Насмешливое вожделение

Глава двадцать четвертая ЛЕТО С ТАРАКАНАМИ

Первое неоновое сияние.

Перед гей-баром на тротуаре копошатся темные фигуры, шмыгают туда-сюда, то попадая в луч света, то исчезая. Тараканы. Он знаком с ними по «Ригби», в курсе их житья. «Ригби» — безопасное тараканье логово, их гнездо, там они кишмя кишат. Каждое утро украдкой высовываются на свет и тут же юркают обратно. В свои щели, разбросанные по Французскому кварталу и пригородам. В деревянных, сырых домах. В старых комнатах города, где гниют и отклеиваются обои. Американские биологи открыли семьдесят видов тараканов семейства Blatidae в Блатарии. Новоорлеанский таракан пока не удостоился собственного названия, хотя вполне его заслуживает. Гамбо был за: Blatidae Louisiana. Представители тараканьих из «Ригби»: Дебби, мягкая, толстая Blataria; Лиана, быстрое плоскогрудое насекомое, шастающее под лучами прожекторов где-то по Бурбон-стрит, торопливо раздевающееся и энергично танцующее перед глазами и руками всех пьяных тараканов, а затем убегающее назад в темноту, предпочтительнее в «Ригби», за столик к сидящей там своей тараканьей шатии; Мартин, старый мудрый таракан, который никуда не трогается, ждет в своем углу, наблюдает за миром, еле шевеля усиками, тараканья жизнь и не тому научит; Боб, мускулистый, брутальный, полный сил таракан, без сомнения повелитель щели и окрестностей — тараканий Тиранозавр Рекс; Иисус, безобразный, помятый, поддатый черный таракан, бормочущий что-то себе под нос, пока не заиграет… а когда начинает играть, все тараканы его любят и им восхищаются.

И все прочие, которые шмыгают туда-сюда по кварталу, за его пределы и обратно, с непрерывно шевелящимися усиками-локаторами, настроенными на доллар, на чуточку жизни.

От дневного света они пускаются наутек. Предпочитают пережидать день в своих норах, в лучшем случае в «Ригби» и подобных тараканьих притонах. Порой кто-нибудь высунется на Филипп-стрит, зажмурится от яркого солнечного света и шасть обратно. Днем их еще можно увидеть на берегах Миссисипи. Лежащими на траве или сидящими на скамейках, но это не городские тараканы, это чужаки, съезжающиеся со всей страны в теплый и влажный город.

Тараканы Французского квартала на самом деле оживают только ночью. Ночной уличный свет они переносят, поэтому выходят наружу только тогда, когда по тротуарам разливается первое неоновое сияние. Как они оживляются! Как загораются их бледные лица, как черные руки-щупальца шевелятся во все стороны! Каждую ночь, с первым неоновым сиянием начинается тараканья возня; раз спустилась ночь, значит, можно ухватить еду, питье, крохи, оставшиеся от туристов; каждую ночь щупальца шевелятся, ноги в охотничьем азарте дрожат от напряжения, руки трясутся, челюсти подрагивают; каждую ночь, пока открыт сезон одной нескончаемой ночи, длинной тараканьей охоты на пьяных, безмозглых, богатых, на тех, кто отстал от стада, тараканы в мгновение ока начинают мельтешить. Тараканихи тянут руки к штанам и карманам, тараканы хватают свою долю, ползут, мельтешат, шаря в карманах, в штанах, под юбками, за шиворотом. Время глотать мягкие субстанции, сперму, впрыскивать сперму в горячие промежности пожилых туристок.

Приходит ночь и плоскогрудые прямокрылые, избегающие света и питающиеся отходами, активизируются. Чтобы отгрызть свой кусок денег, плоти, мочки уха, мечты, жизни. Тот кусок всего, что им принадлежит согласно естественному порядку вещей.

Пес Мартина и мечты.

Под сводами горячего купола пес Мартина чувствует себя как нельзя лучше. Он лежит в дверях, грызет лед, храпит, иногда удовлетворенно подрыкивает во сне. Это потому, объяснил Мартин, что ему снится, как он катается по Миссисипи со своим хозяином. Мартин был голливудским актером, это знают все. Он никогда не говорит об этом, хотя Грегор порой пытается подтолкнуть его к этому разговору. Мартин любит рассказывать об устройстве, которое изобрел. До того как стать актером, он был инженером. С тех пор, как перестал быть актером, снова инженер. Он изобрел устройство для очистки грязи с судов, ходящих по Миссисипи. Об этом устройстве он говорить любит. Изобретение запатентовано, у него в кармане всегда лежит сертификат патентного бюро. Если поблизости оказывается какой-нибудь инженер-механик, Мартин бежит за своими сложными чертежами. Но это случается крайне редко. Этим летом чаще всего рядом с ним сидит Грегор Градник.

«Я буду бурбон», — говорит он. — «Когда я ложусь спать абсолютно трезвым, то ночью падаю на самолете».

«Каждую ночь?» — удивляется Мартин.

«Каждую трезвую ночь».

«Моему псу снится, что он плывет со мной на корабле. На самом деле это снится мне. Но и ему тоже, факт. Это известно».

«Когда я падаю, это всегда происходит прямо перед аэропортом Кеннеди, наверху адский огонь, жара, а внизу холодные небесные просторы».

«Я бы сказал, что все наоборот».

«Нет».

«Может, и нет».

«Точно, нет».

«Если бы тебе кто-нибудь когда-нибудь сказал, что Миссисипи течет наверху, над каким-то пабом, ты бы поверил?»

«Нет».

«Ну, вот видишь, а ты в этом пабе сейчас сидишь».

«Люцифер падает, а ангел уносит его душу. У ангела нет собственной воли».

«А у собаки есть душа?»

«Мартин! Падение во сне — это память о падшем ангеле».

«У моего пса душа точно есть. Иначе он не катался бы со мной по реке. Мы плывем, мое устройство смывает грязь, смывает и чистит так, что корабль сверкает».

«Падение, Мартин, падение!»

Дебби: Смотрите, чтобы никто из вас не сверзился с барного стула. Высоко.

Мартин: Преисподняя пуста, бесы все здесь.

Мартин знаком с текстом ангела Ариэля по роли для какого-то прослушивания.

Но слова перепутались и больше не имеют смысла. Они смешались и тянутся, как густой и влажный воздух.

Лиана и Иисус.

С одной стороны валяется Иисус.

С другой, на круглом столе пританцовывает Лиана, выкрикивая: Тащусь от негра, тащусь от этого негра! Ее сегодняшний ночной моряк пытается стащить плясунью вниз. Смеется над ней. Очень мил.

Иисус играет за деньги, иногда импровизируя с друзьями в заведении «У Фрица». Хозяин Фриц украсил стены немецкими касками и наградами. Иисуса это не волнует, Иисус слышит только музыку. Он следит за взглядом друга-музыканта, с которым вместе играет, чувствует его ритм.

У Иисуса всегда с собой бутылка. В бумажном пакете. Дебби его не любит. Не любит за то, что он приносит бутылку с собой. Не любит за то, что когда его голова валится на барную стойку, бутылки разбиваются. Но Иисус такой хороший музыкант, что может делать все, что захочет. Иисус — единственный негр, которого можно увидеть в «Ригби». Бывает, Иисус валяется пьяным в лобби гостиницы «Сент-Чарльз». Его никогда не вышвыривают вон. Выпроваживают всегда бережно и вежливо. У Иисуса много привилегий. Вот поэтому Дебби его боится и никогда не вышвыривает вон, как собственноручно вышвыривает какого-нибудь бродягу или богатого туриста, слишком много себе вообразившего. Только когда Иисус отключается, Дебби может позволить себе кое-что за его счет.

В этот вечер его голова поникла очень рано. Всю предыдущую ночь напролет он играл. Этой ночью имеет право на отдых. В баре еще много людей, только два часа ночи. Голова Иисуса лежит на стойке, бутылка в бумажном пакете пуста. Дебби поднимает его тяжелую голову. «Нажрался, — произносит она, — нажрался».

«Оставь творческую личность в покое», — говорит Мартин.

«Тоже мне, творческая личность», — откликается Дебби.

Моряк продолжает стаскивать Лиану со стола. Та его отталкивает.

«Я хочу Иисуса», — говорит Лиана.

Дебби заявляет, что ее сейчас стошнит. Моряк смеется, моряк заманивает Лиану.

«Спускайся, — говорит он. — Спускайся, я твой Иисус. Вот увидишь».

«Нет, не ты, — отвечает Лиана, — мой Иисус черный».

«Твой Иисус нажрался», — произносит Дебби.

Закадычные тараканы.

Весь месяц он шатается по Новому Орлеану. Среди туристов, музыкантов и тараканов. Пластиковые монеты, которые он поймал во время Марди Гра, пылятся на полке. Во время Рекс-парада. Когда все это было?

Замза подбирает крошку хлеба и улепетывает, только усики торчат из щели. Радостный кукарача, когда-нибудь одним ударом его размажут по полу или стене.

Известие из дома. Где же оно? Маме лучше. Анна, я все равно не приеду. Кто же это? Из компьютера: Меланхолия имеет характер смерти. Что же это? Меланхолия… смерть… грешный человек — это волк в своей блевотине.

Всмотрись: это время бесконечного, ленивого шевеления, летнее время, утомляющее людей. Летнее время, растягивающееся между людьми, как тесто. Время, когда ты ни о ком не тоскуешь. Время, когда никто больше не тоскует о тебе. Время существования с самыми закадычными, со Стеллой и Ковальским, чьи потные тела лениво перекатываются по постели. Время тараканов. Время поглощения тяжелой и жирной еды с запахом топленого сала, жарящейся на железных решетках.

Вслушайся в медленное горячее течение времени. Вслушайся в поющие голоса, в тяжелый, однообразный ритм. В проникающую со всех сторон сквозь стены музыку. Вслушайся в шум душа, обдающего тело, вслушайся в биение организма, который стремится найти горячий, неспешный ритм, но не находит его в себе, не находит, не выдерживает.

Помешанная.

Старуха с волосами пшеничного цвета, когда-то королева округи, а теперь даже не имеющая собственного жилья, странно трясет головой, расчесывая свои пшеничные волосы. Они длинные и все еще красивые, лицо в морщинах, вдоль носа тянется тонкий шрам. Три моряка, которые сегодня ночью, здесь шутят с ней. Она проводит здесь дни и ночи, у нее нет квартиры, нет дома, никого нет. У нее есть только волосы, которыми все восхищались.

Ее зовут европейкой, потому что она бывала в Европе. Работала в Германии на военной базе. Один сержант из-за нее покончил с собой. Он был из Луисвилля, штат Кентукки, там у него были лошади, он был коневодом. У него были жена и она. Слишком много пил. Застрелился в столовой.

Ее все любят. Она помешалась. Вернувшись из Европы, была здесь королевой. Теперь расчесывает волосы и поет.

А как другая старая женщина расчесывала волосы! И как пела! Его мать.

Сны официантки Дебби.

Видит сны. Дебби грезит. Как только заканчивается работа в баре, как только истекает последний час, она начинает видеть сны. Когда Дебби видит сны, говорит Мартин, она как стальная магнолия, как те женщины из южных фильмов о желтой лихорадке.

В утренние часы Дебби сидит по ту сторону барной стойки. Ее голова покоится между бокалами, в которых лучшие напитки. Лиана предлагает ей кофе.

«Дебби, — говорит она, — не спи в баре».

Дебби поднимает голову.

«Кто спит в баре?» — спрашивает она.

«Ты спишь в баре, где работаешь», — отвечает Лиана.

«Я не сплю в баре, я сплю за стойкой».

И опускает голову обратно между бокалами. Дебби набралась.

«Ты всю ночь работала, — говорит Лиана, — а теперь все спустишь».

Дебби поднимает голову и велит молодому официанту:

«Налей ей мартини, этой ведьме. Я плачу́. И скажи ей, пусть замолчит».

«Дебби, иди домой».

«Замолчи, я сказала, иначе я не могу заснуть».

Какое-то время все молчат. В эту пору особо не до разговоров. Ночь была долгой и бессонной. Дебби тишина мешает. Она вдруг поднимается.

«Когда так тихо, — произносит она, — я тоже не могу заснуть. Я вам кое-что скажу, — продолжает она. — То, о чем вы никогда не слышали. Вы думаете, Дебби по ту сторону стойки только и делает, что слушает вашу чушь».

«Теперь начнется про раненую женщину», — сообщает Грегору Мартин.

«Я — раненая женщина, — говорит Дебби. — Я Дебора».

Дебора тянется через барную стойку и достает книгу. «Вот, — говорит она, — вот книга». И шарахает книгой по стойке. На обложке крупное красное название «Wounded Woman».[18] «Мне до всех вас дела нет. У меня есть машина, у меня есть Боб, в меня влюблен один художник. Мне плевать на вас, на Новый Орлеан. На этот дерьмовый город. В один прекрасный день я отсюда уеду, уеду с художником. Мы такое сотворим, что вы все рты поразеваете».

«А сейчас — про бизнес с недвижимостью», — говорит Мартин.

«Что ты сказал?» — восклицает Дебби.

«Ничего, ничего», — отвечает Мартин.

«Занимайся своим псом, — продолжает Дебби. — А я прикуплю землю в районе Байю Кантри».

«Эта земля ничего не стоит, — говорит Мартин, — одни болота».

«Болота я осушу. Все слышали?»

Все слышали.

«И знаете, что там будет?»

Все молчат, потому что все знают. Она тыкает пальцем в Грегора.

«Ты! Ты знаешь, что там будет?»

Грегор качает головой.

«Я построю там Новый Новый Орлеан. Настоящий».

«Ничего не выйдет, — говорит Мартин. — Этот город уже стоит. Реальный».

«Дерьмо он, твой реальный город, — парирует Дебби. Этот город — отстой. Куда ни глянь — одно дерьмо. Бурбон-стрит — самое большое дерьмо, туристы из Кентукки в белых штанах припираются сюда, чтобы кому-то вставить. Река засрана, стадион „Супердоум“ — паскудство. Кто? — кричит она и лупит „Раненой женщиной“ по стойке. — Кто построил всю эту мерзость?»

«Ей об этом рассказал художник, — говорит Грегору Мартин, — он имеет на нее большое влияние».

А потом Дебби начинает мечтать. Взгляд устремлен на дверь, через которую падают лучи утреннего солнца. Потягивая дорогие напитки из разных бокалов, она тихо рассказывает, и все ее слушают:

«Мой новый Новый Орлеан будет совсем другим. Это будет маленький город. Прямо в центре будет кладбище с каменными склепами и цветами, кладбище Сан-Луи. Там будет тихо. Вокруг Французский квартал, но без Бурбон-стрит, и туристам вход воспрещен. Будут балконы, маленький собор, рядом „Презервейшн Холл“. Никакой Канал-стрит не будет, бизнеса не будет, полиции не будет, футбола не будет, памятника Эндрю Джексону не будет. Будут маленькие каджунские домики, одна старая креольская вилла, барак, который строили на плантации. В бараке по вечерам будут стучать в барабаны, проводить ритуалы вуду и рассказывать о старых временах. Диксилендов будет много, блюзы тоже будут играть».

«А где будет британский паб „Ригби“?» — спрашивает Лиана.

«Его там не будет, этих грёбаных дыр не будет».

«Тогда ты останешься без работы», — замечает Лиана, и все смеются.

«Это ты останешься без работы, потому что не будет этой грёбаной Бурбон-стрит».

Все хохочут еще громче.

«Надо об этом подумать…» — произносит Мартин. И в баре наступает тишина. Когда Мартин думает, наступает тишина.

«Мартин там будет, — тихо добавляет Дебби, — и его пес тоже. Никаких библиотек, — обращается к Грегору, — книги будешь брать у меня, „Раненая женщина“ и все такое. Будет и галерея для художника. Все что угодно, будет».

Опять тишина, теперь все думают вместе с Мартином. О городе, который Дебби построит там, ниже дельты, где сейчас болота и туристам показывают аллигаторов. Даже старый город там будет в безопасности, все хорошие люди и друзья будут в безопасности, в безобидных мечтах официантки Дебби, в ее теплой утробе.

«Если хорошенько подумать, — произносит Мартин после размышлений, — план неплохой».

Пес Мартина, лежа в дверях, дружелюбно ворчит. Его тяжелая обломовская голова покоится на передних лапах. Ему снится, что они с Мартином плывут по широкой реке. Устройство Мартина смывает грязь с корабля. Тихо и спокойно, утреннее солнце освещает корабль, освещает бар «Ригби», который со всеми своими пассажирами плывет к дельте, где вырастает новый город. Город для Деборы и ее художника, в котором найдется место и для всех остальных. Старая женщина расчесывает волосы. Медленно проводит гребешком по длинным пшеничным волосам, и Грегор удивляется, что в них совсем нет седых, как у другой старой женщины, у его матери. У этой волосы пшеничного цвета, как у Луизы, которая молча сидит у окна и смотрит куда-то на ту сторону улицы. Воздух теплый, скоро будет жарко. Молодой официант, который не смеет ничего сказать, предусмотрительно включает вентилятор. Лопасти начинают медленно двигаться, потом раскручиваются, и сверху задувает ветер, чтобы корабль поплыл еще быстрее.

Все смотрят на дверь, в которой в этот момент появляется Боб. Тиранозавр Рекс. Он заходит и подсаживается к Дебби. Смотрит прямо перед собой.

«Опять мечтаем?» — говорит он.

Иисус поднимает голову и нащупывает бутылку, потом встает. И произносит:

«Пойду спать».

«А где художник? — спрашивает Боб. — Художника нет?»

Художник сейчас на Джексон-сквер. Грегор с ним знаком. Каждое утро художник, щуплый малый, первым ставит там свой мольберт и до вечера пишет людей в техасских шляпах и девушек со светлыми волосами.

«Оставь художника в покое», — говорит Дебби.

«Это все ты выпила?» — спрашивает Боб и одним движением смахивает бокалы со стойки.

«Спектакль окончен», — заявляет он.

«А вот и нет», — возражает Дебби, хватает бутылку и бьет об пол.

Посетители встают. Теперь спектакль, и правда, окончен. Кто-то, выйдя на улицу, продолжает мечтать и дальше, погружаясь в прекрасные тараканьи грезы.

Невидимые часы, мерзости.

Побриться, смыть ночные мерзости.

С утра он хотел побриться. Смотрел на свое слегка опухшее лицо в зеркало. Синяки под глазами. Побриться, каждое утро смывать, сбривать ночные мерзости. И слушать журчание фонтана в патио, в зелени двора. Он всматривался в свои глаза, чего-то в них не хватало. Памяти. Из них удалили память, как из компьютера Фреда. В глазах отражалось только настоящее, тупое присутствие тела, меланхолическое вещество. Вещество памяти распадается в организме и утекает через поры кожи, как газ. С запахом газа из газовой плиты.

Это было утром, сейчас вечер. Часы дня перемешались. Он не смог побриться, это было утром, landlord отключил его от цивилизации. Landlord отключил ему электричество. Грегор снова забыл выписать чек за аренду. Это было утром. Человек, который принял его за Достоевского из Пенсловении, решил проучить жильца: «I’ll fix you up. Ты у меня исправишься». Теперь был вечер. Света не было, поблескивавший экран был темен, кондиционер не шумел, лопасти вентилятора под потолком неподвижны. Вот так они когда-то здесь и жили, — неторопливо подумал Грегор, — неторопливые летние тараканы. Открыл бутылку и начал пить, не думая и не останавливаясь. Лег на кровать и стал наблюдать за женщиной в комбинации на другой стороне улицы, которая входила и выходила из комнаты, продолжая говорить, женщины входят в комнату и выходят из нее, не переставая говорить о Микеланджело. Лысеющий мужчина, помахивая рукой с пивом, что-то ей растолковывал. В «Ригби» играли в покер. Вечером, то есть сейчас и играли. Он лежал на кровати и пил. Трамвай, конечная остановка.

Ему казалось, что за ним откуда-то внимательно следит Замза. И много других глаз, множество глаз.

Он пошел посмотреть, как играют в покер. Митч опух от бессонной ночи. Пабло перекатывал во рту сигару. Откуда-то донесся смех, поток хрустального истерического смеха. Это была Бланш. Она смеялась из какой-то стеклянной клетки.

Потом он бросал монеты в игровой автомат и бессмысленно нажимал на разные клавиши. Автомат светился, лязгал, гремел. Прожорливые цыплята неслись по лабиринту, пожирая друг друга. На его глазах их раскрытые клювы превращались в огромные пасти, они щелкали челюстями и жрали, жрали. Цыплята сновали, как тараканы, и носились по лабиринтам стен, шкафов, улиц, подземелий всего города.

Прошлое время, настоящее время. Время одного и того же дня. Невидимые часы.

Под его окном собирается группа бродяг. Шарят по мусорным бакам. Топчут пустые жестяные банки, чтобы больше вошло в мешок, каждая стоит пять центов. Копошатся вокруг зданий, куда днем во время перерыва стекаются офисные служащие, и собирают объедки. Роются в хламе, мир тараканов, параллельный мир, андеграунд американской цивилизации.

Внезапно в совершенно другой истории.

Внезапно он оказывается в совершенно другой истории. Внезапно в какой-то другой, абсолютно другой, в приснившейся ему истории. Которая должна случиться, случится через месяц. Внезапно, в снах одного таракана.

Как сказать по-английски «скорая помощь», внезапно в голове остался только словенский, а как сказать «врач»? Что-то мне нехорошо, сказал он, мне плохо. Кто-то засмеялся. — Набрался, — сказала Дебби. — Отведу его домой, — сказал Мартин. Он слышал, что они говорят, а они его — нет. В эту ночь он пил, пил всю ночь, затянулся какой-то ужасно сильной штукой, которую принес Боб. Смешал с алкоголем, — заметил Боб, — нельзя было, — сказала Дебби. Он хотел крикнуть: «Скорую!», но голоса не было. Без привычки, — произнес Мартин, — не каждый сдюжит. Его голос пропал напрочь, он чувствовал, как накатывающая волнами слабость сносит перегородки внутри тела. В пустой, без несущих стен душе эхо звука, звона падения стакана раздавалось совсем близко. Мириады звезд, мириады объектов на небесном своде, а дальше — долгое падение в море людей на Марди Гра, колышащееся и беспокойное. Он слышал, как Лиана позвала Иисуса, как Иисус играл, все было совсем рядом, отчетливо, но только он падал, и внизу его встречала толпа с острыми предметами. Потом он лежал на своей постели и вопил, — бесы, прочь, проклятые бесы! Окно, удаляясь, становилось все меньше. Огромная птица рывками двигалась под потолком, ее крылья-вентиляторы обдавали его струями теплого, густого воздуха, исходившими из обоих отверстий: зада и клюва. Из женских гениталий, из складки полового органа, находящихся прямо перед его носом, торчал ноготь. Толстый ноготь толстой руки. Мне плохо, — сказал он. Помоги, Господи, помоги. Он все еще падал, бездна оказалась бездонной.

Он лежит на кровати, в темноте. Лицо освещено неоновым светом. Чувствует, как что-то медленно ползет по лицу. В темноте, в темноте он храбрец. Это Замза, Грегор Замза ползет по его лицу. Он узнал в нем своего, Грегора Градника, и вот ползет по его опухшему тараканьему лицу. Градник медленно встает, таракан бросается наутек. Градник видит, как он копошится на полу у кровати. Таракан съеживается. Рука медленно поднимается. Внизу раздается хруст, таракан раздавлен. Размазанное пятно на полу.

Вот теперь он встал. Пошатываясь, отправился в ванную и сунул голову под струю воды. Звенящий, дребезжащий трамвай. Истерический смех какой-то женщины, Бланш.

Из кухни послышалось тихое поскребывание. Едва он открыл дверь, как под ногами снова что-то захрустело и оказалось раздавленным. На мгновение он оцепенел от ужаса. И одновременно от омерзения. На полу шевелилось скопище тараканов, тараканы лезли изо всех щелей, ползли по стенам, вверх по ножкам стола, мерзопакостные твари ринулись через порог, суматошно двигаясь и мельтеша. Он хлопнул в ладоши, шевелящаяся масса издала хруст и порскнула в разные стороны. Спустя мгновение на полу опять был черный шевелящийся ковер.

Он открыл окна. На улице сиял солнечный свет. В патио журчала вода, шелестели зеленые листья.

Когда он оглянулся, тараканов больше нигде не было. Где я был, подумал он, в каких снах?

Это был конец. Дороги вперед больше не было. Только назад, только домой. Куда он, оказывается, все время движется, с того самого момента, как пустился в путь.