На краю земли. (Огненная Земля и Патагония)

Лесные пожарища

При первом взгляде на расщепленные, поваленные деревья приходит мысль о молнии, так как длинные раны, трещины и своеобразно застывшие изгибы обычно являются признаком ее удара. Но этих истерзанных деревьев становится все больше, их уже масса, бесконечность, покрывающая землю до горизонта. Эту массовую гибель лесов в стране, где отсутствуют грозы, объясняют землетрясением. Но и землетрясений в Патагонии и на Огненной Земле нет или по крайней мере их не было с незапамятных времен.

Единственные виновники этой непонятной и трагической картины — ветер, а вслед за ним — человек. С толстыми стволами, такими же мощными, как он сам, даже патагонский ветер не смог ничего сделать. Но ветви он гнет и заплетает в курчавые косы, скручивает и уродует, придавая им бесчисленные формы драматических жестов. Некоторые деревья на опушке леса или на каменистом берегу, где ничто не защищает их от ураганного ветра мыса Горн, растут как длинное, раздуваемое ветром пламя, или ползут по земле подобно темному дыму.

Но вот пришел настоящий огонь, но не с неба, а от обычного земного человека. Первыми поджигателями были индейцы, сжигавшие во время коротких стоянок несколько веток, чтобы согреться или испечь в горячей золе свои ракушки. Но после их ухода налетал ветер, раздувал оставшийся жар, разносил искры, снопы огня с треском перепрыгивали с дерева на дерево, и в конце концов загорался весь лес. Белые же, хотя их вначале было меньше, чем индейцев, за короткое время произвели в районе между Андами и антарктическим морем поражающие опустошения. Они пришли сюда лишь затем, чтобы обеспечить своим овцам необходимые пастбища. Но овец стало уже несколько миллионов, и для них надо было расширить пампу, прорубить глубокие просеки в густом лесу у подножия Анд. Они торопились с этим, так как земля не принадлежала скотоводам, а бралась ими у государства в аренду только на несколько лет. Простейшим средством вырубки был огонь — в течение нескольких дней весь склон горы или целый остров превращались в дымящееся пожарище, беспрерывно питаемое и раздуваемое ветром. Никому не нужные обуглившиеся стволы вырубались топором.

Чтобы использовать то, что спаслось от пожара, за овцеводами-лесорубами следовало несколько лесопилок, которые обосновывались в таких отдаленных бухтах, что к ним в большинстве случаев можно было попасть только по воде. Но кроме как на нескольких убогих предприятиях, из которых, впрочем, половина уже давно не работает, здесь, на крайнем юге, пил нигде нет — лесорубы их или не знают, или презирают и работают только топорами. Ни на одном пне не видно гладкой, плоской поверхности среза; каждый из них покрыт небольшими уступами, столь характерными для топора.

Наконец ветер берет верх над израненными огнем и топором великанами, стволы падают на землю, и их вырванные, вывернутые корневища, смешавшись с камнями и землей, образуют жуткие «черные солнца» или лица Горгоны с тяжело свисающими, обугленными косами. Идешь, как в кошмарном сне, как по исполинской дороге призраков природы. В массе этих стоящих или как бы катящихся по земле причудливых фигур встречаются все жесты ярости, страха, бегства или нападения. Как в сказках братьев Гримм протягивают они свои худые руки с длинными когтистыми пальцами; другие с трудом выпрямляются, как бы умоляя о пощаде, раболепно ползут по земле и неожиданно на кого-то кидаются, иные прячутся, сдаются и отступают…

Желтоватый мох стыдливо закрывает сморщенные, согнутые и обугленные стволы. Мох флагами из тряпья свисает с ветвей деревьев, которые были бы печально уродливы, если бы солнце иногда не освещало их призрачную красоту.

Долгие годы неутомимый дождь обмывал трупы деревьев и довел многие из них почти до нематериального состояния; рядом с пустыми, внутри обуглившимися, жалкими деревьями неожиданно попадается мертвое, но радостное великолепие совершенно гладких, блестящих бело-серых стволов. Если после сучковатой, обгоревшей древесины провести рукой по светлой, шелковистой поверхности этих стволов, то возникает своеобразное ощущение облегченности — единственная мягкость и единственное примирение в этом угрожающем, сумбурном окружении.

Постепенно это чувство умиротворения передается человеку, и он при виде этого умерщвленного леса неожиданно для себя перестает ощущать боль и сострадание. На раздробленной земле Европы, которая кажется созданной для своих обитателей, такое опустошение выглядело бы катастрофой; здесь же оно соразмерно Андам и пампе и, как они, безгранично и безжалостно.

Контраст между размерами этого уничтожения и незначительностью средств, необходимых для его осуществления, — тоже неожиданность. Ведь район практически необитаем; сюда приходили только отдельные овцеводы со своими стадами и в качестве единственного орудия разрушения приносили с собой топоры. Трудно поверить, что несколько человек только с помощью своих рук смогли повалить бесчисленное количество этих лесных великанов. Целыми днями мы бродили в мертвых лесах вдоль берегов внутренних морей Отуэй, Скайринг и по острову Риеско и ни разу не увидели ни одного лесоруба за работой. Но иногда овцеводы в своих ранчо из гофрированной жести и досок показывали нам длинные топоры, гордость каждого чилийского пионера, и надо признать, что эти топоры отнюдь не выглядели так, словно всегда валялись за печкой вместе с овечьими шкурами и широким пастушеским бичом!

В некоторых маленьких, защищенных от западного ветра бухтах побережья Патагонии мы видели десятки больших кленовых или кипарисовых бревен, лежащих на берегу наполовину в воде и омываемых легкой зыбью. С одного конца бревна были глубоко подрезаны по окружности, а затем шарообразно закруглены; это выглядело так, будто великан оставил на берегу свои кегли. Нужна была также сила великана, чтобы притащить сюда эти бревна, откуда старый пароход лесопильного завода когда-нибудь их захватит и, таща за собой, доставит в другую отдаленную маленькую бухту, где их ожидают. Но ожидают, вероятно, уже давно, так как большинство бревен, колеблемых приливами и отливами, зарылось, как крабы от страха, в песок и, казалось, потеряло всякую надежду на путешествие. Пароход чилийского военного флота — своеобразный мальчик на побегушках, занимающийся снабжением маяков и осуществляющий единственную связь цивилизации с несколькими затерянными на краю земли жителями, — доставил нас однажды в конец глубокого фиорда; там мы погрузили тонны кипарисовых бревен, сложенных у подножия ледника. Как мы узнали от матросов, эти бревна в течение пяти лет ожидали прибытия парохода!

Уже давно никто не присматривал за этой ценной древесиной. Только маленькая прогалина и остатки изгороди свидетельствовали о том, что какой-то ранчеро пытался тут обосноваться, но вскоре от этой затеи отказался.

Не только люди доставляли к этим берегам срубленные деревья, само море также сплавляло их сюда, подбирая в других местах. На сотни миль побережье Патагонии усеяно плавающим лесом; нет ни одной бухты, которая не была бы покрыта и загромождена деревьями-скелетами. В этом беспрерывном морском выбросе удивляет не столько само скопление, сколько соотношение обработанной древесины и натуральной. Между сучьями, оторванными и отброшенными в море ветром, и целыми деревьями, которые течение и прибой пригоняют к берегу, на каждом шагу можно встретить куски мачт лодочных банок, распорок, весел, хижин и изгородей. И так же, как в искалеченных лесах, спрашиваешь себя, как смог человек, которого нигде и никогда не видно, способствовать возникновению этой гигантской кучи, кучи беспорядочной, но не безобразной, так как соленая вода, ветер и солнце придали древесине в еще большей степени, чем промытым дождями деревьям мертвого леса, ту светло-серую окраску, тот гладкий до блеска налет, которые возбуждают неодолимое желание провести по дереву рукой. Особенно это чувствует рука моряка, которая при таком прикосновении вновь ощущает годами драившееся дерево судовой палубы, и благодарна стихии, которая сохраняет или восстанавливает у дерева такую же гладкость. Итак, в этом всеобщем умирании, сопровождавшем нас на краю земли, не было, собственно говоря, ничего жестокого — только смутное подтверждение естественного порядка в этом кажущемся беспорядке, а также ненадежности всего живого. Поражала только сравнительно большая площадь, занимаемая всем отвергнутым природой в тесном соседстве с тем, что еще оживляет ее на несколько дней или лет. И наконец, была даже своеобразная красота в этом чудовищном умирании, которое благодаря просторам, кажущимся бесконечными, отсутствию человека и господствующей силе стихии само стало стихией. О присутствии человека здесь узнают по содеянному им в лесах, причем только тогда, когда вся их уродливость заменяется изяществом умирания.

Но не весь лес Патагонии и Огненной Земли уступил требованиям плодовитых овец и чилийских лесорубов. Там, где лес еще сохранился, а он сохранился более чем на сотнях и тысячах квадратных километров, у него два совершенно различных облика в зависимости от того, на какой стороне он находится. На востоке, в сторону Атлантического океана, где лес спускается с Кордильер и в отдельных местах достигает берегов Магелланова пролива, климат, как и в примыкающей к нему пампе, довольно сухой. Зато на западе, где лес, цепляясь за отвесную стену тех же Кордильер, как водопад, единым потоком сбегает вниз к морю, он оказывается в полной власти мощных тихоокеанских ураганов с дождями и точно так же, как леса на северо-западе США, заслуживает названия rain forests (дождливые леса).

На восточных склонах Анд лес тянется на большие расстояния. Там он не очень густой и состоит только из немногих пород, но это восполняется размерами и толщиной деревьев. Огромные дубы (роблес) и антарктические буки (коигуе) различаются почти только по форме их небольших листьев: у одного вида они имеют зубчатые, а у другого — гладкие края. Рядом с ними коричник (канело) с листьями, похожими на листья лавра и белыми зонтиками цветов. Это примерно все, что касается пород деревьев. Но повсюду между ними цветут фуксии, здесь это не цветы в горшочках на европейских балконах, а небольшие деревья высотой от трех до четырех метров. Индейцы охотно используют их крепкие, упругие ветви в качестве каркаса при устройстве шалаша для ночевки, на который затем набрасывают тюленьи шкуры, старые одеяла или лохмотья.

Сухой лес всегда оживлен: на его верхнем этаже обитают представители более крупного птичьего царства — орлы, хищные птицы поменьше, магелланский филин, черные дятлы с красными головками, кричаще пестрые попугаи с зеленовато-бронзовыми крыльями и оранжево-красными хвостами, — в то время как подлесок, следовательно, первый этаж колышется от бесчисленного множества мелких птиц, похожих на крапивников, малиновок и канареек. А еще ниже, на самой земле, пугливо шуршат тысячи кроликов! Здесь, в этом лесу, никогда не бываешь один: повсюду — с воздуха, с ветвей деревьев, из густого кустарника и с земли — за тобой наблюдают пары глаз, настораживаются уши, и маленькие сердца учащенно бьются от страха и любопытства…

Дождливые леса запада — это леса молчания. При слишком большом количестве воды сверху и чересчур малом количестве земли снизу они цепляются за самые Отвесные скалы и нависают над узкими фиордами, где к тому же оспаривают у них жалкие клочки земли спускающиеся с Анд языки ледников и бесчисленное Множество водопадов. Из-за недостатка земли кипарисы, дубы и буки достигают здесь только средней высоты. Но только когда пытаешься проникнуть в этот лес, замечаешь, какой он густой; о такой густоте в Европе не имеют никакого представления. Кусты с маленькими стиснутыми листьями, гладкие мясистые папоротники, ослизлые мхи и лишайники — все это переплетается с нижними ветвями деревьев так плотно, что о продвижении скоро перестаешь и думать. Повалившиеся деревья, падая друг на друга, сцепились в смертельных объятиях. Вся почва — это гигантская губка, в которой теряешь сначала свой энтузиазм, затем иллюзии и в конце концов силы. Если опереться на ствол дерева, то он, подгнивший и источенный червями, обрушивается; схватишься за ветку — она остается в руках. Иные ветви переплетаются со скрученными лианами в сеть капканов и силков, где можно безнадежно застрять. Нигде ничего прочного, ровного, даже почва — только видимость.

То, что поначалу выглядит как скала, на которой можно хоть на мгновение перевести дух, оказывается темной массой сгнивших пней, ступив на которую погружаешься по грудь в труху. Если драматические формы мертвых южных лесов своими очертаниями вызывали лишь страх и ужас, то этот мокрый лес полон коварных ловушек.

Кроме ловушек, в этом лесу нет ничего настоящего. Деревья лгут, создавая видимость прочности, маскируясь для защиты от ветра и дождя. Все всходит и беспорядочно растет на бесконечно возобновляющихся растительных останках, в этой холодной, слезящейся от влаги теплице. На стволах деревьев и развилках ветвей растут пучки разнообразных растений-паразитов, превращая антарктические дубы в фигуры сюрреалистических картин; каждое дерево обвито истощающими его растениями, живущими за счет его гибели.

Лучше, чем с какой-либо другой картиной из внешнего мира, этот лес можно сравнить с подводным ландшафтом: здесь царит тот же серовато-зеленый свет, как и в колышущихся лесах водорослей; мягкому желтоватому морскому дну, полному губок, пучков морской капусты и бесчисленных фантастически свисающих и распускающихся растений, соответствует бездонный слой мха, в котором тонут целые деревья, и изобилие неизвестных растений-паразитов, которые неожиданно покрывают деревья совершенно другой листвой, чем их собственная.

Тишина здесь такая же глубокая, как и под водой. Этот лес с избытком растительности не является пристанищем для животных. Ничего похожего на посвистывающую, суетливую, трепещущую лесную жизнь атлантической части не существует по эту сторону обледенелого хребта Анд, на узкой полосе вдоль Тихого океана, где окоченевшие леса дрогнут под вечными ливнями и сотрясаются ураганными ветрами. Только очень редко на покрытом галькой побережье можно увидеть баклана или альбатроса, который бешено мчится над самой водой в путанице фиордов и каналов или, как парящий крест, без единого взмаха крыльев висит высоко в небе.