На месте зеленой беседки

Граждане СССР имеют право участвовать в управлении государственными и общественными делами, в обсуждении и принятии законов и решений общегосударственного и местного значения. Это право обеспечивается возможностью избирать и быть избранным в Советы народных депутатов и другие выборные государственные органы, принимать участие во всенародных обсуждениях и голосованиях, в народном контроле, в работе государственных органов, общественных организаций и органов общественной самодеятельности, в собраниях трудовых коллективов и по месту жительства.

(Статья 48 Конституции СССР)

Партия выдвигает в качестве основных задач социальной политики:

— неуклонное улучшение условий жизни и труда советских людей;

— все более полное осуществление во всех сферах общественных отношений принципа социальной справедливости;

— сближение классов и социальных групп и слоев, преодоление существенных различий между умственным и физическим трудом, городом и деревней;

— совершенствование национальных отношений, укрепление братской дружбы наций и народностей страны.

(Программа Коммунистической партии Советского Союза)

Допоздна засиживался Максименко над расчетами по созданию испытательного участка. Вопрос оказался куда сложнее, чем представлялся вначале. Решение одной проблемы затрагивало другую, та выдвигала новую. Когда наконец удалось выстроить всю технологическую цепочку, Олег Викторович обсудил свои предложения на собрании бригады и засел за составление справки. В отпечатанном виде с приложенными схемами она выглядела внушительно. В кабинете секретаря парткома Максименко застал бурный разговор Алексеева с незнакомым мужчиной и понял, что не вовремя. Еще больше смутился, пробормотал: «Извините, я подожду», когда незнакомец с недовольным видом обернулся и на лацкане пиджака блеснул значок депутата Верховного Совета республики.

Алексеев, наоборот, обрадовался приходу Максименко, приподнялся с кресла, замахал рукой:

— Проходи, проходи, Олег Викторович, здравствуй. — И не давая собеседнику возразить, обратился к нему: — Знакомься, Сергей Фомич, с представителем самого молодого рабочего поколения из рода Максименко. Недавно диплом у нас защитил. Организовал и возглавляет экспериментальную комплексную бригаду водителей-испытателей и слесарей на главном конвейере. И знаешь, неплохо получается.

Мужчина оценивающе и доброжелательно посмотрел на Олега Викторовича, протянул руку.

— Сергей Фомич сам в прошлом потомственный тракторостроитель. После войны наша парторганизация направила его председателем колхоза в Новгородскую область, и вот с тех пор там хлеборобствует, изредка наведываясь к нам.

— Я хоть изредка наведываюсь, а ты сколько не был? То, бывало в День Победы приезжал, когда не в таких высоких чинах ходил, теперь с заводской делегацией кого-нибудь из замов присылаешь, — заметил Федоров.

— Нет у меня замов, — попытался отбиться Алексеев.

— Не в слове суть, — сердито отмахнулся Сергей Фомич, — а в том, что мне завод до сих пор кровная родня, а для тебя наш колхоз — один из тысяч. А должен по праву и справедливости быть подшефным.

— Ну сколько тебе объяснять, Сергей Фомич, что мы и так шефствуем над двумя совхозами нашей области и организовали свое подсобное хозяйство, которое ничем не уступает совхозу средней руки. Не разорваться.

— А что я у тебя прошу? Трех-четырех рабочих на один-два месяца помочь в ремонте ваших же тракторов.

— Ты думаешь, если на заводе тысячи рабочих, то ничего не стоит дать тебе людей без ущерба для нашего производства?

— «Наше», «свое». А мы что, чужие?! Да для нас Продовольственная программа, если хочешь знать, сама жизнь.

— Конечно, окончательный спрос за ее выполнение с вас, работников сельского хозяйства. Но и мы не сторонние наблюдатели. Потом просишь трех рабочих на месяц…

— Трех-четырех на один-два месяца, — поправил председатель колхоза.

— Ладно. Трех-четырех, а какой фундамент подводишь? Ну вот спроси хоть у него, — указал Алексеев на Максименко. — Он бригадир. У него тридцать человек в бригаде. И все — специалисты нужного тебе профиля. Сможет вытянуть план, дав колхозу четырех рабочих на парочку месяцев? Скажет: «Смогу» — сам пойду с вами к директору ходатаем, потому что знаю: Максименко словами не разбрасываются.

Олег Викторович собрался ответить, но Федоров остановил:

— Никто у тебя, Павел, из одной бригады не просит.

— Но ни в одной бригаде нет лишних рабочих.

— Не так вопрос, секретарь, ставишь. Ты объясни людям или мне дай.

— И что ты им скажешь, чтобы они смогли меньшим числом такой, сам знаешь, напряженнейший план выполнить?

— Я скажу, — поднялся Федоров, — что помощи у них просит не просто один из колхозов, а тот, на центральной усадьбе которого брат-екая могила народноополченцев с нашего тракторного. Не посмеют отказать.

Алексеев подошел к нему, положил руку на плечо, но Федоров не мог успокоиться:

— Не так часто помощи прошу, Павел. У нас настоящих специалистов по ремонту тракторов — раз, два и обчелся. Затянуть же посевную нам никто не позволит и скидок на объективные обстоятельства не сделает. Теперь, — он круто повернулся к Максименко, — говори, бригадир. Послушаем, Павел, и тогда определю, из той ли он кремневой породы Максименко, каких знаю и уважаю.

Олег Викторович тоже встал.

— Теперь вы, Сергей Фомич, неправильно вопрос ставите.

Алексеев удовлетворенно кивнул.

— Нашу породу басом не возьмешь…

— Ну а по существу что скажешь, бригадир? — перебил Федоров. — Может рабочий класс вашего объединения уважить просьбу колхоза? Прямо говори: из своей бригады дашь человека?

— Не давите, Сергей Фомич. Не только дадим, если начальство позволит, — кивнул Олег Викторович в сторону Алексеева, — но и сам поеду с двумя слесарями. А повторяю для того, чтобы поняли: на работе в колхозе никакого давления не потерплю. Вы даете объем и сроки — мы делаем. Всё.

Небольшое замешательство, удивление. Затем посыпались вопросы:

— Ты соображаешь?

— Как думаете обойтись?

— План нешуточный, ты что? На кого бригаду оставишь?

— Может, все-таки лучше от вас одного, а других Павел Александрович найдет?

В вопросах Максименко в первую очередь уловил изменение: Алексеев от шока перешел с ним на «ты», Федоров от радости — на «вы».

Ответил обоим сразу.

Вам, Сергей Фомич, удобнее иметь дело с людьми сработавшимися. Так?

Конечно.

Вместо себя, Павел Александрович, оставлю Иволгина. Вопрос, как справиться с планом, обсудим на совете, потом на собрании бригады. Ребята поймут. Думаю, за время нашего отсутствия раскачаются и остальные «единоличники». Если они и вы согласитесь, по возвращении из колхоза пойду бригадиром во вторую бригаду.

— А кого думаешь с собой взять?

— Иванникова и Суворова.

— Они согласятся?

— Иванников — да, 'Суворов — не знаю, но нажмем бригадой.

Председатель колхоза был удовлетворен: деловая часть его визита

разрешалась наилучшим образом.

— Как дед? — спросил Сергей Фомич, когда Алексеев занялся справкой Максименко.

— Ничего, работает.

— Как работает? — удивился Федоров. — Он ведь давно на пенсии.

Алексеев засмеялся и оторвался от бумаг.

— Можешь себе представить, Сережа, Олег Викторович сделал невозможное: в его бригаде работают наставниками и дед, и Архипов.

— Федор Васильевич и Николай Филиппович? — изумился Сергей Фомич. — Быть такого не может.

— Тем не менее так.

— Из области фантастики.

— Кстати, Сережа, ты работал вместе с Федором Васильевичем, когда у него с Архиповым ссора произошла. Расскажи, а то пользуемся разными слухами.

— Сам толком ничего не понял.

— Но ты был очевидцем.

— Да. Незадолго перед этим я из госпиталя выписался, царапнуло в самом конце войны. Списали из армии вчистую. Был у Федора Васильевича учеником. А тут Архипов демобилизовался, пришел в цех. В форме, с орденами, медалями. Увидел Максименко и к нему бегом. Руки раскинул, видно, обнять хотел. А тот побледнел, затрясся и, когда Николай Филиппович подбежал, дал пощечину да как закричит: «Трус, друзей предал, с поля боя бежал!» — «Ты что, Федор, не в себе? — тихо спросил Николай Филиппович. — Да ведь я…» — «Вот именно: «я»!» — кричал Максименко на весь цех. А был обеденный перерыв, народ вокруг собрался. Архипов багровый, а Федор Васильевич его ругает на чем свет стоит. «Ты тогда, — кричит, — мне не попался! Не то бы я тебя самолично, по законам военного времени, без суда и следствия». Николай Филиппович чуть не со слезами просит: «Не дури, Федор, не срами принародно, дай слово сказать, выслушай». — «И слушать не желаю, и видеть не хочу. Убирайся с завода». Что всех тогда поразило, так это какая-то покорность Архипова. По виду не трус, награды о том говорят, а с Федором Васильевичем разговаривает, как виновный перед ним: тот в голос орет — этот тихо уговаривает; тот ударил — этот руки за спиной сжал; тот ругает, гонит — этот просит выслушать. Прямо скажу: сцена удручающая была. Наконец Николай Филиппович повысил голос: «Я сейчас уйду, Федька, но ты этот день до смерти не забудешь. И прощения от меня не жди. Когда все доподлинно узнаешь, ко мне не стучись. Я тебя, как сегодня ты меня, слушать не стану. Прощай. Вместе работать больше не будем, в другой цех ухожу». Максименко продолжал кричать, и Архипов медленно уходил из цеха. И так гордо, с достоинством шел, что люди остались в недоумении: действительно виноват или нет? Пробе пали выведать у Федора Васильевича, но тот замкнулся. Так и не знаю что между ними случилось. Удивляюсь потому, Олег Викторович, как мы смогли их в одну упряжку впрячь? Они ведь с того дня ни разу не здоровались.

— Они и сейчас не здороваются, — сказал Максименко.

— В одной бригаде?

— Работают в разные смены и не встречаются.

— Я готов, — вставая из-за стола, сказал Алексеев. — Пошли к директору. А к твоей справке, Олег Викторович, еще вернемся.

Максименко радовало, что случай помог, не посвящая начальств и «горячие точки» бригады — Иванникова и Суворова, найти тако удачное решение. Как он и предполагал, рабочие одобрили его начинание. Только Суворов оказался верен себе — воздержался. В общем-то он за оказание колхозу помощи, только почему ехать ему?

— Этот частный вопрос, — предложил Олег Викторович, — рассмотрим в конце собрания. А сейчас надо обсудить, как вы организует работу без нас.

Считали, спорили, пересчитывали, сделали несколько перестановок между звеньями.

— На бумаге вроде складно выходит, — подвел итог избранный бригадиром Иволгин, — но чтобы не получилось, как с теми крылом сними музыкантами.

— Не получится, — заверил Архипов. — И остающиеся, и отъезжающие понимают ответственность. Не помочь такому колхозу — что отказать матери в куске хлеба. Ты лучше скажи, Олег Викторович, в чем у них первейшая нужда?

— Вот, Николай Филиппович, дефектные ведомости их тракторов и мои расчеты необходимых запчастей — ЗИПа.

Просмотрев бумаги, Архипов спросил:

— У них, конечно, ничего нет?

— Практически нет. Так, по мелочам кое-что.

— Работы тут, Олег Викторович, невпроворот.

— Сам вижу.

— У колхоза деньги есть?

— Сергей Фомич говорит — есть.

— Значит, они смогут купить у завода запасные части?

Был об этом разговор у директора. Отказал. Нет, говорит, излишков.

Значит, надо сделать. Не на месте же заниматься токарным и фрезерными работами. Этак и за весну не управитесь. Туда надо ехать с готовыми узлами.

Где взять столько?

Перепиши цехи, с какими надо связаться, распредели людей, з мной оставь механические — и пойдем агитировать.

Алексеев обещал поддержку со стороны парткома.

— Очень хорошо. Обсуди сначала с ним. Но иди подготовленный: рассчитай, чего сколько надо, кто изготовить должен. Уверен: для этого колхоза сделают сверх плана и поедете не с пустыми руками.

— Спасибо за совет, Николай Филиппович. Теперь давай разберемся с тобой, Миша…

— Не надо, Олег Викторович. Я поеду…

Через две недели Максименко, Иванников и Суворов на крытом грузовике, нагруженном узлами, деталями, инструментом, выехали за ворота завода.

Когда к вечеру добрались до правления колхоза, встретивший их председатель не спешил увести, давая возможность осмотреться. Тем более что деревня Аринушка была его гордостью. В последние годы он положил немало сил, чтобы заново ее перестроить, заменить деревенские избы двухэтажными коттеджами со всеми удобствами, рассчитанными на одну-две семьи, с приусадебными участками и надворными постройками, к которым привык сельский житель.

— Поселок городского типа в сельской местности? — спросил Максименко.

— Да, что-то вроде этого, — скромно ответил Сергей Фомич.

— А где ремонтная база? — поинтересовался Олег Викторович.

— Вот до нее еще, честно говоря, — смутился Федоров, — руки не дошли. Мы решили оставить на прежнем месте, на том берегу озера, где до войны была деревня, но новое здание пока в чертежах. Жить здесь останетесь, а на работу будем возить.

— Далеко?

— Напрямую километров шесть, но по льду теперь опасно. В объезд по берегу около тридцати будет.

— Час езды?

— По нашей дороге поболе, — покачал головой председатель.

— А жилье около мастерских есть?

— Ну, какое там жилье, — поняв его намерение, начал отговаривать Федоров. — Осталось четыре семьи, точнее, одни старухи. Привыкли, отказываются переезжать. А здесь вам приготовлена половина домика. И Дом культуры в усадьбе, и столовая.

Видя, что ребята устали с дороги, Максименко изменил планы.

— Ладно, сегодня переночуем здесь, а завтра посмотрим. На этом грузовике и поедем, если не возражаете, Сергей Фомич. Сами разложим ЗИП, инструменты, чтобы сподручно было.

— Добро. Пойдемте, покажу ваше жилье.

И он зашагал через площадь. Проходя мимо братской могилы, окруженной деревьями и прутиками кустарника, остановился, снял шапку. В длинном списке фамилий на мраморных досках, прикрепленных к поднявшейся ввысь стеле, Юре попалось несколько знакомых. Видно, он работает с сыновьями и внуками тех, кто покоится здесь. Поймал себя на мысли, что невольно искал фамилии деда и родных Максименко, но их не было.

— Больше ста человек похоронено, — сказал Федоров. — Фактически тут четыре захоронения.

— Как четыре? — спросил Иванников.

— Первое в начале войны колхозники сделали. Собрали трупы бойцов в нашей форме, выбрали место в стороне от деревни и тайно выкопали братскую могилу. Ни надгробия, конечно, ни бугорка, чтобы фашисты не нашли, не надругались. Когда освободили Болотку…

— Какую Болотку? — снова спросил Юра.

— Не перебивай, — дернул Миша за рукав пальто.

— Так наша деревня до войны называлась. Когда, значит, освободили, расширили могилу и похоронили погибших в бою за деревню. Позже колхозники разыскали могилы болоткинских партизан и перезахоронили их останки. А недавно ученики в склепе у бывшей помещичьей усадьбе нашли скелеты двух наших бойцов. Тоже с воинскими почестями здесь похоронены.

— А что так много Сидоровых и почти все Ивановичи? — спросил Максименко.

— Восемь человек, партизанская семья. Отец Иван Петрович, шесть сыновей и невестка.

— И все погибли? — спросил Суворов и хлопнул варежкой по рту, будто тот виноват в сорвавшемся вопросе.

— Одну фашисты казнили, остальные в боях убиты. Иван Петрович до войны председателем колхоза был. Когда ушел с сыновьями в партизаны, дома остались жена Арина Артамоновна, невестка Анна и внук Петя. Аня была связной партизанского отряда. Фашисты ее выследили и повесили. В живых остались только двое. Аринушка и Петр.

— А где они сейчас? — спросил Юра.

— Петр институт окончил, в Москве работает, а бабка в старой деревне живет. Она у нас на весь край человек известный. В войну помогала партизанам, а когда освободили Болотку, ее народ председателем колхоза поставил. Это ее заботами ополченцев захоронили, могилы партизан разыскали. После войны ее избрали депутатом в сельский совет. Бывало, и в районный, и в областной выбирали, на партийные конференции, а в своем сельсовете так самым старейшим, бессменным депутатом остается. Хоть на пенсии давно, под восемьдесят уже, а ум светлый сохранила, доброту за своим горем не растеряла. Да вы увидите ее сами, как в мастерскую приедете. Это она начало новой деревни заложила. Сельский сход обратился в сельсовет — оттуда дальше пошло — с просьбой назвать новую деревню в ее честь Аринуш-кой. Спасибо, уважили просьбу сельчан.

— А я все хотел спросить, — сказал Иванников, — откуда у деревни такое ласковое название?

— От нее, от Аринушки нашей…

На следующий день осмотрели неказистое здание мастерской в такой же ветхой деревеньке — действительно Болотка, точнее не придумаешь!

Механизаторы, занятые ремонтом техники, после короткого «здра-сте!» изучающе посматривали на приезжих.

Чтобы быстрее переступить черту между «своими» и «чужими», Олег Викторович подошел к пожилому колхознику, пожал руку и спросил, показав на трактор, около которого тот стоял:

— Готов?

— Да. Только кончили.

— Юрий Александрович, — повернулся Максименко к Иванникову, — испытайте, как после конвейера.

Дважды Иванникова просить не надо: сев в кабину, он прогрел двигатель и начал кружить по площадке перед мастерской, испытыва то же непередаваемое чувство легкости и силы, как тогда, накануне Нового года.

Колхозник со все возрастающим беспокойством следил за «выкрутасами» своего трактора, боясь, как бы тот после таких разворотов не развалился на части.

— Эдак весь ремонт побоку пойдет!

— Ничего, пусть лучше здесь рассыплется, чем в поле, — сказа Максименко.

— Оно, конечно, так, — соглашался тракторист, а у самого сердце то подпрыгивало вверх, то уходило в пятки.

Когда Иванников поставил трактор на место и вылез из кабины, хозяин обтер рукавом пот со лба, повторив движение Юры.

— Машина в порядке, — солидно сказал Иванников. — Только если хотите, можно заменить коробку передач. А то ваша старенькая, — боюсь, долго не выдюжит.

— Спасибо.

— Если не возражаете, — сказал Олег Викторович, обращаясь к всем сразу, — такому испытанию подвергнем все отремонтированные тракторы, чтобы вы уверенно чувствовали себя в поле.

Все заговорили, ломая ледок недоверия:

— Конечно.

— О чем разговор.

— Только «спасибо» скажем.

— Самим же на них работать.

— Ну и хорошо, — подвел итог Максименко, — а теперь давайте перенесем ЗИП в мастерскую.

Пока шла разгрузка, он вместе с заведующим мастерской Ивановым стал прикидывать фактический объем предстоящей работы.

К его удивлению, по крайней мере на первый взгляд, он оказался меньше, чем можно было предполагать. Серьезное беспокойство выпь пали четыре трактора. Остальные машины были уже отремонтированы и могли потребовать самое большее доводки или стояли на ямах.

Максименко хотел с ходу организовать бригаду по примеру заводской, но решил повременить.

Не все нравилось ему и в технике безопасности, но и это оставил на потом. Только своих предупредил: «Здесь, ребята, кран-балок, как и Заводе, нет. Все на лебедках и блоках поднимают, так что вы не суй топ Наша задача — сборка, а самодельными приспособлениями пуст местные пользуются: они к ним привыкли».

В обеденный перерыв быстро перекусили и пошли искать жилы но хотелось по три часа в день тратить на дорогу.

Федоров оказался прав: всего четыре жилых дома.

Заглядывая в дома, из труб которых поднимался дым, познакомились и с бабушкой Аринушкой.

Сухонькая, сгорбленная старушка ничем не напоминала ту красавицу с длинной косой, переброшенной через плечо, улыбавшейся им с пожелтевшей фотографии на стене. Рядом такая же старая фотография плечистого парня.

Ниже в рамке под стеклом фотографии детей, родни, общие семейные снимки. И ни одного мужчины в военной форме. Не успели подрасти, не успели сфотографироваться. Как не успели любить, пожить, увидеть Победу. Но зато все для нее сделали, что| в их силах, все отдали.

Рассказ Сергея Фомича, братская могила, фотографии на стенах соединились в Мишином порыве:

— Бабушка, может, вам чего помочь, скажите, мы сделаем.

— Спасибо, внучек. Ничего мне не надо.

— Ну как же вы одна? Ни пол вымыть, ни приготовить, — поддержал Суворова Юра.

— А у меня разве не прибрано? Если голодны, стол накрою

— Нет, что вы, бабушка Аринушка, я не к тому, — смутился Иванников.

— Понимаю. Спасибо, ребятки. У меня дух-то прежний, не старый, а вот сил, верно, не стало совсем. Но мне люди помогают, подружки рядом живут. Школьники из деревни приезжают. Никак не да мереть. — Она тихо засмеялась. — А вы, я слышала, заводски^

— Заводские, — подтвердил Олег Викторович. — Хотим обосноваться, поближе к мастерской. Вот ходим, место подыскиваем.

— У меня тесно, сами видите. Все в разор идет, дом вместе стареет. Я в одной комнате и кухне жизнь поддерживаю, в ост ветер гуляет. Вот, если хотите на самом берегу, небольшой домик Брошенный. Позатыкайте щели, протопите — и жить можно. А работы ко мне на огонек заходите. Тяжко вечером одной. Со старухами все переговорено не раз, свежему человеку рады.

— Спасибо, бабушка Аринушка. И за совет, и за приглашение.

Пошли на берег, оторвали доски, осмотрели дом.

— Ручки приложить — и будет неплохо, — сказал Макс

Колхозники, узнав об их желании обосноваться в Болотке, просили приехавшего вечером шофера: «Подождешь, браток, часок-у нас здесь работенка нашлась».

Захватив инструмент, гвозди, доски, паклю, все направились к предложенному бабкой Аринушкой дому, и через два часа он хоть не выглядел новеньким, но был приспособлен к вполне сносному

Протопили строительными остатками и улеглись спать.

Максименко быстро завоевал среди колхозников авторитет вроде главного инженера при Иванове.

Работа в мастерской шла теперь по составленному Максименко жесткому графику. На случай возможных изменений погоды и виденных обстоятельств он оставил всего три резервных дня.

Правление колхоза и профком дали согласие на сверхурочные работы, но оговорили, что Суворов и два колхозника, не до восемнадцати лет, должны работать семь часов в день.

Буквально на следующее утро после устройства в Болотке Максименко завел разговор об учебе Суворова. Но в Мишкины планы это не входило. Он рассчитывал, что освобождение от учебы — само собой разумеющаяся льгота за поездку в колхоз. Поэтому намерение бригадира воспринял как посягательство на свои права и оказал энергичное сопротивление.

— Чего ради я ехал сюда?! Чтобы опять за учебники садиться? — кричал он, бегая по комнате.

— Сюда ты приехал, чтобы помочь колхозу, — спокойно говорил Олег Викторович. — И заодно испытать себя на прочность.

— Во дает! Ты посмотри только, — рванулся Миша за поддержкой к Юре, занятому приготовлением яичницы и с усмешкой наблюдавшему за разгоравшейся словесной битвой.

— Зря снова рыпаешься, Миша. Пока не окончишь школу, Олег Викторович не оставит в покое. И к тому же учти: вы с ним в разных весовых категориях, так что попусту пар выпускаешь.

— Тоже мне друг, заступился называется, — взорвался Суворов и снова кинулся в атаку.

Он так напоминал задиристого щенка, что Иванников расхохотался:

— «Ай, Моська, знать, она сильна…»

С набитым ртом много не поспоришь, поэтому за завтраком о только что бушевавших страстях напоминал лишь сумрачный вид Миши, не отразившийся, однако, на его аппетите.

Когда встретили у мастерской приехавших рабочих, Максименко отошел с Ивановым в сторону, о чем-то поговорил и, возвратившись, распорядился:

— Суворов, в машину и в школу. После занятий возьмете старшеклассников — директор в курсе — и на этой машине — она повезет нам обед — вернетесь. Ученики будут проходить производственную практику, вы возглавите звено по ремонту школьных тракторов.

Повернулся и пошел в мастерскую.

«Попробуй поспорь», — злился Миша, залезая в кабину.

С занятий Суворов вернулся совсем в другом настроении. Еще бы! С ним приехало восемнадцать десятиклассников, пять из которых поступало под его начало. Споры на этом закончились, и теперь Миша ежедневно после завтрака залезал в машину, ехал на занятия, возвращался оттуда с учениками и после обеда приступал к работе.

Из-за домашних уроков, в чем Максименко никаких поблажек Мише не давал, Юра оказался самым свободным по вечерам. Поэтому обычно он готовил немудреный ужин и чаще бывал у бабки Аринушки.

«Знаете, когда сижу у нее, — рассказывал он Олегу Викторовичу и Мише, — у меня такое чувство, словно война, нежданно нагрянув, до сих пор не ушла из ее дома. Бабка Аринушка любой разговор сводит к военному прошлому».

— Ничего удивительного, — заметил Максименко. — Оно для нее единственная единица измерения, эталон совести.