На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

Остров Чооэ и чилоты

Если вы почувствуете скуку и ощутите потребность испытать свое терпение, возьмите карту Чили и попытайтесь пересчитать острова, разбросанные вдоль длинного побережья. Кроме принадлежащего Чили острова Пасхи, обоих островов Сан-Феликс и Сан-Амбросио и архипелага Хуан-Фернандес, где в начале XVIII столетия жил матрос Селькирк, он же Робинзон Крузо, со своим товарищем Пятницей, все острова расположены вдоль южной трети побережья, от Пуэрто-Монт до мыса Горн, который, впрочем, и сам является островом.

Среди этих многочисленных и к тому же часто безымянных островов есть один, название которого в Чили очень часто повторяется — в разговорах, деловых бумагах и торговых сделках, — своеобразно напоминая название страны: остров Чилоэ[3]. Прежде всего это самый северный и самый большой из южночилийских островов (кроме, конечно, главного острова Исла-Гранде — Огненной Земли, — поделенного между Чили и Аргентиной). Остров Чилоэ почти прямоугольной формы и расположен примерно в пятидесяти километрах от материка. Он простирается параллельно побережью несколько севернее 42° и южнее 43° широты. Его длина — около 180 км, ширина — 70 км. По величине и географическому положению, если его перенести в северное полушарие, он точно соответствует прекрасному острову Корсика.

Но когда люди приезжают на Чилоэ или живут там, то о солнечной, сухой Корсике думают еще меньше, чем о Бретани: тот же дождливый с ветрами и сравнительно мягкий климат и такое же серое море. В противоположность всем другим островам, разбросанным вдоль патагонского западного побережья, которые являются не чем иным, как вершинами Анд, омываемых Тихим океаном. Здесь нет настоящих гор, мало леса, и холмистая, пересеченная местность образует на побережье маленькие, защищенные рыбачьи гавани. Главный продукт, производимый островом, — картофель, его вывозят на континент точно так же, как из Бретани — устрицы, кроме того, пшеница и различные виды фруктов и овощей. Другими важными продуктами, которые также вывозятся во все концы, являются чилотские нравы, обычаи и… люди — сами островитяне. Короче, Чилоэ, на этот раз как Корсика, вывозит сам себя!

Столица Чилоэ Анкуд — только деревня с примерно 6500 жителями; второй по величине «город» Кастро — главный порт. Обе эти столицы соединены узкоколейной железной дорогой, по которой маленький трогательно старомодный локомотив тянет свои три вагончика через всю страну и деревни, расположенные почти только на севере острова.

Наше знакомство с Чилоэ проходило, к сожалению, только в проливной дождь. Какие бы скидки ни делать на своеобразие местного колорита, например на пасмурную погоду в норвежских фиордах, на моросящий дождь в бретонских рыбачьих деревнях и влажный туман в Лондоне, во всех случаях неприятно впервые знакомиться с городом или местностью в дождливую погоду. И как ни велико было искушение заставить и других разделить это впечатление, все же опасно передавать его дальше, так как рискуешь дать читателю неверную, случайную картину.

Что же касается Чилоэ, то местные жители, национальная гордость которых была задета этими сомнениями, нас целиком и полностью успокоили: первое впечатление от острова в дождь было вполне правильным и устойчивым! Любая карта осадков подтверждает, что чилийское южное побережье, включая остров Чилоэ, принадлежит к районам земли, где выпадает больше всего осадков.

Несколько вымокших пальм и одна юкка с кремовыми колокольчиками цветов на площади порта — деревни Кастро, казалось, хотели сказать путешественнику с холодного юга, что суровость Антарктики уже позади, а тропики близко. Впрочем, эти растения были единственными вестниками, которых нам высылал навстречу теплый север — само солнце отсутствовало, и магелланский дождь здесь был нашим постоянным и верным спутником. Надпись на небольшом монументе на набережной гласит «Bienvenido a Castro» — «Добро пожаловать в Кастро!», но непрерывные потоки с неба и старая, ржавая пушка, стоявшая рядом, изобличали ее во лжи.

Как и в самой Патагонии, здесь все сделано из жести или дерева или из того и другого. Деревянные башни церкви в Кастро обиты жестью, делающей трогательные попытки походить на кирпич. Серо-зеленые, замшелые, потемневшие от вечного потопа шероховатые доски жилых домов придают им своеобразный вид, что-то от крестьянских изб. «Улицы» города в зависимости от того, ровные они или с подъемом, превратились в озера или шумные грязные ручьи, в которых можно увязнуть без надежды на спасение. Женщины, одинаковым движением придерживающие под подбородком громадные черные головные платки, и многочисленные босоногие, шлепающие по грязи детишки снова напоминают о старых картинах прошлого столетия. Но зато пончо мужчин, бежевые, коричневые или черные, квадратные шерстяные накидки с вырезом для головы посередине и свисающими по бокам концами — это уже определенно чилийское, и только чилийское.

В чем же причина того, что такое большое количество жителей острова покидает свою родину и эмигрирует в южную часть континента, составляя сегодня там подавляющую часть населения? Мы думали, что причина переселения в другие безлюдные районы — бедность или перенаселенность Чилоэ. Но это абсолютно неверно, так как продукции сельского хозяйства и рыболовства острова вполне достаточно, чтобы прокормить все его население. По необъяснимой причине чилоты часто и надолго покидают свою родину, используя для этого любую возможность. Суровость климата также не может быть причиной их стремления к странствиям, так как районы, в которых они ищут удачи, не теплые северные провинции Чили, одни названия которых от Вальпараисо до Перу напоминают о солнце и радости жизни: Аконкагуа, Кокимбо, Атакама, Антофагаста и Тарапака, а те, в которых их снова встречает привычный дождь, где климат даже еще более холодный и ветреный, чем на их острове. Условия жизни эмигрировавших в Патагонию и на Огненную Землю чилотов, работающих здесь пастухами и стригалями в пампе, лесорубами и охотниками на тюленей на побережье, безусловно, не лучше, чем дома. К тому же в большинстве случаев мужчины живут здесь без семей, которым были бы не под силу тяготы кочевой жизни на суровой чужбине.

Все догадки ни к чему не приводят; нет никакой явной причины. Вероятно, это просто инстинкт бродяжничества — необъяснимый, как многие инстинкты, — заложенный в крови чилотов. К ним относятся слова французского писателя Поля Морана: «Эта потребность быть где-либо в другом месте, упорная, как хроническая болезнь, — потребность всегда широко раскрывать атласы». Но атлас их раскрыт только на одной-единственной странице, на странице пампы, гор, холодных бурных побережий и каналов Патагонии и Огненной Земли.

Мы снова в Пунта-Аренас, нашей опорной базе в путешествиях по южным маршрутам. Спрашиваем, откуда появились низкорослые, но необычайно ловкие темнокожие девушки и женщины, работающие в матросских кабачках, барах и отелях официантками и горничными. «Конечно, с Чилоэ», — раздавалось всегда в ответ. Как и мужчины, многие чилотские девушки уезжают на заработки в Патагонию и на Огненную Землю, чтобы подработать денег, которые посылают домой членам своей семьи, так как обычно на себя тратят немного, или копят, а потом привозят с собой на Чилоэ.

Нам, как и многим людям, когда-либо проезжавшим через Магелланов пролив или вдоль его берегов, бросились в глаза мертвые леса. Как уже говорилось, часто до самого горизонта кроме только труднодоступных склонов Анд видны тысячи и миллионы лежащих или еще стоящих мертвых деревьев, как будто бы там разразилась катастрофа или упал гигантский метеор, если не атомная бомба. Но наряду с огнем виновником катастрофы был чилотский лесоруб, неустанно и терпеливо создающий пастбище для своего земляка-пастуха и его стада.

Так по крайней мере отвечали на наши вопросы. Мертвые леса у Магелланова пролива были совершенно безлюдными; самих чилотов мы встретили только много дальше на севере у побережья, примерно на полпути между выходом из Магелланова пролива и родным островом лесорубов. Здесь фиорд, вернее, целая серия мелко разветвленных фиордов глубоко врезается в отвесную стену Анд, и каждое из этих ответвлений фиорда превращается на материке в маленькую долину, через которую вытекают в море зарождающиеся в Кордильерах реки. Самые большие из них Рио-Паскуа и Рио-Бейкер, причем последняя дает свое название также и главному фиорду — Бейкер. Несколько невзыскательных семей чилотов поднялись на лодках вверх по этим рекам и нашли обетованную землю: защищенный от ветра горный склон, ровную площадку в долине или небольшую прогалину. Построили маленькие дома, конечно деревянные, которые на нашей стороне земли скорее назвали бы сараем, и убедили животных, разумеется овец, что то, что хорошо для людей, бесспорно пригодно и для них.

Женщины стряпали (другим работам по дому там, за Андами, не придают большого значения), а дети росли тай же быстро, как бамбук на берегах Рио-Бейкер,

Мы были поражены, встретив здесь, в суровом климате южной широты, грациозные трубки и изящные листья бамбука. Рядом с ледниками и вечным снегом не только бамбук, но еще и колибри, называемые в Чили Picaflores (Пикафлорес — клюющие цветы). Позднее в естественно-историческом музее в Сантьяго мы узнали, что разновидность колибри (коричневатая невзрачная птичка, похожая на воробья в миниатюре), встречается и южнее, вплоть до Магелланова пролива.

Главной жертвой чилотских лесорубов здесь, в этой местности, являются кипарисы. Кипарисовые бревна, сложенные штабелями на берегу почти каждого фиорда, по нескольку лет ожидают прибытия «Микальви», который, как истинный «мальчик на побегушках», должен заботиться и о перевозке древесины. Для здешних бедных фермеров и лесорубов «Микальви» — единственная связь с внешним миром, а в случае необходимости и единственный спаситель. Иногда такие робинзонады оканчиваются трагически: стоит только сгореть хижине со всеми запасами и предметами обихода или внезапной эпидемии уничтожить скот, как горстке людей угрожает голодная смерть. Только несколько лет тому назад чилоты, расселившиеся вдоль Рио-Бейкер на расстояний нескольких дней хода на веслах друг от друга, искали всо вместе спасения в ближайшем поселке — маяке на скале Сан-Педро, расположенном от них примерно в 200 км. Когда они туда приплыли, оказалось, что шторм разрушил часть сооружений маяка, так что трудно было установить, кто кому, собственно, должен был помочь.

Перед чилийским правительством встало сразу несколько проблем, требовавших разумного решения: следует ли попытаться удержать островитян на месте и запретить им покидать остров Чилоэ? Немыслимо! Но можно заявить им, что они все делают под свою собственную ответственность! И там, куда их случайно приведет авантюристическая страсть к путешествиям, они не могут рассчитывать на помощь государства! Или наоборот, надо начать организацию такой помощи в самых труднодоступных районах Чили? Было выбрано это последнее гуманное решение.

Теперь на плоской скале Тортель у входа в фиорд Бейкер стоят два новых солидных деревянных дома, в которых живут с семьями ежегодно сменяемые радист и фельдшер чилийского военного флота. Их задача — обслуживание осевших в этом лабиринте фиордов и рек чилийских колонистов. Сюда приезжают на лодках по рекам или на лошадях через болота и леса фермеры и лесорубы из окрестностей, чтобы получить помощь или узнать новости.

Когда мы на «Микальви» прибыли в Тортель, там бог весть откуда уже собралось около пятнадцати человек, узнавших о предстоящем прибытии судна. Но сроки такой встречи на краю земли довольно растяжимы, и случилось так, что чилоты — а это, конечно, были они — собрались в Тортель примерно на восемь дней раньше. Что же, грести обратно, к родным хижинам и семьям, вверх по вздувшимся от ливней рекам? Тогда наверняка не поспеть к приходу «Микальви» в Тортель. Лучше уж здесь ожидать прибытия этого «летучего голландца», который привозил им и вспомогательному посту в Тортель пополнение и новости и принимал заказы для следующего рейса, который совершится только через полгода.

Итак, они расположились поблизости во временных палатках из овечьих шкур и перебивались как могли. Мы узнали типичные чилотские пестротканые широкие пояса, береты и широкие шаровары, заправленные в короткие сапоги, которые уже видели у пастухов пампы. Казалось, что эти «лесные» чилоты выглядят более одичалыми или по меньшей мере более дикими, чем их земляки на эстансиях. Дружелюбные, но своеобразно застенчивые, взлохмаченные и довольно оборванные, они выглядели так, будто сошли со старых иллюстраций книг Жюля Верна.

В то время как мы грузили древесину, люди собирали на островах дельты Рио-Бейкер свой почти одичавший рогатый скот и лошадей, часть которых мы также должны были взять с собой. Животных по одному подгоняли к расположенной на берегу гигантской деревянной воронке, на остром конце которой находился люк. Матросы «Микальви» набрасывали на рога или шею бьющих копытами и лягающихся коров и лошадей прочное лассо, люк открывался, и под дикие крики собравшихся людей и лай вездесущей своры собак испуганные животные, вздымая брызги, падали в воду. Здесь их уже ждали матросы на катере, к которому прикреплялся конец лассо. Матросы гребли к стоящему на якоре кораблю, заставляя животных вплавь следовать за собой. На борт лошадей поднимали лебедкой с помощью широкого пояса, захлестнутого под брюхом, а быков иногда только с помощью каната, наброшенного на рога. Одно мгновение они висели на стреле, как бесформенная масса, с которой ручьями стекала вода, и наконец опускались на палубу или в трюм.

Во время путешествия через хаос патагонско-тихоокеанского архипелага мы наконец встретились с представителями еще одной группы профессий чилотов: морскими чилотами — охотниками на тюленей и нутрий. Лоберос (от лобо — волк и марино — морской) и нутриерос (от нутрия — местная разновидность выдры с темно-коричневым бархатистым мехом) живут в одиночку или вместе с последними кочевниками алакалуф и метисами. Усвоив образ жизни алакалуф, морские чилоты нашли в них желанных спутников и помощников в своей тяжелой профессии. Впрочем, в этих лодках со смешанным экипажем не всегда так просто отличить чилота от алакалуф; к тому же все степени их смешения встречаются намного чаще, чем чистокровные индейцы, которые, как уже говорилось, едва ли вообще живут такой жизнью. Наиболее часто встречающееся рабочее сообщество — так называемая квадрилья, когда двое чилотов охотятся и живут с двумя индеанками или индеанками смешанной крови, что, конечно, способствует еще большему смешению алакалуф.

Охота на тюленей — настоящая нищенская профессия, но она полностью соответствует способностям и вкусам чилотов, прирожденных охотников и моряков; они к ней подходят, как никто другой, и она кажется созданной именно для них. Неделями, даже месяцами блуждают чилоты в своих лодках на веслах или под парусом в этом мире воды и скал под ледяным западным ветром, где-нибудь на защищенном от ветров берегу ставят такие же тольдо, как последние алакалуф, из воткнутых в землю толстых веток с наброшенным сверху парусом, тюленьими шкурами или старыми не пропускающими влагу плащами. Если во время дождя случайно находят дерево тэпу, которое горит даже совершенно мокрым, они раздувают огонь, пекут ракушки и морских ежей и пьют, пьют довольно много…

А почему бы и нет? Может быть, завтра выпадет счастье захватить врасплох семью тюленей на отдыхе где-нибудь на скалистом плато, которые там называют piedras de lobos (педрос де лобос) — тюленьи камни, — или собакам, которые делят со своими хозяевами лодку и тольдо, удастся выследить выдру, мех которой тоже принесет деньги.

Кочующие «морские чилоты» менее экономны, деловиты и аккуратны, чем их земляки в городах или эстансиях, Лишь изредка они привозят с собой на Чилоэ какие-то сбережения. Деньги зарабатывают главным образом продажей мехов проезжающим судам, смотрителям маяков, иногда торговцам в сравнительно отдаленных маленьких портах, как, например, Пуэрто-Наталес, фиорде Ультима Эсперанса или даже Пунта-Аренас. Но деньги, вырученные от продажи, реализуются квадрильей в большинстве случаев полностью: несколько лент, папиросы, дешевые украшения для жен-индеанок и крепкое чилийское вино или еще более крепкий напиток писко для мужей-чилотов. Через несколько дней или даже часов в карманах как чилотов, так и индейцев нет ни одного песо, но зато в тяжелых, трясущихся головах этих неприхотливых людей, нетвердо шагающих по убогой мокрой мостовой портовой набережной, витают удовлетворенные мечты. Пусть тот, кого это раздражает или возмущает, сам отправится туда и увидит условия жизни этих людей на краю земли, и я не думаю, чтобы у него потом хватило мужества их осуждать.

Все эти встречи, все эти лица и переживания возникают в наших воспоминаниях, когда мы сейчас стоим рядом с заржавленной пушкой перед каменным монументом с надписью «Добро пожаловать в Кастро!» и слушаем рассказы о богатстве острова Чилоэ, главной особенностью которого является, кажется, то, что его-то как раз и трудно заметить!

Под бурные порывы ветра мыса Горн, при постоянных ветрах пампы, в вечно влажных лесах Патагонии и на дождливом архипелаге, удаленные от родного острова более чем на тысячу морских миль, живут и работают, мерзнут и пьют чилоты. Почему? Лучше всего им живется в своих родных деревянных домах с огороженными плодородными полями, в мягком климате Чилоэ. Никто из них не забудет свою родину с ее песнями, легендами, обычаями и одеждой. Но никакая сила в мире не удержит их там и не помешает им, как только они научатся грести и ставить парус, искать «другое место», о котором они мечтали еще маленькими детьми. Никто не сможет переубедить их остаться в теплом уюте родины.

Если бы однажды дух Паскаля посетил чилота в его тольдо и попытался убедить, что все несчастья людей происходят только от того, что им никак не удается спокойно усидеть в своей комнате, то чилот ответил бы ему только громким смехом: «В чем же еще может заключаться счастье людей, месье, если не в беспокойной жизни?»

Возвращаясь из довольно утомительного похода через девственный лес, что лежит севернее внутреннего моря Скайринг, мы заблудились и, устав преодолевать бесконечные пре» пятствия, добрались по компасу до ближайшего берега моря. Мы шли по берегу, следуя причудливой фантазии всех его поворотов. Это был, конечно, не самый короткий путь, но наверняка самый надежный, а может, несмотря на встречающиеся подъемы, и самый удобный.

Мы весело шагали вдоль каменистого берега неизвестной бухты — наши карты отказались сообщить ее название, — пока не увидели в воде на расстоянии примерно броска камня не» вообразимое сооружение. Это было черное, изъеденное ржавчиной судно, которое по своим скромным размерам и высоте трубы могло быть буксиром, но больше походило на огромного ежа или дикобраза. Оно было не перегружено, а просто завалено различной древесиной, в основном длинными, беспорядочно набросанными заостренными досками, так что над ними выступала только высокая труба. Сверху или между досками, где только было возможно, восседали люди И собаки и молча наблюдали за нашим приближением.

«Да это же «Тайта», старая посудина «Тайта»!» — вскрикнул вдруг шагавший с нами этнограф Ж. Амперер, который несколько лет тому назад длительное время объезжал каналы: и фиорды, исследуя район Скайринга. Так мы узнали, что «Тайта» принадлежит уединенной лесопилке в соседней бухте и что Амперер раньше неоднократно встречал это судно, Он кричал так громко и до тех пор, пока один из мужчин на судне наконец не вынул руку из кармана и не помахал ею; а коричневое, как кожа, лицо другого моряка, который курил на корме трубку и, по-видимому, был капитаном корабля, осклабилось в дружелюбной улыбке, и тут уже оживились даже собаки. Контакт был установлен, прежнего друга узнали, и с «Тайты» к нам направилась лодка. Нас пригласили выпить по чашке кофе на борту «Тайты», но отнюдь не для ознакомления с судном, так как только крыса смогла бы ориентироваться в этой бесформенной куче леса.

Когда лодка с нами пристала к судну, с борта как по команде раздался лай собак, а вслед за ним залились псы в лодках, привязанных к корме и казавшихся пустыми. На них было около дюжины собак разной величины и масти, прыгавших, как чертики на пружине, которые выскакивают из коробки, к ужасу того, кто ее неосторожно открыл.

Нелегко было успокоить этих агрессивных бестий, которые теперь все вспрыгнули на палубу, хотя здесь и так некуда было ступить, и еще труднее найти место, чтобы не загораживать входа в своего рода камбуз, где как раз пекли лепешки и варили кофе. Дабы приятнее провести время в ожидании кофе, пили пока вино, крепкое красное вино, которым так гордятся чилийцы и при случае охотно выпивают лишний стаканчик. Впрочем, стаканов здесь не было, а только одна жестяная кружка, из которой мы пили по очереди сначала вино, а потом кофе или, точнее, ту темную горячую жидкость, которую здесь, в Патагонии, приготовляют, вероятно, из чего-то другого, но только не из кофейных зерен.

Между глотками мы пополняли свои сведения о «Тайте». Так, мы узнали, что судно принадлежит лесопилке, что невероятно нагроможденный на ней лес — только лишь «отходы», которые служат топливом для паровой машины судна. Вблизи эта гора леса выглядела еще более высокой и шаткой, и было удивительно, как «Тайта» вообще сохраняет равновесие. Кроме топлива на палубе находились еще и другие припасы; так, на мачте, как варварский флаг, висела обезглавленная овечья туша, а легкий ветер развевал длинные полосы темного мяса.

Чем занималось это своеобразное судно здесь, на Скайринге? Оно ходило вдоль берегов этого и соседнего внутреннего моря Отуэй, а через узкие проходы вдоль островов и каналов — к Тихому океану в поисках особенно высоких кипарисов, растущих только здесь. Обнаружив такие деревья, команда валила их, освобождала от сучьев, а стволы буксировала на свою лесопилку. Вместе с матросами-лесорубами на судне находились и нутриерос с Чилоэ, охотившиеся в устьях рек на выдр; им принадлежали небольшие лодки за кормой и взъерошенная свора собак, которые теперь, мирно виляя хвостами, разгуливали вокруг нас.

Господин Амперер справлялся об алакалуф и чилотах, с которыми он познакомился в кипарисовых лесах, растущих на берегах каналов. И как часто в ответ на называемые им имена звучало единственное слово, которое мы слышали каждый раз, когда речь заходила об алакалуф, «murio» (умер). Умер Перес, а также дочь Марии Мартинес: этот и тот, те и другие — murio. Это превратилось в такую бесконечно печальную жалобу, что один из матросов с седыми волосами и орлиным носом, выглядевший как опустившийся художник, а в действительности судовой механик, встал и взял у кого-то такую же потрепанную, как он сам, гитару. Он уселся на обрубок дерева и, чтобы прогнать общую грусть, начал петь песни аргентинской пампы, которые ему казались более веселыми, чем подсказываемые товарищами чилийские песни. Певец не обладал особенно хорошим голосом, но зато он обладал необычайной памятью и такой же выносливостью. Потом лопнула одна из немногих еще целых струн, и это положило конец попытке развеселить общество.

После еще одной кружки кофе мы дружелюбно похлопали на прощание друг друга по плечам, и лодка снова отвезла нас на берег. Оттуда мы помахали рукой, как это здесь принято, крикнули «hasta luego» (до скорого), будто мы когда-нибудь еще увидим «Тайту» и ее матросов! В ответ они помахали над головой руками, а «художник» — своей теперь бесполезной гитарой. Хор собак начал шумный финал…

По какой-то причине, которую я не могу вспомнить, нам пришлось свернуть с-намеченного пути, и в сумерках, наступающих в Южной Патагонии летом довольно поздно, мы снова проходили мимо той же самой безымянной бухты. «Тайта» была все еще здесь, став на ночь на якорь. Около маленькой лодки, которая днем доставила нас обратно на берег, на черном побережье стояли, молча засунув руки в карманы, три человека из команды, среди них певец-механик. Но разговаривать с ними было совершенно невозможно: едва заметным кивком ответили они на наше «buenos tardes» (добрый вечер). Матросы были пьяны, хотя держались еще прямо и медленно покачивались из стороны в сторону, — видно, жестяная кружка с крепким чилийским красным вином после нашего отъезда еще много раз прошла по кругу.

Теперь со светлого неба накрапывал мелкий, моросящий дождь, от которого на тихой воде оставались еле заметные маленькие круги, быстро исчезающие и возникающие вновь; дождь такой легкий, что лес стоял спокойно, а люди его совсем не замечали. Но вместе с ним пришла такая глубокая и неожиданная грусть, что мы ничего больше не ощущали, кроме неподвижности и молчания этих людей, бесцветной, окаймленной лесами тихой воды и одиночества затерянного маленького судна, на котором теперь мигал жалкий огонек.

Ничего не осталось от шумного веселья и дружелюбного прощания после короткой встречи в полдень; ничего от веселого пения, закончившегося обрывом струны. В медлительном наступлении сумерек на этот корабль нищеты с его печальной, захмелевшей командой не было ничего, кроме-безнадежной покорности судьбе и безутешного отчаяния на краю земли…