На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

Между Огненном Землей　 и мысом Горн

Старая Европа слишком много страдала и всегда слишком занята своими собственными заботами, чтобы проявлять к внеевропейским конфликтам, которые ее никак не затрагивают, больше внимания, чем простое любопытство. Поэтому, когда прибытие американского морского флота в Бейрут взволновало Европу, вряд ли кто серьезно заинтересовался малой войной, вспыхнувшей на краю земли. В течение долгого времени здесь идет затяжной спор двух враждующих братьев — Аргентины и Чили — за обладание несколькими бесполезными маленькими островами, затерянными между Огненной Землей и мысом Горн.

Однажды на крошечном, величиной всего в несколько сотен квадратных метров, островке (у восточного выхода канала Бигл, который чилийцы считают чилийским, а аргентинцы — аргентинским) аргентинские моряки разрушили маяк, построенный Чили и обслуживаемый ими. Спустя некоторое время явились чилийские матросы, восстановили маяк и снова уехали, после чего как в Сантьяго, так и в Буэнос-Айресе инцидент объявили исчерпанным. Однако через несколько недель транспортное судно аргентинского военного флота высадило на острове Снайп небольшой десант и этим вновь возбудило недобрые чувства по обе стороны Анд. Чилийцы грозили кулаками в сторону Буэнос-Айреса и требовали отзыва своего посла, а так как в это время в республике была в самом разгаре кампания по выборам президента, то создалась благоприятная почва для всяческих эксцессов. Одно время действительно можно было опасаться, что даже Cristo Redentor[4] не сможет помешать вооруженному столкновению между двумя странами.

Все же война из-за острова Снайп не состоялась. Аргентинский десант со своим сине-бело-синим флагом удалился, предоставив скалистый остров тюленям и бакланам. Остров совершенно необитаем, и чилийские матросы после отъезда своих соперников даже не пытались занять, так сказать, еще теплое место.

Мы сами жили в атмосфере этих Mésentente cordiale (сердечных разногласий) и были свидетелями в большинстве своем нелепых или даже комичных вспышек местного национализма. Но с другой стороны, заметили, что соперничество может иметь благоприятные последствия, так как оно стимулирует экономические, технические и другие усилия обоих государств, которые, официально являясь друзьями, в действительности открыто соперничают между собой.

Пунта-Аренас у Магелланова пролива с основанием считается самым южным городом земли и принадлежит чилийцам. Но на берегу канала Бигл на Огненной Земле есть еще одно поселение, Ушуая, примерно с 5000 жителей, и оно принадлежит Аргентине. Поэтому кажется, что Аргентина в этом случае (если не так уж придираться к слову «город») выиграла холодную войну превосходных степеней, так как Ушуая находится на 180 км южнее, чем Пунта-Аренас, и, конечно, называется аргентинцами la cindad la mas austral del mundo (самый южный город на свете). Но к несчастью для Буэнос-Айреса, между большим островом Огненной Земли и необитаемым мысом Горн, к югу от Ушуаи, находится еще одна обитаемая (хотя малонаселенная) земля: остров Наварино, и он принадлежит Чили.

Примерно пятнадцать семей колонистов, которых здесь называют побладорес, влачат убогое существование в нескольких пригодных для жилья местах среди девственных лесов и болот, занимаясь разведением овец и рубкой леса. Центр острова — гранитный массив, покрытый только снегом и льдом. Еще недавно все поселение Наварино состояло из нескольких маленьких овцеферм и примитивной лесопилки, расположенной на южном берегу канала Бигл, почти напротив Ушуаи. Лесопилка перерабатывала в брусья срубленные побладорес деревья. Единственным пунктом притяжения для жителей чилийского Наварино был, конечно, «город» Ушуая на другой стороне канала, находящийся на расстоянии нескольких часов хода на веслах или под парусом. Там они находили более или менее необходимые для жизни предметы, а если требовалось, то и помощь. Чтобы наваринцы прекратили наконец делать покупки в аргентинском городе и получать там помощь, чилийское правительство решило создать на самом острове Наварино базу, которая снабжала бы островитян тем, что они до сих пор получали в Ушуае…

Впрочем, еще одна причина сыграла роль при вынесении этого решения: женщины Наварино рожали детей в основном в морском госпитале Ушуаи. А так как по аргентинскому закону место рождения определяет национальность, то здесь от матерей-чилиек рождались дети-аргентинцы! Если в стране протяженностью свыше 4000 км имеется не более шести миллионов жителей, то, естественно, она хотела бы терять как можно меньше своих будущих граждан; а наваринскйе младенцы были для Чили потеряны!

Поэтому несколько лет тому назад правительство Сантьяго Дало своему военно-морскому флоту поручение построить на острове Наварино что-нибудь, что могло бы соперничать с Ушуаей. Так, чилийский военный флот основал на северном берегу острова базу Пуэрто-Вильямс, до сегодняшнего дня остающуюся единственным поселком на Наварино. Около старой лесопилки, которая теперь принадлежит базе, стоят, как в рождественской витрине магазина игрушек, штук двадцать ярко раскрашенных маленьких, деревянных домиков, магазинов и мастерских. Сам порт состоит из одного скромного причала, тянущегося от покрытого галечником берега в море, где два-три раза в год транспортное судно флота выгружает все необходимое для жителей Пуэрто-Вильямс. На заднем плане высится покрытый вечным снегом зубчатый массив пика Наварино и Кодрингтонские горы. На середине склонов начинается темный девственный лес, который спускается прямо к деревянным домам базы.

У этого сотрясаемого ветрами леса был отвоеван аэродром: срублены деревья-гиганты, выровнена площадка, утрамбован черный грунт, из которого при каждом ударе лопаты появлялись на свет кости и створки раковин — отходы Становищ индейцев, накопившиеся здесь в течение столетий, сооружена маленькая деревянная контрольная башня, похожая на смотровую вышку лесника в Шварцвальде. От этого аэродрома, más austral del mundo (самого южного в мире), менее двух часов лета до, Пунта-Аренас, в то время как служебным судам, плывущим в путанице огнеземельских островов и каналов, для этого потребуется четыре дня.

Работают на морской базе в Пуэрто-Вильямс только добровольно, но этой добровольности помогает повышенная оплата и разрешение брать с собой семьи. Время пребывания обычно ограничивается одним годом, но комендант базы, бывший капитан, показывает пример и уже в четвертый раз подает заявление о продлении срока. Морской волк теперь усердно обрабатывает землю, возможно из чувства мести за то, что его самого так долго обрабатывало море. Так и живут здесь около ста человек чилийских матросов, морских офицеров с женами и детьми в маленьких желтых, зеленых, голубых и красных шале. В хижине на краю поселка доживает свой век старая индеанка племени яган, как последнее напоминание о временах, когда все эти земли были охотничьим угодьем индейцев, тысячами передвигавшихся между островами в лодках из древесной коры.

Стадо рогатого скота пополняет продовольственные запасы. Часто животные забредают в окрестные леса и болота, так что матросам-гаучо приходится разыскивать их и пригонять обратно. На одной из просек мы видели здание строящейся школы, которое, как нас заверили, сможет вместить свыше ста детей. И настоящая больница однажды обязательно заменит лазарет, пока размещенный в бараке. Маленькая база Пуэрто-Вильямс еще только зародышевая клетка чего-то большого, что постепенно должно перерасти в гражданский город, который по меньшей мере должен быть так же хорошо оборудован, как Ушуая. Это удержит под чилийским флагом всех мужчин и особенно женщин, которые иначе искали бы поддержки у аргентинцев.

Еще неизвестно, осуществятся ли мечты наших друзей в Пуэрто-Вильямсе и планы правительства Сантьяго, вознаградятся ли в ближайшем будущем их усилия, их упорное и трогательное проявление доброй воли. Без сомнения, желательно, чтобы Пуэрто-Вильямс стал центром притяжения, но для этого надо, чтобы было кого притягивать. Однако кроме сотрудников базы, как уже говорилось, на всем Наварино есть только несколько семей, к тому же живущих на побережье далеко друг от друга, на расстоянии долгих часов хода на веслах или под парусом. Чтобы достичь результата, достойного затраченных усилий, необходимо убедить еще больше людей поселиться на Наварино и окружающих его островах. Но суровый климат, неблагодарная почва, которая в лучшем случае кормит нескольких овец, и тяжелые условия жизни местных пионеров не очень-то благоприятствуют этому намерению, а этим самым и превращению Пуэрто-Вильямс в mas grande (самый большой).

Когда под вечер над каменистым берегом Пуэрто-Вильямса кружат громадные чайки и спустившиеся с гор черные коршуны, можно увидеть своеобразное родео: матросы на лошадях скачут по мелководью, сгоняя стадо рогатого скота. По их усердию и ловкости заметно, что это занятие для них скорее игра, чем неприятная обязанность. Невольно вспоминаешь о другой игре, которая выглядит более воинственно, но в конце концов, возможно, не столь опасна, как эта ежедневная коррида. Эта игра, в которую играют Аргентина и Чили на краю земли. Игра в «горячие руки», как там ее называют, когда двое детей поочередно бьют по положенным на стол одна на другую рукам, в то время как каждый быстро, смотря по обстоятельствам, выдергивает лежащую снизу руку и бьет ею по лежащей сверху руке партнера. Но здесь не маленькие дети, а серьезные, солидные политики играют на зеленых столах канцелярий. Аргентинская Ушуая побила чилийский Пунта-Аренас тем, что поселила на сто морских миль южнее этого города несколько тысяч своих людей. Но теперь маленький Пуэрто-Вильямс, который по воле Чили скоро станет большим, расположен еще на несколько миль южнее, чем побивает Ушуаю, а Чили выиграет всю игру, так как южнее Наварино нет больше никаких маленьких островов, принадлежащих Аргентине.

Спор за остров Снайп — аргентинское разрушение, чилийское восстановление, аргентинская высадка и чилийский протест — был, впрочем, не чем иным, как частью этой игры. Оба соседа спорят не за обладание до смешного маленьким скалистым островком, таким же крошечным, бесполезным и необитаемым, как тысячи других у бурного берега края земли. Если Аргентина простирает свои щупальца на юг через канал Бигл, то потому, что Чили считает себя единственным владельцем всех островов южнее Огненной Земли. Аргентина придерживается того мнения, что признанная граница по каналу Бигл прекращается с островом Наварино, а лежащие к востоку от него острова Пиктон, Леннокс и Нуэва, на которых влачат жалкое существование несколько человек и овец, принадлежат, таким образом, Аргентине. Соответственно Аргентина рассматривает «оккупацию» чилийцами трех островов большего размера и окружающих их меньших и совсем маленьких островков как незаконную, в особенности потому, что из-за этого главный остров Огненная Земля, который делят между собой соседи, в какой-то степени оказывается блокированным с юга. Поэтому Аргентина и пускает время от времени пробные шары в этом направлении; история с островом Снайп была только таким пробным шаром.

Нам, высокомерным европейцам, так много страдавшим и снова вынужденным жить в страхе перед новой войной, все это кажется не очень веским и серьезным. Но разве не примешивается к нашему равнодушию и насмешливому высокомерию доля бессознательной зависти или даже ревности к этим счастливым республикам Нового Света. Ведь время от времени они могут спускать избыточное давление при помощи государственного переворота и беззаботно регулировать свои внутренние раздоры с применением небольшого насилия, что на нашей стороне земли сейчас же привело бы к мировому пожару. Счастливые Аргентина и Чили. Установив статую Кристо Редентор, они сами себе запретили переходить Анды с оружием в руках и нападать на соседа, как бы им этого ни хотелось.

Выиграет ли Пуэрто-Вильямс в этом состязании по продвижению на юг, вспыхнет ли снова или навсегда угаснет малая война за остров Снайп, нашему старому континенту, истощенному вечными войнами и злоупотреблением оружием, остается только завидовать тем Молодым государствам, для которых даже холодная война (и какая холодная здесь, на краю земли!) является только игрой в «горячие руки».

Мыс Горн, так же как и Нордкап на краю Арктики, — остров и является крайней точкой лабиринта островов, которыми заканчивается выступ Южноамериканского континента. Здесь кончается земля. Но человек давно уже отказался от мысли обосноваться на суше, лежащей даже на сто километров севернее этих мест, и уступил мыс Горн с его скверной репутацией и Вулластонские острова морским слонам, качуркам и альбатросам.

Самое южное поселение людей на земле, если не считать научных баз на Антарктическом побережье, находится в бухте Тикиник, на полградуса севернее мыса Горн, расположенного точно на 56° южной широты. Правда, на морских картах бухта обозначена как «Текеника», но индейцы племени ягана произносят это слово «Тикиник», а они наверняка знают это лучше, чем адмиралтейства, так как «Тикиник» — слово языка яганов.

Скалистые острова между Огненной Землей и мысом Горн имеют своеобразную зубчатую форму. Остров Осте — один из самых крупных среди них, и на карте его очертания напоминают половинку скорлупы высохшего грецкого ореха. Он сильно изрезан множеством фиордов и бухт и поэтому разделен на крупные и малые полуострова, которые в свою очередь разрезаются бухтами. Бухта Тикиник самая глубокая на полуострове Харди. Здесь, в центре бывшей территории яганов, когда-то существовала самая южная на земле миссионерская станция, где несколько мужественных и усердных миссионеров пытались обратить в христианство кочевников моря. Сегодня на ее месте осталось только одно бедное ранчо. На защищенном от ветра берегу стоит единственная покосившаяся деревянная хижина, где обитает самый южный на земле человек, охраняя нескольких лошадей, полудиких быков да сотню овец.

Собственно говоря, нам хотелось попытаться достичь мыса Горн. Но так как мы находились на борту «Микальви», древнего транспортного судна чилийского флота, то пришлось следовать его рейсом. Только «Микальви» осмеливается забираться в эти края, чтобы снабдить маяки и удостовериться в том, что живущие здесь люди действительно еще находятся на этом свете. К югу от Тикиника больше никого не было, и, следовательно, «Микальви» там нечего было делать.

Судно пробилось сюда в ответ на призыв, своеобразный сигнал SOS ранчеро и двух пастухов, по горло сытых жизнью в этих местах. Они просили отвезти их вместе со всей живностью в Пунта-Аренас. Хижину и то, что они называли мебелью, оставили в этом забытом богом углу на случай, если другие колонисты согласятся отважиться на попытку обосноваться здесь.

Они собрали за загородку овец, пасшихся в бухте и на мелких островках, согнали лошадей и рогатый скот. Почти целый день продолжалась погрузка стада. Овцам связывали ноги, бросали их в лодки, подвозили к стоящему на якоре «Микальви» и за ноги поднимали на борт лебедкой. Коров и лошадей привязывали лассо к лодкам и заставляли плыть. Правда, при первом соприкосновении с водой лошади начинали так сильно метаться, что даже наши тяжелые морские катера рискованно раскачивались, а мы сами вскоре были не менее мокрыми, чем фыркающие животные, плывущие, как в упряжке Нептуна. Они не прекращали биться и при погрузке, и на борту, так что можно себе представить неразбериху на нашем ноевом ковчеге. Чтобы ускорить процедуру, коров просто поднимали за рога лебедкой. Часто из какого-то необъяснимого рефлекса этот момент покачивания в воздухе казался им наиболее подходящим, чтобы опорожнить свой кишечник и тем самым, вероятно, выразить свои протест. Причем в этот момент они еще и отчаянно размахивали хвостами, так что излишне описывать ощущения и вид сидящих в лодках и работающих на палубе матросов!

Во время этой варварской процедуры, к сожалению, было достаточно барахтанья коров, подвешенных только за рога, или короткой остановки лебедки, чтобы сломать животному шею. В результате в последующие дни на борту «Микальви» говядины было больше, чем за все прошедшие недели, — приятное разнообразие в меню и льготный срок для нескольких овец.

Ранчеро сеньор Флорес, худощавый, невысокого роста, будто согнутый ветром человек, пренебрегший титулом самого южного обитателя земли, отказавшийся от своего ранчо и, без сомнения, утративший часть своих надежд и иллюзий, по происхождению оказался кубинцем. Но эта солнечная национальность и вообще его цветистое имя не подошли к холодно-сырому одиночеству в бухте Тикиник. Пока сеньор Флорес с мостика управлял погрузкой своего стада, мы спросили его, что, собственно говоря, обозначает слово «Тикиник». Оказалось, он этого не знал, хотя все же очень хорошо разбирался в делах южного архипелага. Кроме того, он, наверное, был слишком занят своими животными, чтобы посвящать себя этимологическим изысканиям.

Несколько дней спустя нам представилась возможность поговорить со старой индеанкой племени ягана, единственной представительницей своей расы, живущей в Пуэрто-Вильямс. Старушка сидела возле своей хижины на солнце, столь редко появляющемся здесь. Сначала она отвечала на ломаном испанском, потом совершенно неожиданно на таком же английском. Началось с того, что на наши приготовления ее сфотографировать она реагировала словами «по, only if you give!» (нет, если только дадите). Денежный знак в 5 песо, как дань ее исключительности, был милостиво принят. Когда мы выразили удивление по поводу ее знакомства с английским языком, на котором редко говорят на Огненной Земле, и спросили, где она его изучала, то услышали, что маленьким ребенком ей пришлось жить на английской миссионерской станции, где их учили пению английских псалмов. Это было в бухте, далеко отсюда, на юге… «Может, это было в Тикинике?» — спросили мы. «Тикиник, да, Тикиник», — беззубый рот растянулся в улыбке, вызвав на лице множество морщинок, в которых весело моргали тяжелые веки. И вдруг она запела старые церковные псалмы и песни, в которых были так перемешаны испанские, английские и слова на языке яганов, что уже никто ничего не мог понять.

Это представление она прекратила так же неожиданно, как и начала, и морщинистой рукой убрала с лица несколько седых прядей. Казалось, этим была отдана дань прошлому. Теперь, может быть, мы наконец узнаем, что означает слово «Тикиник». Мы спросили ее об этом; но, видимо, как и сеньор Флорес, она не знала, а точнее, ответила: «Тикиник». От старой индеанки на острове Наварино мы узнали, что эти три щебечущих слога на языке яган означают «я (этого) не знаю» или «я (этого) не понимаю». Теперь мы знали, что это было единственным ответом «дикарей» на все вопросы белых, впервые высадившихся на этих хмурых берегах и пытавшихся заговорить с яганами. Индейцы не понимали белых и говорили им об этом на своем языке. А так как при встрече первые вопросы обычно касались названия местности или самих людей, белые думали, что видят перед собой индейцев племени Тикиник или что находятся в бухте Тикиник!

Это индейское слово является теперь названием самого последнего поселения белых на краю земли! И если меня спросят, почему люди настойчиво пытаются жить в полном одиночестве на этих широтах, на этой земле, под этими штормами мыса Горн — короче, в этом нечеловеческом окружении, то я могу дать только один ответ:

«Тикиник — я не знаю, Тикиник — я не понимаю!»