На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

«Микальви» и каналы

Маленький порт с куцей набережной и разрушающимся деревянным причалом почти пуст. Только через два-три месяца снова придут грузовые суда из Европы за тюками шерсти и замороженными бараньими тушами. Сейчас в порту лишь устаревший буксирный пароход и два маленьких парусника с Огненной Земли. У причала маячит нечто непонятное: какой-то древний ковчег, серая окраска которого выдает его принадлежность к Armada Nacional, чилийскому военному флоту. Он невелик, зато узкая труба его нескромно высока. В вечер перед отплытием из трубы этого чудовища извергаются клубы такого темного, густого дыма, какого, наверное, не увидишь ни в одной гавани мира. Еще до того как рядом с гербом Чили мы прочитали название судна, мы поняли, что этим допотопным морским чудовищем мог быть только «Микальви», вид которого нам описали заранее.

Хотя «Микальви» выглядел скромно и не по-военному, это был военный корабль Пунта-Аренас, mas austral del mundo (самой южной гавани мира)! Возможно, он так же охотно, как его иностранные собратья в воинствующей Европе, принял бы участие в военных играх и сложных маневрах, являющихся гордостью любого сильного и боеспособного морского флота. Но здесь, на краю земли, он совершенно один со своей бесконечной трубой и пыхтящей медлительностью. А без собратьев он совсем не может играть, тем более в войну.

Сознавая свои небольшие достоинства, он, как многие одинокие люди, лишенные на склоне лет привлекательности и иллюзий, посвящает себя социальной благотворительности. Однако здесь, на краю земли, объекты его попечения немногочисленны: поселенцы, которые пытаются устроиться с несколькими овцами и коровами у края фиорда или в открытой океану долине Анд; смотрители маяков на многочисленных островах чилийского юго-западного побережья; лесорубы, сплавляющие кипарисы из прибрежных лесов к ближайшей лесопилке, расположенной в другой бухте; и наконец, охотники за тюленями, моржами и другими животными. В целом это только несколько десятков человек, но они рассеяны вдоль тысячи километров сурового побережья и по каналам с бесчисленными скалистыми островами, куда можно попасть только водным путем, так как через громады Кордильер нет прохода, а вдоль испещренного расщелинами побережья отсутствуют дороги. Единственный путь к этим пионерам одиночества — тот, по которому проходит два раза в год «Микальви», пароход — «прислуга за все», ангел-хранитель, едва ли менее жалкий, чем его опекаемые! Кажется, что в его серой краске с многочисленными пятнами ржавчины отражается вся усталость и все заботы его подопечных, как будто бы в порыве монашеского смирения он хочет казаться таким же бедным, как и они. Этого посещения «Микальви» с нетерпением ожидают смотрители маяков, когда их запасы продовольствия и питания для фонарей подходят к концу. За его комично высокой, видимой уже издали трубой внимательно наблюдают и работающие на побережье лесорубы, и дрожащие в лихорадке у своих хижин индейцы, и матери в примитивных ранчо, бодрствующие около больных детей. Во всей чилийской Патагонии и на Огненной Земле нет более популярного имени, чем имя этого неутомимого ветерана милосердия «Микальви», произносимого со смесью симпатии и безобидного подтрунивания над его возрастом, удивительной внешностью и постоянством его добрых намерений.

Что же представляет собой этот ангел-хранитель? Водоизмещение его только несколько сот тонн, машина изношена; как можно уже догадаться, топится он углем. Пушка, которая когда-то была на нем установлена, дабы оправдать звание военного корабля, и из которой для развлечения иногда стреляли по льдинам, уже много лет назад снята, «чтобы освободить площадь». Экипаж состоит из трех офицеров и около тридцати унтер-офицеров и матросов. Откуда он родом, этот «Микальви»? Представьте себе, из Германии, построен очень много лет тому назад на Балтийской верфи, как значится на медной дощечке в машинном отделении.

Впрочем, эта история стоит того, чтобы о ней рассказать подробнее. Вскоре после первой мировой войны чилийская армия, которая в то время обучалась немцами, носила серо-зеленые мундиры и на парадах маршировала гусиным шагом в немецких стальных касках, заказывает в Германии партию боеприпасов. Снаряды были погружены на небольшой пароход, до этого курсировавший по Рейну, и отправлены в Чили. Приняв опасный товар, заказчик запросил Берлин, что делать с пароходом. «Пароход? — последовал удивленный ответ. — Это ведь только упаковка! Оставьте ее себе, если можете где-нибудь применить». Так случилось, что маленький рейнский пароход, этот «упаковочный материал», который уже не подлежал возвращению, был передан чилийскому военному флоту и под бело-красным флагом с белой звездой на синем поле получил имя скромного героя тихоокеанской войны матроса ефрейтора Микальви.

В свои сорок лет «Микальви», собственно, уже давно перешагнул предельный срок службы военных кораблей. А так как он много поработал во всяких условиях, к тому же в стране, которая считается самой суровой и неуютной на свете, то, возможно, еще и поэтому он выглядит старше своих лет. Но он принадлежит не очень богатому морскому флоту, который не в состоянии придать своим служебным судам ту элегантность, которую он придал бы настоящим военным судам, если бы он вообще на это был способен. Попав на борт «Микальви», пассажиры, правда, теряют не все надежды, но зато очень быстро расстаются со своими иллюзиями.

Когда второй офицер показал место, где мы должны были провести много недель вместе с еще двумя десятками товарищей по несчастью, и спросил, хотим ли мы все же остаться верными нашему маршруту, нас на миг охватила паника: бедное помещение из нетесаных досок, с узкими, как выдвижные ящики стола, расположенными друг над другом койками, убогой занавеской, которая, хотя бы символически, должна отделять мужчин от женщин, и только два иллюминатора, которые все равно нельзя было открыть, так как они располагались как раз по ватерлинии. Все это выглядело не очень заманчиво. Некоторые пассажиры уже устраивались на ночлег, передвигали ящики, обвязанные веревками потертые чемоданы, расстилали овечьи шкуры и одеяла. Это были смотрители маяков с женами, едущие на какой-нибудь одинокий остров, чтобы снова прожить там в течение шести месяцев в полном уединении у подножия башни; несколько уже заснувших детей, старик, возвращающийся домой в конец далекого фиорда; тут же в поисках удобного места для ночлега вертелась огромная собака. Было почти совсем темно, дышать становилось трудно. Молодой второй офицер смотрел на нас вопросительно и, казалось, одновременно извинялся за такой прием и сомневался в нашем упорстве. Мы действительно были близки к тому, чтобы отказаться от путешествия.

Если бы мы уступили этому порыву, то сегодня, возможно, не знали бы дорог к затерянным пунктам помощи ближним на краю земли и не имели бы необыкновенного счастья, следуя за «Детьми капитана Гранта», жить жизнью героев Жюля Верна! Этим мы обязаны только одной секунде смелости. Как ни тяжело было это путешествие, мы никогда не будем раскаиваться в том, что бросили свои рюкзаки в общую кучу багажа, доверившись «Микальви»!

На следующее утро мы отправились в путь. Когда мы отважились выбраться на палубу, оказалось, что она совершенно недоступна, так как вся забита ящиками, мешками и бочками, двумя громадными буями, для которых не нашлось места в трюме, и в первую очередь массой продовольствия для пассажиров на время рейса: около пятидесяти живых овец, топтавшихся в собственном навозе и корме.

Темная скала, мимо которой мы сейчас проезжаем, — это Кап-Фровард, самая южная точка Южноамериканского континента и место, где Магелланов пролив снова сворачивает со своего курса север — юг к северо-западу. Мы искали массивный бетонный крест высотой около двадцати метров, который, согласно описаниям морских карт и путешественников, должен стоять наверху, на скале мыса Фровард. Однако командир корабля сообщил, что крест недавно повалил ураган. Впрочем, командир, казалось, был несколько смущен тем, что вода в Магеллановом проливе была в этот день гладкая, как зеркало! Но как раз быстрая смена погоды от штиля к буре, от дождя к туману и превращает южно- и западнопатагонский и огнеземельский район побережья в область земного шара, где чаще всего случаются кораблекрушения. Нужно только изучить всё названия на подробной карте района, чтобы в этом убедиться. Рядом с уже упоминавшейся «Гаванью голода», тут можно найти:

Мыс тоски,

Остров отчаяния,

Группы островов западных и восточных фурий,

Острова лабиринтов,

Канал приключений,

Залив печали,

Архипелаг божьей матери — название, тоже не заставляющее предполагать что-либо хорошее,

Strugglers — цепь скалистых рифов, настоящее кладбище кораблей,

длинная бухта Поко Эсперанса — Мало надежды

и, наконец, сильно разветвленный большой фиорд: Ультима Эсперанса — Последняя надежда…

И в самом деле, уже на следующее утро, когда мы проплывали мимо зубчатых скал Strugglers, где покрасневшие от ржавчины обломки судов неуклюжими трагическими жестами безмолвно молили о помощи, на нас обрушился проливной дождь. Вместе с дождем появился туман. Этот потоп непрерывно сопровождал нас семь дней и семь ночей подряд. Патагонские естественные пути, которые там называют Canales australes — южные каналы (искусственных каналов в этой части земли нет), в точности соответствовали представлению, которое мы о них составили, — и капитан «Микальви» торжествовал!

Прибрежные скалы и острова растворялись во всеобъемлющей мгле, в которой исчезали их очертания и пропадали детали. Бледные ледники Кордильер, казалось, висели в воздухе, удерживаясь в нем каким-то чудом; леса, мимо которых мы проплывали, были пропитаны влагой, а бесчисленные водопады низвергались из ничего, как будто их источником была эта необъятная дождевая туча, сквозь которую мы день за днем прокладывали путь.

Из тумана, как призраки, к борту парохода неожиданно подплыли в лодке насквозь промокшие, промерзшие индейцы и попросили сигарет и хлеба — наверное, единственные слова на испанском языке, которые они знали. Получив, что просили, они снова исчезли, сделав несколько взмахов веслами; никто не тормозил, все продолжало двигаться, как будто маленький метеор встретился на пути с планетой — два мира, которые соприкоснулись и снова разошлись, связанные общим туманом, дождем и общей нуждой, различной только по масштабам. Это была наша первая встреча с последними индейцами, и мы долго находились под ее впечатлением. Все произошло так неожиданно и так прозаично, как-то неправдоподобно и в то же время реально.

Вскоре «Микальви» стал на якорь перед стоянкой последних индейцев, чтобы взять на борт трех больных и окольным путем, так как вся северная часть рейса была еще впереди, доставить их в Пунта-Аренас. Мы смогли побывать в лагере этих медлительных мужчин, женщин и почти неподвижных серьезных детей, окруженных сворой свирепых собак, все происходило как бы вне времени и вне культуры, пока нас не позвал на борт нетерпеливый гудок «Микальви». Наше путешествие на север продолжалось. Впрочем, в следующей главе об этой индейской «Машине времени», по Уэллсу, сообщается более подробно.

Самая северная точка, которой мы достигли, был фиорд и Рио-Бейкер, расположенные примерно в 900 км от Пунта-Аренас. Здесь наша задача изменилась, поскольку в фиорде, или, вернее, в этой группе врезающихся в Анды фиордов, подопечными «Микальви» были уже не смотрители маяков и индейцы, а другие в таком же удалении поселившиеся и, возможно, такие же несчастные, как и они, люди — колонисты с острова Чилоэ. Несмотря на многочисленные трагические неудачи, они упорно продолжали жить со своими семьями в полном уединении.

Подробнее об этом мы рассказываем ниже.

Дождь шел почти каждый день, и естественно, что в этом потопе «Микальви» все больше принимал вид ноева ковчега. Он в самом деле походил на библейский ковчег, в особенности верхняя палуба, загруженная животными всех видов. Поскольку животные и вечный дождь делали верхнюю палубу непригодной для жилья, воздух в помещении, где жили мы, был как в ночлежном доме «Армии спасения». Нас было около тридцати человек, мужчин, женщин и детей — смотрители маяков с увеличивающимися после каждого срока пребывания семьями и чилоты, меняющие фиорды чаще, чем рубашки. Пища состояла главным образом из ракушечного супа, в котором плавали и кости, а иногда баранина. Чтобы захватить для сна соответствующий «выдвижной ящик», всякий раз приходилось совершать к нему альпинистское восхождение.

Впрочем, спать можно было только во время хода судна, так как, едва «Микальви» становился где-нибудь на якорь, у команды сейчас же возникала потребность восстановить равновесие своих бункеров, и она начинала переброску угля от одного борта к другому или с носовой части в кормовую. Нестерпимый визг лебедок и неистовая дрожь, передававшаяся по всему судну, — все это над нашими головами — заставляли нас в первые дни подниматься на верхнюю палубу и выяснять причину столпотворения. Однако ночь с ее непрекращающимся ливнем таила в себе самые разнообразные опасности, принуждающие нас к немедленному отступлению: едва удавалось уклониться от мчащейся по канату массивной железной угольной корзины, как неожиданно мы оказывались на самом краю зияющего черного отверстия угольного бункера; почти задевая, пролетала мимо цепь, а из другой переполненной корзины с шумом падало к ногам полцентнера каменного угля… Но еще большую опасность для бренной плоти пассажиров представляли вездесущие животные, размещенные по всей палубе. Они тихо и неподвижно, с опущенными головами стояли в сырой темноте, призывая своим безмолвным видом к безропотному смирению.

Пример другого рода дали нам матросы «Микальви», и можно предположить, что все остальные чилийские моряки того же склада. Здесь, на краю земли, о войне думают мало; она по меньшей мере кажется очень далекой как по времени, так и по расстоянию. Война будто стала уделом более старых и передовых наций, имеющих опыт ее ведения, живущих в атмосфере возможности ее возникновения, хотя и не испытывающих в этом радости. Матросы Армада Насиональ чилийского военного флота, наверное, никогда не будут принимать участия в боях, и война за независимость останется, вероятно, в их памяти единственной. Но у них тяжелая, часто опасная и тем более похвальная задача, ей не присущи блеск и радости удовлетворенного тщеславия, которыми бог Марс с древних времен приукрашивает военное, ремесло и от притягательной силы которого не застрахован полностью ни один мужчина. Вдоль-всего побережья, этой узкой и бесконечно длинной полосы земли (свыше 4000 км!), особенно на его крайнем юге, где водные пути простираются от одного океана к другому, приходится в любую погоду снабжать провиантом маяки, восстанавливать, ремонтировать или ставить снесенные штормом буи, бакены, вехи и наземные знаки, перевозить грузы и оказывать людям — индейцам и христианам — помощь. Смелость и морская закалка команды «Микальви» при выполнении этих неблагодарных работ соединяются с такой ловкостью, усердием, с таким постоянным благодушием и скромной простотой, что с каждым днем наши дружеские чувства к ним все более и более перерастали в глубокое уважение и восхищение.

Нужно было видеть этих матросов верхом на лошадях, когда они скакали по каменистым берегам и, сгоняя доверенные им стада с помощью лассо, ловили, связывали и грузили животных, которых они должны были перевезти на другой остров или, стоя по колено в воде на берегу какого-нибудь фиорда, напрягая все силы, грузили огромные стволы деревьев на свои катера. Но особое зрелище представляли они в туманную, дождливую, бурную погоду в момент подхода к скалистому подножию маяка, окруженному острыми рифами; или когда «Микальви» в кромешной тьме, без огней, без света, облегчающего ему маневр, подходил к борту древнего лишенного мачт бывшего парусного судна, которое стояло на якоре в бухте Муньос Гамеро, заполненное до краев углем, являясь единственным складом топлива на этом угрюмом побережье.

Это, без сомнения, своеобразные и сбивающие с толку картины и ситуации из другой эпохи. Мы были удивлены не только тем, что здесь, на краю земли, встретили матросов, которые были одновременно ковбоями, пастухами, грузчиками и лесорубами, но и тем, что мы могли жить с ними в прошлом — во времена бородатых героев и обутых в сапоги моряков с «Дункана» Жюля Верна. Как только был обойден мыс Фро-вард, матросы «Микальви» заменили чилийскую военно-морскую форму удивительной штатской разбойничьей одеждой и в своих вязаных шапочках и кожаных капюшонах, казалось, сошли со старинных гравюр. К тому же ни один из катеров «Микальви» не имел двигателя, и все поездки на них совершались только на веслах.

Если «Микальви» не хватало пресной воды для котлов или команды, то он просто входил в фиорд, на берегу которого, согласно карте, должен был находиться источник или водопад, прочно привязывался кормой к стволу дерева и, как огромное насекомое, часами утолял свою жажду. Иногда, приблизившись к какому-нибудь морскому заливу, где стояла хижина лесоруба или фермера, лодку, доверху груженную тюками и собаками, спускали прямо на воду. Часто за лодкой плыла лошадь, привязанная к корме. И, растворяясь в гигантских кулисах гор, кортеж медленно удалялся в свое уединение…

Это путешествие на край земли было путешествием против хода времени, будто вещи и люди не были захвачены колесом истории и сохраняли облик другого столетия. Гордым равнодушием к одиночеству были охвачены также и люди, которые в нем жили. Здесь ничего не изменилось и, казалось, никогда ничто не сможет измениться в длительной обстановке забвения, сквозь которую изредка медленно проплывает старый корабль сострадания.

Спустя несколько недель после окончания нашей миссии в районе западного побережья «Микальви» изменил курс и взял направление к Огненной Земле и широко разбросанным южнее от нее, почти до мыса Горн, островам. Для нас это путешествие означало такую же трудную жизнь, как и на каналах, бесконечные ночи и еще большую скученность, так как ноев ковчег на этот раз был еще более переполнен. Но это было новое подтверждение поездки в прошлое навстречу ходу времени.

Когда «Микальви» под хриплый вой сирены, окруженный кричащими чайками, вновь отчалил от шаткого деревянного причала Пунта-Аренас, мы опять были на борту вместе с нашими надеждами и мечтами.