На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

Морские кочевники

Наконец показался гористый остров, покрытый густым лесом, но проливной дождь стирал его контуры и делал похожим на пушистый пепел. Загремела якорная цепь «Микальви», и этот шум рассек тишину, как якорь гладкую поверхность моря.

Мы стоим перед Сан-Педро, островом у входа в залив де Пеньяс, где последний маяк, снабжаемый «Микальви», служит северной границей оперативной зоны парохода. Нам надо было забрать двух матросов, у которых как раз кончился срок работы смотрителями маяка, и доставить строительный материал для восстановления опрокинутой штормом радиомачты, лежавшей теперь на земле, как скелет первобытного животного с поломанными ребрами.

Подгоняемый редкими ударами весел, катер «Микальви» с несколькими матросами и обоими сменяющими farreros (смотрителями маяка) удалялся в дождевой мгле по направлению к острову. На борту «Микальви» царило безмолвие. Тихая дробь нескончаемого дождя тоже была тишиной: казалось, монотонный, неясный голос призывает к покою, сну, забвению и в промежутках между сном и кошмаром уносит нас за пределы времени.

Порыв влажного ветра окутал остров пеленой и сразу сделал его невидимым; катер исчез между длинными грядами волн прибоя — мы были одни во всем мире. Снова завеса дождя немного приоткрылась, и стал виден остров, как густой, поднимающийся из моря дым, неторопливая волна подняла на своем хребте лодку и показала нам согнувшихся над веслами пассажиров. Через несколько секунд все опять поглотила мгла. Было что-то необычное в этой лодке-призраке, направляющейся к призрачному острову; то поочередно, то одновременно они исчезали и появлялись вновь. Это была игра, без веселья, игра в прятки — серьезная, как почти все жесты людей, которым никогда не улыбаются ни небо, ни море, ни земля, здесь, на ее краю.

«Индиос, индиос», — неожиданно крикнул один из матро-сов, молча стоявших у поручней, и указал на лодку; она приближалась к нам от еще более отдаленного и менее четко различимого побережья, чем остров Сан-Педро.

Под дождем с непокрытой головой юноша и две женщины медленно и осторожно гребли длинными, узкими веслами, стоя на азиатский манер лицом вперед; несколько детей с растрепанными черными волосами сидели на корточках под навесом по щиколотку в воде, набравшейся в лодку. Они подплыли к борту нашего корабля, им бросили канат. Они привязали свою лодку и долгих два часа сидели в ней молча, почти неподвижно, обратив к нам лица с тем немым выражением ожидания и неопределенного любопытства, которое мы замечали позже у всех встречавшихся нам индейцев.

Они знали, что «Микальви» не только помогает персоналу маяков и немногим колонистам здесь, вдоль удаленного побережья на краю земли, но также по возможности заботится о кочующих индейцах и отвозит больных в морской госпиталь в Пунта-Аренас. Поэтому они приближались к па= роходу без страха, но и без радости, как дитя приближается к тому, кого оно не знает, но о ком ему говорили хорошее.

Не желая быть просто попрошайками, индейцы безмолвно предлагали свои немудреные предметы обмена: cholgas (чолгас) или choros (чорос) — громадные съедобные ракушки, морских ежей, тоже огромных размеров, и маленькие, сплетенные индеанками тростниковые корзиночки, которые они подавали на длинных жердях.

Мы хорошо знали, чего они ожидали от нас, и бросали им хлеб, сигареты и старую одежду, которые они ловили или роняли в воду, а затем молча подбирали. Только изредка их лица с прилипшими мокрыми прядями черных волос кривились в подобие улыбки, так что раскосые глаза почти совсем исчезали в складках кожи. Одна из женщин, по-видимому, напудрилась и под ее мокрыми волосами Горгоны, казалось, была надета фиолетово-розовая маска, кашицей отложившаяся в морщинах. В серьезности этих лиц, особенно детских, в тишине собравшихся в лодках людей было столько подавленности, что к горлу подступал комок.

Наконец-то нам удалось несколько ближе, чем при первой мимолетной встрече, наблюдать индейцев племени алакалуф, за чьим долгим путем к полному вымиранию мы следили по сообщениям этнографов и путешественников, опасаясь, что приедем слишком поздно. Так почти и случилось, потому что, когда появилась и причалила вторая лодка, а за ней третья, оказалось, что здесь собрались почти все оставшиеся в живых из племени алакалуф.

Около шестидесяти индейцев алакалуф, еще обитающих сейчас вдоль побережья Западной Патагонии, и двадцать — тридцать человек их родичей яганов на юге Огненной Земли — вот все, что осталось от кану-индеанс, прибрежных индейцев, которые в прежнее время тысячами бороздили водные просторы Патагонии и Огненной Земли и произвели такое сильное впечатление на Магеллана, Сармьенто и Дрейка, а позднее на Дарвина. Костры, постоянно горевшие в их кану и на побережье, были так многочисленны, что первые моряки, появившиеся в этой стране, назвали ее землей огней, хотя туман, дождь, снег и ураган для нее более характерны.

Вначале подступиться к этим индейцам было довольно трудно. Первых белых они встретили в своих водах не с восторгом, которого те, возможно, ожидали, а градом стрел и воинственным кличем, напомнившим Дарвину рев животных; сходству, несомненно, способствовала и устрашающая боевая раскраска индейцев. Затем, естественно, взялись за оружие белые, ибо они пришли, чтобы найти новый надежный морской путь из одного океана в другой, а отнюдь не для изучения народа, сохранившегося со времен каменного века. К тому же обычаи индейцев вызывали у белых глубокое отвращение. Поэтому временами на этих уединенных берегах происходили зверские побоища.

Все больше и больше европейцев проезжали через страну прибрежных индейцев, пока наконец Панамский канал не открыл для мореплавания более короткий и удобный путь. «Дикари» теперь уже не умирали от руки белых, а гибли от простого общения с ними, так как первым подарком последователей Магеллана к празднику примирения востока с западом были алкоголь и сифилис, что стало смертным приговором индейцам. Позже моряки с востока прибавили к этим подаркам еще и другие — старую одежду, которой индейцы так гордились, что никогда ее с себя не снимали и сушили на своем теле от дождя до дождя; поэтому вскоре к венерическим заболеваниям и болезням печени прибавилась скоротечная чахотка.

Несколько десятков лет тому назад чилийское правительство неожиданно обратило внимание на неизбежность скорого исчезновения старейшей народности республики, именно этой горсточки индейцев на крайнем юге Земли. Результатом проявленной тревоги о судьбе индейцев явилось создание вспомогательной станции на восточном побережье необитаемого скалистого острова Веллингтон. Ей было присвоено поэтическое название Пуэрто-Эдем — земной рай. Вся станция состоит из одного блокгауза, в котором живет ефрейтор авиации с семьей (первоначально здесь предусматривалось построить метеорологическую станцию для гидроавиационной линии, восстановленной после трагических попыток полететь на Огненную Землю). Этот ефрейтор распределяет среди индейцев алакалуф медикаменты и продовольствие. Но результаты проявленного милосердия оказались обратными тем, которых ждали. Последние алакалуф обрели уверенность в том, что могут жить в Пуэрто-Эдем бесплатно и легко. Свои тольдо — круглые палатки из согнутых ветвей с наброшенными сверху тюленьими шкурами — они поставили вблизи станции на берегу. Прежде такие палатки служили им временным убежищем, где они укрывались по возвращении из поездок на лодках по фиордам и каналам. Теперь они перешли от кочевой жизни рыбаков к оседлому безделью.

Мужчины, женщины и дети праздно сидят в низких палатках вокруг огня, в золе которого пекутся толстые чолгас. Многочисленные собаки, помогавшие раньше индейцам при ловле выдр, тоже остались без дела и рыскают вокруг в поисках драк. Но индейцы держат их при себе и проявляют к ним трогательную привязанность, как бы связывая их со своим прошлым.

В едком дыму, от которого щиплет глаза, першит в горле и в носу, сидят мужчины на старых проржавленных кроватях и китовых позвонках, подобранных на берегу, широких и высоких, как табуретки. Говорят тихо и монотонно на языке, похожем на кашель, в котором гортанные звуки наталкиваются друг на друга. Бесформенные, как призраки, женщины сидят на корточках вокруг огня в когда-то белых, длинных, похожих на ночные сорочки одеждах, опершись локтями на высоко поднятые колени, и наблюдают, как пекутся ракушки, засунутые в раскаленную золу. В каком-нибудь темном углу за железными кроватями и ящиками, составляющими всю мебель, играют вместе с собаками растрепанные, неухоженные дети. Временами среди собак неожиданно вспыхивает драка, сопровождающаяся воем и жалобным визгом; индеанка, не глядя, прекращает свалку ударами палки. Каждая женщина имеет это важное оружие, длина которого приблизительно соответствует радиусу палатки, и этот скипетр в руках жалких, засаленных королев тольдо на мгновение водворяет мир в их королевстве.

Из одной такой палатки «Микальви» захватил с собой в Пунта-Аренас трех больных: двух туберкулезных — семилетнего мальчика и пожилого человека — и женщину с переломанной ключицей. Когда эти трое покидали лагерь, чтобы взобраться на катер, который доставит их на «Микальви», в палатке открылось «окно» — щель между двумя тюленьими шкурами, служащими одновременно стеной и потолком. «Окно» было раздвинуто смуглыми руками, и несколько тесно сдвинутых голов появилось в возникшем отверстии. Безмолвно смотрели оставшиеся вслед уходящим родичам, которых, однако, никто не нашел нужным проводить до корабля.

Иногда, как бы желая стряхнуть бездеятельность, тяготеющую над ними как предзнаменование смерти, алакалуф на короткое время возобновляют свою прежнюю кочевую жизнь. Они переносят на воду лодки, выдолбленные из целых стволов деревьев топорами, грузят женщин, детей и собак, разжигают на дне лодок огонь, который надо непрерывно поддерживать, несмотря на дождь и ветер, и отправляются на промысел за тюленями и выдрой, шкуры которых они при случае могут продать, на охоту за… своим прошлым.

Часто их целью является еще более скудный рай, чем тот, который они на время оставили, а именно маленький остров Сан-Педро, расположенный примерно на 150 км севернее, где мы их как раз и встретили. Они гребут туда несколько дней, так как маяки и «Микальви», который бросает здесь якорь на несколько часов, дают возможность кое-каких обменных операций, а при случае кое-что перепадает и без обмена.

Скоро «кочевники моря», как их окрестил Ж. Амперер в своей книге того же названия, станут только нищими в Пуэрто-Эдем и Сан-Педро. Для этих примирившихся с судьбой людей поездки на лодках между двумя пунктами, где можно кое-что выпросить, будут единственной целью, их единственным усилием и гордостью.

Эта бездеятельность доведет алакалуф до гибели еще скорее, чем болезни и прочие беды, принесенные белым человеком. И недалеко то время, когда вообще не останется ни одного индейца алакалуф, какие бы меры ни принимались для их спасения. Все великодушные и неуклюжие попытки задержать медленное вымирание, начавшееся столетие назад, только ускорили его. Удавалось сохранить от верной гибели отдельные виды животных и редких растений, но, по-видимому, человек не способен сделать что-либо для представителей себе подобных. Ничто и никто не сможет спасти от вымирания морских кочевников на краю земли.

Всматриваешься в эти серьезные, безмолвные лица и чувствуешь, что бесконечная грусть индейцев алакалуф вызвана не только мрачным, угнетающим окружением, где проходит вся их жизнь: непроходимыми лесами, неодолимыми горами, под вечными дождевыми тучами; не только однообразием вереницы дней без солнца и ночей без звезд, но и глухим, смутным, как медленно действующий яд, сознанием неизбежной гибели их рода.

Свистки с «Микальви» звали матросов на места, и под громыхание цепей был поднят якорь. Большие альбатросы без единого взмаха крыльев чертили свои круги и эскортировали «Микальви». Последние канаты, которые связывали нас с черными мокрыми кану и их пассажирами, были убраны, как будто мы хотели освободиться от тягостного, компрометирующего спутника. Индейцы молча поднялись в лодках и начали грести; маленькая растрепанная девочка в сомнительно белой сорочке держала на корме длинное весло, служившее рулем. Неожиданно, как сердитый прощальный привет, прозвучал короткий, сиплый лай собаки. Но тишина уже снова окутала это расставание, такая же глубокая, как и два часа назад, при приближении лодок. Шел дождь, люди и вещи снова возвращались в небытие. Мы ехали в разные стороны, расстояние между нами быстро увеличивалось. И когда после краткой проверки по карте названий окружавших нас скал мы снова посмотрели на море в поисках последних морских кочевников, они уже растаяли в туманной мгле неба и моря, как исчезают при пробуждении ночные видения.