квилипаном, одним из арауканских вождей, и с его помощью начинает собирать рассеянные и часто враждующие между собой племена под придуманным им самим королевским знаменем против общего врага: Республики Чили. К несчастью, он скоро попадает в ловушку, и чилийцы бросают его в тюрьму. Но спустя полгода освобождают, так как власти, приговорившие его сначала к десяти годам принудительных работ, согласились считать его помешанным и передали на французский военный корабль, направлявшийся в Вальпараисо.

В течение последующих шести лет Антуан де Тунэн предпринимает отчаянные попытки заинтересовать в своем предприятии Францию и французов. Он опубликовывает бесчисленные манифесты, все подписанные «Орели первый, король Араукании и Патагонии»; обращается к императору Наполеону III и наконец даже к папе, хотя раньше Тунэн был активным масоном! Но он смог завербовать только единственного земляка, некоего господина Планшю.

Теперь уже два человека высадились с французского военного корабля «Дантрекасто» в южной части Южной Америки, на этот раз на побережье Патагонии, совершенно пустынном берегу в нескольких километрах к югу от аргентинского порта Байя-Бланка.

И вот «король» и его спутник верхом на лошадях едут по бесконечной пампе, чтобы на другой стороне Анд снова наладить связи с арауканами и по возможности собрать по дороге еще подданных для их королевства: патагонских индейских всадников техуэльче. После недели утомительной езды в полном одиночестве, преодолевая песчаные бури и разлившиеся реки, они наконец встречают первых техуэльче. Но последние, конечно, не только никогда не слышали о короле Орели I, но даже не имели ни малейшего представления о том, что случилось шесть лет тому назад у их родичей арауканов. Поэтому они поступают с обоими бледнолицыми по доброму старому индейскому обычаю: накидывают на них лассо, привозят в свой лагерь и только тогда начинают совещаться, что с ними делать. Но как раз в этот момент мимо их кожаных палаток проезжают другие индейцы, не техуэльче, а мапуче, индейцы из Араукании. Король спасен и теперь отправляется со своими подданными первых лет царствования в направлении Анд. Там он снова встречается с вождем Квилипаном, назначает его своим министром и вместе с ним опять начинает партизанскую войну против чилийской армии.

К несчастью для него и его планов, чилийцы за это время достигли значительных успехов в ведении войны против индейцев: они обрабатывают индейцев не только с помощью ружей, но хитростью и лестью, а также щедро одаривают водкой и таким образом подчиняют себе одного вождя за другим. Де Тунэн удваивает свои усилия, он с утра до вечера в седле, обещает оружие и боеприпасы, которые он будто бы предполагает получить с «Дантрекасто», и даже однажды берет в плен чилийский патруль.

В апреле 1871 года последние верные люди, собравшиеся вокруг Орели I в укромном убежище в Андах, убеждаются в том, что их мечтам приходит конец. Кроме того, Планшю, храбрый товарищ великого авантюриста, по ошибке был убит ночью в палатке, которую делил с королем. Де Тунэну пришлось сдаться.

И снова Антуан де Тунэн едет один по пустынной Патагонии к побережью Атлантики, чтобы попасть на пароход, направляющийся во Францию. У пампы и «его» индейцев есть теперь другой господин. Так же как чилийские войска преследовали арауканов до последнего убежища в Андах, так и здесь аргентинские солдаты изгоняют и убивают последних кочующих индейцев техуэльче, чтобы расчистить путь магнатам шерсти. Для мечтателей нет больше места на нашей земле, даже тогда, когда они мечтают о королевствах.

Но этот мечтатель отличался каким-то особым упорством. В 1873 году он еще раз появляется в Патагонии, на этот раз в Байя-Бланка, с намерением пустить в ход последний козырь: натравить друг на друга родственные республики Аргентину и Чили и извлечь из этого выгоду для своих индейцев и своей короны. С этой целью он остается у патагонцев на аргентинской стороне и пытается вызвать пограничные конфликты, а также снова организовать восстание среди своих «подданных» по ту сторону Анд. Однако вскоре его забирает в плен аргентинский полковник, точно так же как это сделал чилийский полковник двенадцать лет тому назад. В 1874 году де Тунэна освобождают, и он возвращается во Францию.

Через два года его снова встречают в Буэнос-Айресе. Но теперь это старый, надломленный человек, которого только высмеивают, когда он вместе с другими европейскими эмигрантами ходатайствует о разрешении поселиться там, в Андах…

Тяжело больной, он садится на французский корабль и 17 сентября 1878 года умирает в деревне Туртуарек в своей родной провинции, один, со своими королевскими указами, знаменами и учрежденным им орденом.

Антуан де Тунэн, без сомнения, мог достигнуть своей цели. Многочисленные доказательства не только его смелых идей, но и физического и морального мужества заставляли замолкать все насмешки над его упрямством и неудачами. Его фантастический план был не так уж невыполним; сколько попыток и открытий казались в свое время еще более неосуществимыми и безрассудными. В случае удачи имя адвоката из маленького городка в Южной Франции было бы не только связано с историей, но и принадлежало бы ей, точно так же как имена Кортеса и Писарро, Сесиля Родса или Густава Нахтигаля. Из всех ошибок, совершенных Антуаном де Тунэном, самой большой была та, что он на сто лет опоздал родиться.

В Патагонии, где безраздельно господствует лишь один повелитель — ураган, ничего не осталось от единственного короля, который был когда-то в этой стране. Даже следы копыт его коня — единственные следы, которые он оставил в своем королевстве, — уже давно стерлись. И только на деревенском кладбище департамента Дордонь во Франции, на другой стороне земли, надпись на увенчанном короной надгробном камне напоминает о том, что Антуан де Тунэн величался также Орели и был королем Араукании и Патагонии.

Примерно в то же время, когда нотариус мечтал стать королем края земли, в таком же одиночестве подлинный принц искал забвения.

Этот подлинный принц, эрцгерцог Иоганн Сальватор фон Габсбург, был слишком сильно замешан в драме Майерлинг, чтобы его имя не стало таким же известным, как и его двоюродного брата кронпринца Рудольфа, бывшего к тому же виновником и одной из жертв этой трагедии. Настоящая роль в ней Иоганна Сальватора останется, вероятно, навсегда невыясненной. После всего случившегося он тотчас же покинул Австрию и Европу и под фамилией Иоганн Орт на своей шхуне «Санта Маргерита» добрался до Магелланова пролива. Когда «Санта Маргерита» потерпела здесь крушение, он заставил весь мир поверить в свою гибель, жил еще некоторое время в Пунта-Аренас и наконец действительно исчез, то есть так хорошо укрылся от внимания и любопытства своих ближних, будто на самом деле погиб где-то у рифов Огненной Земли.

Даже еще и сегодня в Патагонии можно легко исчезнуть И заставить себя забыть; в то время это было значительно легче. Тогда, в 1890 году, Пунта-Аренас, столица и единственный порт самой южной чилийской провинции с населением около 3000 человек, был лишь скоплением бараков с несколькими протянувшимися в различных направлениях ветхими заборами, пытавшимися обозначить границы подобия улиц. Из жителей только немногие могли дать о себе точные сведения и представить доказательства определенной национальности и честной профессии. Каждый жил своей жизнью, как хотел и как мог.

К этим золотоискателям, случайным пастухам и беглым морякам прибавился еще один — Иоганн Орт; но это был авантюрист, у которого в жизни осталось только две цели: одна — это полный разрыв с прошлым, забвение своего титула и ранга императорского и королевского высочества, интриг и драм венского двора и другая — исследование крайнего юга, суровая красота которого сразу захватила его. Все же трудно себе представить больший контраст между прежним образом жизни и средой эрцгерцога и выбранным им существованием на исхлестанном штормами побережье Огненной Земли. Здесь, у пролива Бигл, по которому проплывал в свое время Дарвин, и поселился Иоганн Орт.

Позднее он отправляется на северо-запад и в течение ряда лет под непрерывными ливнями блуждает по лабиринту патагонского и огнеземельского архипелага, посещает самые отдаленные, безлюдные островки, где только на некоторых живут одинокие рыбаки-индейцы. Он проникает в самые глубокие, врезающиеся в Анды фиорды и наконец достигает самих Анд и восхищается их блеском. У подножия гранитных обледенелых башен Фицроя, которые отражаются в громадных озерах Анд Патагонии, строит примитивное ранчо и называет его Каньядон-Ларго. Принц живет здесь в полном уединении, возле него только лошади и коровы; спит на шкурах, для освещения пользуется светильником из жира. Охотится и изучает мир животных и растений, особенно интересуется ранее почти совершенно неисследованной топографией этой части Анд; бродит в горах по всем направлениям, чтобы отыскать проход на запад, так как не может поверить, чтобы в гигантской стене перед Тихим океаном не было бы где-нибудь прохода.

В своей дымной хижине среди шкур гуанако и вонючих светильников Иоганн Орт сохраняет живой ум, неудовлетворенную жажду знаний, манеры, чистоплотность и почти элегантность Иоганна Сальватора фон Габсбурга. Когда один французский путешественник случайно наткнулся на его хижину, то был поражен светской вежливостью ранчеро; они беседовали сначала по-испански, затем на языке гостя, на котором хозяин говорил так же бегло и уверенно, как на испанском или на немецком.

Осыпанный почестями, принц к ним больше не стремился; привыкший к роскоши, он не искал даже комфорта. Он был пресыщен светской жизнью и на краю земли обрел покой. С миром в душе в этом избранном им самим уединении, у подножия гигантского Фицроя, эрцгерцог Иоганн Сальватор фон Габсбург умер в 1910 году. Проход через Анды к Тихому океану, который он надеялся найти, открыть ему не удалось, так как его не существует. Но Иоганн Орт обрел то, чего не знал Иоганн Сальватор фон Габсбург: душевный покой, а это, если вообще выпадает на долю человека, счастье.

Резким контрастом к поискам уединения и душевного покоя эрцгерцога, которому надоел белый парадный мундир императорской и королевской армии, является грубое стремление к власти и богатству «черного принца» на том же самом краю земли.

Еще и сегодня в Пунта-Аренас рассказывают об афере Камбиазо, показывают двор, где он казнил свои жертвы, и мы даже знали одного югослава, который, несмотря на относительно большой доход от выгодных предприятий, не поддаваясь усталости, с часами, свисающими с руки, как маятник, долгое время просиживал над простым планом города в поисках спрятанного пиратом сокровища. Этим пиратом был Мигэль Камбиазо, лейтенант чилийской армии, «пират на море и разбойник на суше», как было написано на его знамени. Но это была только первая половина надписи. Вторая гласила: «Никакой пощады», а между ними была изображена мертвая голова.

В 1850 году лейтенант Камбиазо за недисциплинированность и разные другие проступки в порядке административного взыскания был переведен в маленький фуэрте (форт) Бульнес, на берегу Магелланова пролива, примерно в 50 километрах южнее Пунта-Аренас. За изгородью из нетесаных бревен, взятых из ближайшего леса, он должен был подумать о влиянии своего плохого поведения на собственную карьеру и по возможности исправиться. Но раздумья подобного рода были ему, по-видимому, совершенно чужды. Зато его деятельный ум напал на мысль, что не только маленький деревянный форт с его слабым гарнизоном, но и ближайший «город» Пунта-Аренас, в котором было тогда менее 400 жителей, — лакомые плоды, которые легко сорвать особенно потому, что, располагаясь на нижнем краю карты, они изолированы от остального мира. Это было тем более заманчиво, что в то время население Пунта-Аренас состояло из арестантов, политзаключенных и нескольких караульных подразделений. Камбиазо задался целью бросить в один котел, и притом в свой собственный, всех заключенных и охрану, разбойников и жандармов. Для этого достаточно немного ума и много храбрости.

Однажды, находясь под арестом, он взбунтовал гарнизон форта и во главе его отправился вдоль побережья Магелланова пролива в Пунта-Аренас. «Город» был быстро взят, а губернатор, комендант города и священник расстреляны. Освобожденные арестанты и солдаты охраны присоединились к нему более или менее добровольно и образовали отряд под руководством офицера, ставшего бандитом. Но этот бандит властвует теперь единолично над всей южной чилийской провинцией с ее единственным портом и Магеллановым проливом. Правительство в Сантьяго не имеет ни малейшего представления о том, что происходит на крайнем юге страны — связь с той отдаленной провинцией была очень нерегулярной, ведь тогда еще не существовало способов быстрой передачи сообщений, — и продолжает посылать в Пунта-Аренас арестантов. Таким образом, однажды Камбиазо было прислано семьдесят новых рекрутов для его армии вместе с доставившим их судном «Флорида». Спустя несколько дней в его сети попадает английская шхуна и обогащает его казну большим количеством золотых слитков.

Наконец Камбиазо, опасаясь запоздалой, но, несомненно, действенной реакции правительства своей страны, решает перенести поле своей до сих пор успешной деятельности на море. Он садится со всей свитой на «Флориду» и направляется, уже как пират, через Магелланов пролив на запад в поисках новых жертв на Патагонском архипелаге (Панамского канала еще не было, так что редкое морское сообщение должно было проходить через Магелланов пролив как раз мимо островов архипелага). Организованный после его отъезда и по его приказу пожар превращает жалкие деревянные дома Пунта-Аренас в груду развалин. Французский корабль, потерпевший крушение у мыса Фровард, немедленно подвергается разграблению.

Хотя теперь по его следам гнался английский корабль и был издан приказ об его аресте, Камбиазо на некоторое время остается неуловимым. Направилась ли «Флорида» вдоль побережья Тихого океана дальше на север или же капитан перебазировал ее, как намечал, в Атлантику?

Но в тот момент, когда посланный английский корабль возвращался после безуспешных поисков пиратов в небольшую гавань Анкуд на острове Чилоэ, находящуюся на расстоянии свыше 800 морских миль от Пунта-Аренас, пушка этой гавани открыла бешеный огонь по другому приближавшемуся кораблю. Комендант порта Анкуд узнал хотя и не флаг, но силуэт «Флориды» и опасался, что его город постигнет судьба Пунта-Аренас. К всеобщему удивлению, пиратский корабль дал понять, что хотел бы вступить в переговоры с властями. Команда корабля взбунтовалась уже в первые дни путешествия в Атлантике, заковала Камбиазо в цепи и теперь искала возможности сдаться. Дело было быстро закончено.

4 апреля 1852 года Мигуэль Камбиазо был казнен, а его труп был затем еще четвертован. Только тогда чилийское правительство успокоилось: с его плеч наконец свалилась большая забота.

Кроме Камбиазо, временного повелителя Патагонии под черным пиратским флагом, там было еще несколько «красных принцев», красных от крови индейцев, которых они истребляли, чтобы создавать и защищать свое богатство. Одни убивали индейцев потому, что последние уничтожали их ценных овец, другие, золотоискатели, делали это «по праву самозащиты», если индейцы слишком интересовались их делами или даже оказывали сопротивление.

Особое место в истории края земли заняли два «красных принца»: Александр Мак Леннан и Джулио Поппер.

Мак Леннан, родившийся в 1872 году и умерший сравнительно молодым в 1917 году в Пунта-Аренас, был человеком шерсти. Он был капатацом, управляющим эстансии «Примера Аргентина», одной из крупнейших овцеферм Огненной Земли с 180 тысячами га земли, расположенной на Атлантическом побережье. Мак Леннан известен также под именем Мак Лина, но индейцы óна дали ему еще другое имя: «красная свинья». Согнанные христианскими миссионерами на миссионерский пункт Ла Канделярия вблизи его эстансии, индейцы она отворачивались, когда он проходил мимо, так как на руках этой «красной свиньи» было больше индейской крови, чем у всех других управляющих в этой проклятой стране — проклятой со времени прибытия сюда белых и овец.

Мак Леннан любил свою работу, но он любил также и водку. И когда, вдребезги пьяный, он обнаруживал недостачу в своем овечьем стаде, то отправлялся охотиться на индейцев, ведь это они, эти дикари, не отличавшие овцы от гуанако и частной собственности от охотничьей дичи, своими стрелами убивали овец его эстансии, границы которой им были даже неизвестны. Для него, так же как и для большинства капатац, только мертвые индейцы могли быть хорошими. Его конные пастухи после каждой такой карательной экспедиции должны были перед ним «отчитываться» знаменитыми «ожерельями из ушей» — нанизанными на шнур ушами индейцев, — о которых рассказывают еще сегодня. Каждая пара ушей — это индеец она, наказанный за свою глупость и заносчивость; одним врагом овцы и ее шерсти — источника богатства для владельца и управляющего эстансии — меньше. Что же касается трупов с отрезанными ушами, то они гнили под дождем или сохли под ветрами пампы, если спасшиеся бегством индейцы не успевали насыпать над трупами холм из камней, а лисы и хищные птицы не растаскивали тела павших.

Своих заклятых врагов Мак Леннан уничтожал и другим способом. Хотя не у него первого возникла великолепная идея применения отравленной мясной приманки для людей, он ревностно и очень успешно использовал эту систему, Никогда не будет точно известно, сколько человеческих жизней имела на своей совести «красная свинья».

Чтобы овцы могли жить и размножаться, индейцы должны были умирать. И если сегодня в Патагонии практически больше нет ни одного техуэльче, а на Огненной Земле — ни одного она, то это главным образом заслуга таких людей, как Мак Леннан и их верных помощников, которые так эффективно выполняли хорошо продуманные указания. Если кто-либо захочет узнать более подробно историю этого только недавно закончившегося убийства народов, пусть прочтет давно вышедшую в Аргентине книгу «Patagonia tragica» («Трагедия Патагонии»), в свое время запрещенную правительством Перона и теперь снова появившуюся в продаже.

Мак Леннан умер сорока пяти лет от отравления алкоголем и похоронен на кладбище Пунта-Аренас. Надпись на английском языке на его полузаросшем плющом надгробии не обращала бы на себя внимания, если не знать, кем был человек, для которого начертаны слова молитвы: «О господи, научи меня из глубины моего сердца просить: да будет воля твоя!» И если приподнять несколько веток плюща, то можно прочитать дальше «gone, but not forgotten» — почил, но не забыт (англ.). В этом Александр Мак Леннан, мир праху его, может не сомневаться.

Джулио Поппер был совсем другой человек, со своеобразным, в некоторых отношениях внушавшим симпатию характером. Он родился в середине прошлого столетия в Румынии, был офицером на родине и уволился со службы в 1885 году в чине капитана саперных частей, чтобы поселиться в Пунта-Аренас. Но не шерсть, а золото привлекло его сюда, на берега Магелланова пролива. Уже с давних пор вдоль рек и ручьев на крайнем юге Патагонии и на Огненной Земле бродило много выходцев с Балкан, главным образом сербов и далматинцев, в поисках золотоносного песка, который они просеивали и промывали. Но Поппер благодаря своему образованию, а также деятельному уму и смелым идеям, чувствуя себя призванным к чему-то более высокому, видел здесь возможности большего масштаба. Как и у бедных, оборванных бродяг, в полном одиночестве перекапывавших песок на берегах рек и в надежде на внезапное обогащение влачивших жалкую жизнь, у Поппера была та же цель — золото, но у него был совершенно иной взгляд на поиски.

Никто не знал, да и сейчас не знает, откуда у него возникла идея вести поиски не внутри страны, а непосредственно на морском побережье и почему он в качестве первого опытного участка выбрал именно бухту Сан-Себастиан на восточном побережье Огненной Земли. Во всяком случае он и сопровождавшие его люди установили, что беспрерывно обрушивающиеся на прибрежный песок волны океана выбрасывают им золотые самородки прямо под ноги! Вечная зыбь океана работает здесь как лотки, на которых золотоискатели встряхивают золотоносный песок, и выбрасывает с галькой и водорослями золото на берег; точно так же, например, еще и сегодня приливы и отливы в Балтийском море достают с морского дна янтарь. Так ветер и вода работали на Поппера и его пионеров, продолжавших трудиться, воодушевленных этим открытием.

Они строят лагерь из палаток и хижин и называют его El Paramo (пустошь), название очень подходящее, так как он находился как раз между двумя пустынями: пустыней огнеземельской пампы и пустыней южной Атлантики. Добыча золота становится все обильнее. Поппер производит разведку на окрестном побережье и в результате строит еще четыре лагеря для сбора золота, которым его снабжает Атлантический океан.

Скоро работа людей на побережье заключается уже не только в сборе золотоносной россыпи и отделении металла от пустой породы. Неожиданно люди замечают, что они здесь не так одиноки, как им сначала казалось. Обратив внимание на беспокойное поведение своих собак, индейцы она обнаруживают лагерь и бродят теперь вокруг. Вслед за ними прокрадываются несколько белых из тех золотоискателей, которые влачат жалкое существование у рек в глубине страны и теперь завидуют своим преуспевающим коллегам на чудесном берегу. Поэтому наряду со своей работой люди Поппера должны еще и защищаться. Винтовки, которыми вооружил их дальновидный бывший офицер, творят чудеса по сравнению со стрелами и луками она. После того как много индейцев было убито, остальные она бегут, предоставляя белым заниматься их своеобразным делом, смысл и цель которого индейцы вообще не понимают.

Но другие золотоискатели, пытавшиеся приблизиться к лагерям, были вооружены лучше, чем индейцы, и нередко происходили настоящие сражения, в которых, однако, дисциплинированные люди Поппера одерживали верх. Поппер, как старый офицер, наряду с военным опытом и тактикой, например при поддержании связи между лагерями и их охраной, применяет при случае и военную хитрость. Когда однажды нажим его озлобленных соседей стал особенно угрожающим, неожиданно вдоль холмов, защищающих лагерь «Эль Парамо», на самом виду у врага проскакало одетое в военную форму и вооруженное кавалерийское подразделение. Враг, предполагая, что на помощь Попперу прибыли аргентинские войска, отступил перед таким подавляющим превосходством сил противника и прекратил игру, которая ему теперь показалась слишком рискованной. В действительности Поппер привязал к лошадям чучела в самодельных мундирах, набитые сеном и соломой, прикрепил деревянные ружья и заставил «отряд» проехаться на виду у врага.

Тоннами накапливается золото в сейфах Поппера. В противоположность бедному Антуану де Тунэну, королю Патагонии только в своем собственном воображении, Поппер может считать себя действительным властителем Патагонии. Он даже чеканит собственную монету — конечно, из чистого золота — со своим именем с одной стороны и со скрещенными киркой и лопатой золотоискателя — с другой. Эти золотые монеты еще долгое время были в обращении и оценивались по курсу не только на Огненной Земле и большей части Патагонии, но даже и в чилийском городе Пунта-Аренас.

Поппер развивает удивительно разностороннюю деятельность: он не только руководит своим крупным золотодобывающим предприятием, но и интересуется растительным и животным миром Огненной Земли, пишет о них научные трактаты; кроме того, он издает первые и довольно точные карты всего острова. Мы не можем решить, «возместили» ли эти добрые дела убийство индейцев; но… из всех «красных принцев» на краю земли он был определенно самым человечным.

Однако Поппер нажил себе врагов среди белых, в частности в лице губернатора Ушуаи, в то время маленькой деревушки, но все же «столицы» аргентинской части Огненной Земли. У него отобрали один за другим лагеря по добыче золота, а в конце концов также и основной лагерь «Эль Парамо». Чтобы лучше защищаться, Поппер покидает обогативший его остров и из Буэнос-Айреса начинает кампанию в прессе против губернатора Ушуаи, обвиняя его в делах, которые последний ведет с людьми, стоящими вне закона. Будучи хорошим полемистом, он наживает себе все больше новых врагов; несколько раз дерется на дуэли, а затем продолжает борьбу пером — таким же опасным оружием для тех, на кого он нападает, невзирая на их высокое положение и чин.

Смерть, с которой он так часто играл, захватила его врасплох не с оружием в руках, а в постели гостиницы в центре столицы Аргентины. Однажды утром нашли его труп, лицо было искажено предсмертными муками. Вскрытие, правда, помогло узнать название яда, от которого он умер, но не имя соперника или политического противника, который его подсыпал. Так окончилась авантюристическая и почти эпическая жизнь Джулио Поппера.

Но у Патагонии и Огненной Земли были еще и другие «принцы». Я вспоминаю прежде всего о том, кто был нам ближе всех по духу, по времени и месту и с которым мы одно время совместно там работали: это Жозеф Амперер, французский этнограф и специалист по доисторическим временам. Он прожил два года на побережье Тихого океана среди алакалуф и помимо этих последних оставшихся в живых индейцев исследовал также и доисторическое население Патагонии. Кроме того, он установил настоящее географическое положение первого испанского поселения у Магелланова пролива — Пуэрто-Амбре (гавань голода), которое до сих пор определялось неверно. Умер он в конце 1958 года при проведении научной работы на месте раскопок на берегу канала Фицрой, засыпанный землей Патагонии, которую он долго исследовал и в которой так долго искал.

Известный миссионер Р. П. Альберто М. де Агостини также посвятил почти всю свою жизнь исследованию Патагонии и Огненной Земли, и его имя там, на юге, еще и сегодня у всех на устах. Ему мы обязаны составлением новейших и самых точных карт этого края, и особенно Южных Анд, которые он, как альпинист, тщательно исследовал и красоту которых запечатлел на своих снимках.

К именам французского ученого и итальянского священника надо присоединить имена шведов Норденшельда и Скоттсберга и last not least (последнего, но не менее важного) немецкого летчика Гюнтера Плюшова, который первым облетел край земли на маленьком гидросамолете «Серебряный кондор» и отдал свою жизнь этому ледяному великолепию, которым он сверху так восхищался и которое его всегда привлекало.

В заключение следует также вспомнить о таких идеалистах, как протестантский миссионер Томас Бриджес и католик монсеньёр Фаньяно, которые в самых тяжелых условиях пытались обратить в христианство огнеземельцев незадолго до их полного истребления, хотя достигнутые результаты абсолютно не соответствовали их самопожертвованию.

Бриджес составил словарь языка яганов, содержащий почти 30 тысяч слов, хотя Дарвин после своей огнеземельской поездки писал, что эти огнеземельцы издают нечленораздельные звуки, которые вряд ли можно назвать языком. Если я упоминаю имя известного ученого Чарлза Роберта Дарвина, то не потому, что его путешествие на борту «Бигль» по проливу, носящему теперь название этого судна, было особенным подвигом. Я упоминаю об этом потому, что к заблуждениям и известным опрометчивым суждениям этого великого человека-относятся такие ужасные слова, вышедшие в 1833 году из-под его пера, как истребление индейцев Огненной Земли является самой справедливой из всех войн, так как она, мол, направлена против «диких»… Какими бы строгими ни были законы естественного отбора, все же в конце перечисления «принцев» края земли я не могу решить, куда причислить этого совсем не кровожадного ученого: к «добрым» или «злым» принцам?