На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

Патагонцы и огнеземельцы в прошлом и настоящем

Лапландию, во многом схожую с Патагонией, населяет, как уже говорилось, довольно большое количество лапландцев, которые дали свое имя области, не имеющей естественных границ и простирающейся в пределах четырех государств. Другие страны, названные по имени коренного населения, и сейчас заселены им: Таиланд полон таиландцев, Югославия — югославов и даже в Англии еще много англосаксов. Только у Патагонии нет больше этой привилегии. По своему происхождению это название теперь точно так же не имеет опоры, как упавшие деревья, тысячами лежащие на земле Патагонии; оно так же пусто, как пампа, как обожженные огнем стволы, в дуплах которых свистит ветер. Практически от Рио-Негро до мыса Горн нет больше ни одного патагонца.

Их и без того было мало, особенно по сравнению с размерами страны. Но все же они были. Кто же такие патагонцы?

Еще до открытия европейцами равнин континентальной Патагонии и их естественного продолжения по ту сторону Магелланова пролива на Огненной Земле Патагонию заселяли только два родственных индейских племени: собственно патагонцы — техуэльче, индейцы пампы на континенте, ауш (хауш) и óна — на большом острове Огненной Земли. Сильная, здоровая, красивая раса, настолько схожая по характеру и образу жизни с «краснокожими» Северной Америки, что это население самой южной части Южной Америки считают частью той миграционной волны, которая хлынула из Азии через Берингов пролив на соседний континент, а затем просочилась до южной оконечности земли.

Патагонцы пампы отнюдь не были такими гигантами, как их с большой фантазией описывали возвратившиеся из путешествия испанские моряки. Исследования скелетов, найденных в могильниках доевропейского происхождения, и измерения, проведенные на оставшихся в живых техуэльче в начале этого столетия, показали, правда, в среднем довольно высокий рост, 1,80 метра, и крепкое телосложение. Однако представление о громадном росте этих людей вызывалось в действительности другими причинами: патагонцы обвертывали ноги шкурами в виде грубых мокасин и оставляли на прибрежном песке огромные следы. Приехавшие испанцы сделали вывод (так же, как пытаются реконструировать Yeti — иети — по их следам), что это раса великанов, и назвали их патагонцами, или большеногими.

Как и североамериканские индейцы, патагонцы были кочевниками; при случае они вступали на тропу войны, если какое-либо соперничество восстанавливало одно племя против другого, но почти целиком существовали за счет охоты. Главным объектом охоты вместо бизона севера здесь были гуанако — разновидность лам с рыжевато-коричневой шерстью, обитавших в большом количестве в горах и пампе южной части Южной Америки и частично обитающих там и сейчас, а также нанду, или реа, — вид страусов средних размеров. Мясо гуанако было основной пищей патагонцев, шкура гуанако — их одеждой, а перья нанду — украшением. Они жили со своими сворами собак в палатках, вернее, за заслонами из шкур, которые они устанавливали для защиты от главных ветров. Охотничьим и военным оружием патагонцев были копье, стрелы и лук, а также бола. Последняя получила известность во всем мире только благодаря этим индейцам. Бола состоит из двух или трех каменных, а впоследствии металлических шаров, укрепленных на конце лассо; эти шары молниеносно обвиваются вокруг ног животного, спутывают его и опрокидывают на землю. Испанцы ввезли до тех пор неизвестную здесь лошадь, которая была быстро признана индейцами (однако только на континенте, лошадь никогда не пересекала Магелланов пролив). Теперь уже верхом на лошадях можно было встретить техуэльче и индейцев пампы на дорогах от одной рио до другой, охотящихся с бола в руках на стада гуанако, страусов или преследующих мародерствующую пуму. Они были довольно хорошими едоками, эти патагонцы, а кроме того, еще и любителями крепко выпить. Французский путешественник прошлого столетия граф де ля Во образно рассказывает, как он при переходе через аргентинскую часть Патагонии много раз встречался с кочующими индейскими племенами, причем вожди племен приглашали его на праздничные пиры. Вместе со своими спутниками он должен был участвовать в поглощении неимоверных количеств мяса, жира и пива, после чего совершенно пьяные мужчины, женщины и дети отсыпались, лежа на земле вокруг палаток.

Когда первые белые поселенцы начали сооружать свои эстансии на землях, бывших в течение столетий охотничьими угодьями индейцев, последние мстили тем, что крали у белых скот. Вскоре индейцы открыли существование «огненной» воды, опьяняющей намного приятнее и быстрее, чем пиво их собственного производства. Алкоголь делал их еще более отважными и придавал празднествам, играм и внезапным нападениям большую стремительность и смелость. Кочующие по пампе индейцы гнали перед собой коров, лошадей и овец, а иногда также уведенных с ферм пастухов. Белые колонисты, тоже верхом, пытались с оружием в руках защищать от индейцев довольно неопределенные границы своих концессий. Но игра была еще неравной: численное превосходство индейцев, их подвижность и лучшее знание страны почти всегда и повсюду приносили им успех.

Итак, против этого сильного врага нужно было применить более сильные средства, и молодая республика Аргентина вскоре мобилизовала достаточно войск, чтобы повести регулярную войну против «разбойников». Армия пришла на помощь колонистам, двинулась на юг и в 1879 году начала свои военные операции. Но так как все же никто не осмелился назвать эту войну освободительной, ее несколько стыдливо называли Campana del Desierto (походом в пустыню).

Война продолжалась пять лет, прошла через южную пампу вдоль и поперек и сделала эту «пустыню» пустой также и в другом смысле: коренное индейское население травилось, истреблялось и наконец было почти полностью уничтожено. Оставшиеся в живых смешались с пришельцами. В настоящее время в Патагонии нет больше ни одного чистокровного индейца. Несколько метисов техуэльче живут в провинции Чубут, несколько — на берегу озера Кардьель в провинции Санта-Крус, но все они теперь оседлые и «цивилизованные».

В эту пустоту, возникшую после исчезновения индейцев, вступил наконец успокоенный белый человек; он прочно обосновался и начал жить и процветать.

Точно так же получилось и на Огненной Земле, где, впрочем, племя хауш уже раньше было оттеснено племенем она на юг острова. Эти племена были единственными жителями Огненной Земли, которую они называли поэтическим именем Кару Кинка. Они не так рослы, как патагонцы, но столь же крепкого телосложения и необычайно выносливы. Кочевали они, по-видимому, только на равнине, а суровые горы южной части Огненной Земли, как видно, никогда не были заселены. Эти люди тоже жили только охотой, были вооружены луком и стрелами, одеты в шкуры гуанако и сопровождались собаками; лошади были им неизвестны. При полном отсутствии другой одежды свободно накинутая на плечи шкура была больше иллюзорной, чем действительной защитой от неласкового климата, что, впрочем, не имело никакого значения для индейцев в их скитаниях по равнинам и лесам Огненной Земли и, по-видимому, абсолютно не препятствовало их дальнейшему существованию. Только недавно скончавшийся французский этнограф профессор Поль Риве, пытавшийся установить происхождение этих индейцев, выдвинул довольно смелый тезис об их доисторическом переселении из Австралии через Антарктику на Огненную Землю; в Антарктике у племени она были и время, и возможность привыкнуть к холодному климату, так что впоследствии климат Огненной Земли показался им просто мягким, чем и можно объяснить их явно хорошее самочувствие. Здесь, на Огненной Земле, господствует чуть ли не постоянный холодный ветер с дождем, но снег выпадает не чаще, чем в соответствующих широтах северного полушария.

Если индейцы она, совершенно голые под короткими шкурами, столетиями выдерживали ледяной ветер и дождь, то другое природное бедствие — белого человека, который теперь уже прочно обосновался на острове Огненная Земля, они могли выдержать только короткое время. Правда, здесь охота на индейцев не проводилась такими разнообразными стратегическими методами, как на континенте при «походе в пустыню», однако усердия и выдержки менее решительных людей — сначала золотоискателей, позднее овцеводов — было вполне достаточно, чтобы достигнуть того же результата. К тому же индейцев она было не очень много: несколько тысяч, рассеянных по всей территории острова. Золотоискатели и конные пастухи были, конечно, все вооружены винтовками; грубые парни, полные решимости защищать землю, на которой они промывали свой золотой песок и где паслись их овцы. Когда она впервые увидели этих неизвестных им четвероногих, шкура которых была подобна шкуре гуанако и у которых, как оказалось, было вполне пригодное для еды мясо, они сочли овец за дар богов. Кроме того, было совсем нетрудно и неутомительно охотиться за этим новым коротконогим белым гуанако. Поэтому индейцы она с удовольствием занялись вновь открытым видом охоты и были очень удивлены, когда через некоторое время их стали встречать у загонов ружейным огнем.

Правда, некоторые хозяева эстансий пытались по-хорошему обучить этих упрямцев она кое-чему из новой мудрости белых, а именно, что овца — это овца, а не гуанако и, следовательно, не объект для охоты индейцев. Но когда последние этого не поняли и продолжали уничтожать овец, тогда стали убивать самих она. Теперь вечерами, по возвращении домой в эстансии, пастухи как доказательство своей полезной деятельности стали привозить хозяевам отрезанные у индейцев уши и получали премии за каждого убитого. Но так как стали встречаться живые индейцы без ушей, то хозяева эстансий, прежде чем выплатить премию, требовали предъявления целого трупа или по меньшей мере головы.

Однако это отнимало много времени и причиняло хлопоты. Тогда стали применять более рациональные методы, например забивали животных, на которых охотились она, и нашпиговывали их ядами, причем теперь отправлялась на тот свет уже целая семья. Еще лучше получилось с прибитым к берегу китом — для индейцев это было лакомством, особенно после того как оно отлежится несколько дней. Толпами стекались индейцы отовсюду, чтобы насладиться этим лакомством, а потом все оставались лежать на берегу.

Вообще судьба индейцев Огненной Земли была еще трагичнее, чем судьба их братьев в Патагонии; они умирали не только от пуль белых колонистов, но, как ни парадоксально, в результате усердных попыток миссионеров всех вероисповеданий спасти хотя бы остатки этого приговоренного к смерти народа. Миссионеры давали приют полуголым, часто израненным или искалеченным мужчинам, женщинам и детям племени она, одевали их и поселяли в лагерях, стараясь чем-либо занять и обучить какой-нибудь достойной профессии. Но многие из этих детей природы, которые всегда были кочевниками, оказались просто не в состоянии приспособиться к навязываемому им образу жизни. Кроме того, раньше они жили в почти стерильной атмосфере, и такие безобидные болезни, как насморк или корь, вызывали в миссионерских лагерях ужасающую массовую смертность. К тому же еще часть одежды, собранной для индейцев, присылалась из европейских школ, закрытых по причине какой-либо эпидемии. Одно несчастье за другим обрушивалось на миссионеров, принося болезни и смерть их подопечным. Вскоре на кладбищах вокруг миссионерских станций оказалось больше крестов, чем живых индейцев в самих бараках, где они вместе с латинскими молитвами и английскими псалмами пытались научиться владеть рубанком или иглой.

В конце прошлого столетия еще имелось около 2000 она; в 1910 году их было менее ста человек, а в 1935 — только тридцать. Сегодня специалисты-этнографы спорят, найдется ли еще на всей территории большого острова Огненной Земли один-единственный, а может быть, даже два наполовину чистокровных индейца она.

Эти вымершие как на материке, так и на острове индейцы были все «сухопутными», конными или пешими; их называли еще Indios a pie (пешие индейцы), чтобы отличить от индейцев другого типа, — Canoe Indians (прибрежных, или плавающих, индейцев). Последние жили тоже в Патагонии и на Огненной Земле, но в лодках, у извилистого западного и южного побережий. По своему образу жизни и внешности они сильно отличались от сухопутных индейцев и в свою очередь делились на две группы или два племени. Люди племени алакалуф обитали вдоль побережья Магелланова пролива и западного побережья Патагонии вплоть до залива Пеньяс, а племени яган — на архипелаге южнее Магелланова пролива между Огненной Землей и мысом Горн[1]. До сих пор не найдено удовлетворительного ответа на вопрос о происхождении этих индейцев, Французского этнографа и исследователя доисторического периода Жозефа Амперера, погибшего в Патагонии в 1958 г. от несчастного случая при раскопках, которые как раз должны были разъяснить этот вопрос, часто удивляло сходство индейцев алакалуф (которых он называл Les Nomades de la Меr — морские кочевники) с индейцами бразильского побережья; возможно, что между ними существовало более близкое родство. Но серьезные исследования в этой области только начинаются, и пройдет еще много времени, пока мы узнаем об этом более подробно, если вообще что-либо узнаем.

Люди племен алакалуф были небольшого роста, но креп» кого телосложения; жили они в своих каноэ, одежды почти не имели. Когда погода становилась особенно суровой, брали целую шкуру тюленя, просовывали через нее голову и поворачивали шкуру против ветра, чтобы хоть сколько-нибудь защититься от непогоды, дождя и пурги. Лагерь этих морских кочевников на суше всегда состоял из временных хижин — палаток, сооруженных из нескольких связанных вместе веток с наброшенными сверху шкурами. Главным их занятием было рыболовство, добыча гигантских ракушек и охота на тюленей, а основной пищей были те же ракушки и тюлений жир.

Более подробно современное положение прибрежных индейцев будет освещено в другой главе (нам представилась возможность познакомиться с лагерем последних, еще оставшихся в живых индейцев племени алакалуф); здесь же только отметим, что в настоящее время имеется всего несколько десятков этих индейцев, и то их уже нельзя назвать чистокровными: они потеряли почти все характерные черты своей прежней культуры и образа жизни, а полное их исчезновение — вопрос нескольких лет.

Трагизм вымирания индейцев моря в том, что они гибли не как индейцы пампы от руки белых поселенцев, оспаривавших у них землю, а просто заболевали и умирали после встреч с белыми людьми — моряками, которые так же, как и индейцы, только проезжали через островные проливы и каналы без малейшего желания поселиться на этих угрюмых берегах или на непригодных для жилья островах. Только одно соприкосновение с ними, даже дружественные меновые сделки оказывались для индейцев смертельными. Сейчас осталось в живых только около шестидесяти индейцев алакалуф, из которых только очень немногие, и те все реже, придерживаясь прежнего образа жизни, блуждают по вод-ним просторам побережья Патагонии. Менее тридцати человек из племени яган живут на эстансиях острова Наварино (южная часть Огненной Земли), где они целиком отказались от полной приключений жизни на море и работают в качестве пастухов на овцеводческих фермах, лесорубов или рабочих в сельском хозяйстве.

Придет день, и, наверное, довольно скоро, когда последний из племени алакалуф успокоится рядом с теми, которые уже давно лежат под безымянными деревянными крестами в Пуэрто-Эдем. Райская пристань для мертвого одиночества и разрывающей сердце печали. В этот день последними свидетелями существования навсегда угасшей расы будут лишь несколько покинутых лодок с навсегда погасшими кострами у скалистых берегов Магелланова пролива.

Кто же занял место, освободившееся в Патагонии и на Огненной Земле после исчезновения индейцев, истребленных белыми и болезнями? Аргентинцы, с одной стороны, и чилийцы — с другой, то есть население испанской культуры и языка, а нередко и испанского происхождения. На чилийской стороне прибавился еще один элемент, в серьезной роли которого мы могли убедиться сами; это жители с Чилоэ, большого острова у южного побережья Тихого океана. Они кочуют по Патагонии и Огненной Земле и чувствуют себя в этих краях как дома в большей степени, чем все другие их обитатели.

Хотя в Аргентине и Чили в целом преобладает испанская кровь, у южных отпрысков в обеих странах она сильно перемешалась; сначала с индейской, а позднее с кровью всевозможных авантюристов, колонистов и пионеров, прибывавших из Европы в течение столетия, привлеченных сначала кратковременной золотой лихорадкой, а затем твердыми заработками от разведения овец. Первыми европейцами были югославы — еще и сейчас преобладающая часть населения неиспанского происхождения Патагонии и Огненной Земли. Почти все золотоискатели прибыли из Хорватии, Далмации или Сербии, в которых кроме суровых предприимчивых людей мало что произрастает. Промыв в реках последний золотой песок своего Эльдорадо, они обратились к другим работам, другим попыткам и авантюрам, но никто из них не подумал покинуть страну, в которой они обрели вторую родину. Главный город чилийской части Огненной Земли — Порвенир с несколькими тысячами жителей, расположенный на южном берегу Магелланова пролива против Пунта-Аренас, на 80 % заселен югославами. В самом Пунта-Аренас, так же как и в остальных небольших городах континентальной Патагонии, каждый третий магазин и каждый второй «отель» носят хорватское или сербское название; а старый пастух с дубленой кожей, который гонит тысячи овец вдоль берега Магелланова пролива, родился в Сплите, у подножия руин Диоклетиана.

Затем появились скандинавы, швейцарцы, французы, немцы и главным образом британцы — специалисты по шерсти. Две маленькие южноаргентинские гавани, Трелев и Пуэрто-Мадрин, были сначала настоящими валлийскими колониями. Управляющие и арендаторы больших овцеводческих ферм большей частью шотландцы или англичане, реже немцы, французы и другие. Все жители Пунта-Аренас считаются чилийцами, но наряду с испанским там говорят и на всех остальных европейских языках. Во время нашего пребывания там у губернатора города была шведская фамилия, у епископа — югославская, а у адмирала, командовавшего третьей морской зоной, скромная и простая фамилия — Нойман. В семье, с которой мы довольно долго жили вместе на берегу канала Фицрой и которая себя считала чисто чилийской, муж был шведского, а жена англо-норвежского происхождения; «somos todos Chilenos» (мы все чилийцы), — говорили смеясь, но с явной гордостью их дочь Ингеборг и сын Ганс-Исидро.

Для характеристики самых активных людей в этом крае, находящемся еще в начальной стадии развития, вряд ли можно применить слово «элита», так как это заставило бы думать о высокой духовной культуре и об определенных формах цивилизации, еще пока неизвестных там. Нужно все же признать, что европейские поселенцы как в городах, так и на периферии образуют среди немногочисленного населения страны нечто подобное элите. Основное население — аргентинцы и чилийцы испанского происхождения, в большинстве случаев с примесью индейской крови,^:— зарабатывает свой хлеб в эстансиях прерий, на лесосеках и лесопильных заводах в девственном лесу, на нефтепромыслах в пустыне, на мясохладобойнях или в качестве грузчиков на пристанях портовых городов.

Правда, все они довольно скромны, эти «города» на краю земли. Пунта-Аренас, главный город провинции Магальянес с населением более 40 тысяч человек, Пуэрто-Наталес, маленький портовый город на глубоко врезавшемся в сушу морском рукаве, — 12 тысяч человек, и уже ранее упоминавшийся Порвенир на Огненной Земле. На аргентинской стороне, несколько дальше на север, порт по вывозу нефти Комодоро-Ривадавия — около 30 тысяч жителей, а все остальные, Пуэрто-Десеадо, Санта-Крус и, наконец, почти у входа в Магелланов пролив Рио-Гальегос — скорее деревни, чем города, с населением в пять — семь тысяч человек.

Чрезвычайно трудно указать, хотя бы приблизительно, численность населения Патагонии уже по той простой причине, что на севере у нее нет точно установленной ни естественной, ни государственной границы. И тот факт, что два государства делят эту область, как враждующие братья, не делает определение этих данных более легким. Официальные чилийские данные (на основе переписи 1952 г.) по трем самым южным провинциям, которые по доброй воле можно было бы отнести к Патагонии, следующие: Чилоэ — 100 400, Айсен — 26 262 и Магальянес (включая чилийскую часть Огненной Земли) — 55 091 человек; однако чилийская Патагония начинается, собственно говоря, только южнее острова Чилоэ, так что к ней можно отнести едва ли более 80 000 жителей. Аргентинцы поступают проще, проставляя после цифр, обозначающих количество населения южных провинций, чаще всего букву «е», что означает estimacion (по оценке). В 1951 г. число жителей самой северной провинции аргентинской Патагонии, Рио-Негро, определялось в 134 350; ближайшей, расположенной южнее, провинции Чубут — в 58 856 (кажется, довольно точная оценка!); примыкающей к ней военной зоне Комодоро-Ривадавия — в 51 898; провинции Санта-Крус — в 24 582 и, наконец, аргентинской части Огненной Земли — в 5045 человек. Таким образом, при оптимистической оценке на долю аргентинской Патагонии и Огненной Земли пришлось бы около 275 000 человек, но при этом вряд ли можно отнести к Патагонии относительно густо населенную самую северную провинцию Рио-Негро. В самом деле, чем дальше на юг, тем более «патагонским» становится край. Поэтому округленно 140 тысяч жителей аргентинской стороны и ненамного больше, 200 тысяч, для всей Патагонии и Огненной Земли вместе — вот примерные цифры, которые могут соответствовать действительности. Но в зависимости от того как далеко на север относить границы Патагонии, эту цифру можно удвоить.

Незначительное по сравнению с просторами страны население живет в большинстве случаев небольшими скоплениями вдоль побережья. На громадных, до 200 тысяч га, эстансиях в глубине страны проживает только горстка людей: управляющий с семьей, несколько рабочих и пастухов, да в сезон стрижки несколько стригалей с острова Чилоэ. Правда, молодая нефтяная промышленность Огненной Земли привлекает рабочих с континента, которые вместе с родственниками расселяются вокруг буровых вышек и нефтеперегонных заводов в новых, как из-под земли выросших городках барачного типа, и это в какой-то степени меняет картину плотности населения.

Но для того чтобы поднять плотность населения всей Патагонии и Огненной Земли до уровня, существующего севернее Рио-Негро в Аргентине, пампа должна бы производить еще кое-что, кроме скупой растительности овечьих пастбищ. Впрочем, некоторые специалисты начинают верить, что это когда-нибудь случится, но не так скоро.

Вот каковы условия жизни людей, которые захватили и заселили край земли. Но ни история, ни духовная культура, ни искусство не вошли до сих пор в их жизнь. Полные забот о каждодневном существовании, они не находили ни времени, ни мужества как-нибудь увековечить свою страну, а следы, которые они до сих пор на ней оставляли — почему в этом не сознаться? — почти всюду лишены грации, привлекательности и красоты.