Найди меня, держи в своих руках – не отпускай

Глава 16 Виктория, жизнь до и после

Холодные капли дождя глухо ударяются о лакированную крышку гроба и, отскакивая от нее, разлетаются сотней холодных брызг. Безмолвным взглядом наблюдаю за их падением, сжимая раскрытый зонт изуродованной от ожогов рукой, не замечая промозглого ветра и холода.

Дождь, как начался с самого утра, так и не прекращается. Обычно, если во время похорон идет дождь, говорят: «Сама природа плачет по тому, кого хоронят».

Сырой ветер насквозь продувает длинное приталенное траурное платье. Копна моих рыжих волнистых волос взлетает от порывов ветра и кажется ярким солнечным пятном среди черных одеяний людей, пришедших проводить в последний путь моего отца.

Поежившись, прижимаю зонт ближе, пытаясь защититься от мокроты. Горе давно заполнило меня всю, с той самой минуты, когда, ответив на звонок телефона, я услышала: «Я бы хотел поговорить с родственниками Диневского Петра Викторовича».

«Я его дочь, Виктория», — дрожащим голосом ответила я, уже догадываясь, что сейчас услышу.

Мужской голос был мрачным и хриплым. Он словно оттягивал момент, не решаясь произнести последние слова, но все же сказал: «К сожалению, я должен сообщить вам плохую новость. Сегодня ваш отец погиб в автомобильной катастрофе».

Я качнулась. С длинных рыжих ресниц сперва соскользнула одна слеза, за ней другая, и за ними по моим щекам полился целый горячий соленый поток. Душа мгновенно сжалась от горя, в сердце проникла ледяная стужа. Наш с отцом мир, сотканный из любви и счастья, треснул и раскололся на множество осколков. Их мне в одиночку не найти во вселенной, не собрать и не склеить. Я осталась одна внутри холодных каменных стен. Вокруг множество людей, но среди них нет любимых мною.

Священник, взмахивая кадилом возле гроба, монотонным голосом читает заупокойную молитву.

— … Премилосердный Господи, услышь молитву мою за раба Петра, по неисповедимым судьбам Твоим внезапно похищенного от нас смертью…

В отличие от всех остальных, служитель церкви не может укрыться от проливного дождя и ветра. Он уже промок насквозь, и поэтому торопится.

— … соблаговоли отпустить душе его все согрешения, успокоить встревоженное сердце его, пощадить его от вечных мук и упокоить в месте светлом. Ибо Ты милуешь и спасаешь нас, Христос Спаситель наш, и Тебе единому подобает несказанная благость и вечная слава с Отцом и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

— Аминь… — повторяют за ним стоящие у гроба люди, пришедшие попрощаться с отцом и проводить его в последний путь.

Но никто из них не знает об этом последнем пути. Какой он? И где сейчас отец? Стоит ли рядом с нами? Прикасается ли ко мне неосязаемой ладонью? Или он уже предстал перед Богом?

Много говорят об этом последнем пути. Кто-то верит, кто-то нет, но одно я знаю точно: возврата оттуда нет. Не придет больше отец! Не посадит к себе на колени! Не улыбнется счастливо и не спросит, гладя копну моих волос: «Лисенок мой, рыжий проказник, давай рассказывай, чем сегодня занималась?»

От воспоминаний горло сжимает в тугой жгут, дышать становится трудно. Гроб медленно опускают в темную сырую яму, на дне которой разложен лапник. Слезы катятся потоком и хочется закричать: «ОСТАНОВИТЕСЬ! ВЕРНИТЕ ЕГО НАЗАД! ВЕРНИТЕ МНЕ… моего… папу».

Шмыгая холодным носом, поедаю глазами темно-коричневую крышку гроба, на которую падают первые комья сырого песка. Сквозь пелену слез взгляд успевает выхватить последний не покрытый песком участок древесины, но вскоре и он исчезает под тяжелыми слоями мокрой земли.

«Все», — говорю сама себе. Все. Мой мир навсегда раскололся на «до» и «после».

Ладошки начинает покалывать, и в них медленно разгорается жар. Держать ручку зонта становится невыносимо больно. «Только не это!» — мысленно кричу сама себе, но не могу остановиться. Прислушиваюсь к разгорающемуся пламени в своих руках и вздрагиваю, чувствуя на своем плече горячее прикосновение чьей-то ладони.

Повернувшись, встречаюсь взглядом с Дмитрием Серафимовичем. Папин друг по бизнесу. Я не могу передать ему всю силу своей благодарности. Баркач велел ни о чем не беспокоиться и взял на себя все хлопоты с похоронами. Спокойный взгляд его карих глаз отвлекает от внутреннего жара и спасает от еще одних ожогов.

Первые ожоги на руках я получила, когда мне было пять лет. Тогда, стоя вот на таком же кладбище, я провожала в последний путь маму и не хотела мириться с тем, что происходило. Моя мама — «светлое солнышко», как называл ее отец, — умерла от ножа маньяка. Я не понимала, за что этот человек убил маму? Ведь она никому никогда не делала зла, она даже ругаться не умела. А теперь мы с отцом должны были остаться одни. Я была еще слишком мала, но уже отчетливо понимала, что смерть страшна, и она никогда не возвращает того, кого забрала к себе.

Осознав, что больше никогда не увижу маму, я зашлась в истерике. А затем произошло что-то невероятное: мои ладони захватил огонь, и тогда я кричала уже от боли, что изъедала руки.

К счастью, отец сумел быстро сориентироваться и вылил на меня воду из бутылки. Никто тогда так и не понял, что случилось. Откуда появился огонь? Все только сетовали, что девочка сильно обожгла руки и предстояло долгое лечение, но оно вряд ли избавило бы ее от ужасных шрамов.

А дальше были больницы, операции и психологи. Только ничего ни помогало. Мы с отцом все больше скатывались в пучину одиночества от потери любимого нами человека. Вытащил же нас из этого состояния Зимин Федор Евгеньевич, папин друг по Афгану.

В один из дней он появился на пороге нашего дома, завернул меня в покрывало и поспешил на выход. Испуганный отец побежал вслед за ним, а дальше была беготня по магазинам, затаривание продуктами и всем необходимым снаряжением для рыбалки и покупка авиабилетов на озеро Байкал.

«Дядя Федя съел медведя», — так я дразнила его частенько. А он, рыча и растопырив пальцы, бежал за мной, переваливаясь, и пытался поймать, приговаривая: «А вот я сейчас поймаю этого рыжего лисенка и съем».

Я подпрыгивала, когда чувствовала прикосновение его пальцев к моим волосам, весело визжала и, хохоча, убегала. Он, конечно, меня догонял, подхватывал на руки, подбрасывал вверх, и тогда я заходилась непрекращающимся смехом.

Дядя Федя был той соломинкой, за которую хватаются утопающие, и мы с отцом схватились за нее. Походы, рыбалка, сбор грибов и ягод, катание на лыжах постепенно удаляли нас от точки удара — горя, приучая жить без любимого нашего рыжего солнышка.

Смерть отца была для меня шоком, но я нашла в себе силы собраться и первым делом позвонила Зимину, но его телефон был вне зоны доступа. Опять повел очередную группу своих ребят в леса тайги. Мастер спорта по самбо, превосходно владеющий навыками боевого искусства, владелец спортивного клуба. Помимо занятий Федор Евгеньевич водил группы в походы по горам, лесам, болотам и озерам, обучал навыкам выживания в условиях малопригодных для жизни. Это он был моим первым тренером.

Отец бурчал: «Нечего такой маленькой девочке бока на матах отбивать». Но я сама так увлеклась необычным видом борьбы, что до сих занимаюсь самбо. Меня не интересуют награды и медали. Но я обожаю наблюдать, с какой ухмылкой парни смотрят на мой бело-красный пояс вначале, и как меняются выражения их лиц, когда они оказываются прижаты мною к мату. А я… я мечтаю, что когда-нибудь дядя Федя повяжет вокруг моей талии красный, как у него, пояс. Поэтому все свободное время провожу в спортзале, стремлюсь к достижению своей заветной цели — девятого дана. А времени у меня мало.

Психологи советовали отцу занять мое время различными кружками и занятиями. С моими изуродованными руками это оказалось непросто. Балет, шахматы, шашки, музыкальные инструменты, плавание и даже рисование сразу отпали по очевидной причине. Такие же, как и я, дети смотрели во все глаза на мои руки, не скрывая порой своего отвращения. Слишком рано я поняла, каким жестоким может быть мир. И в какой-то момент я перестала себя жалеть. Вздернув голову, смотрела с холодом в глаза ребятне, надсмехавшейся надо мной.

Вторым моим увлечением стали восточные танцы, и ими я тоже занимаюсь и по сей день. Гибкая от природы, хорошо чувствующая ритм музыки, своим танцем я восхищаю не только учительницу, но и тех, кто смотрит на меня. За прошедший год из худощавой бесформенной девчонки с едва заметными округлостями грудей я преобразилась в стройную высокую девушку, к тому же стала обладательницей тонкой талии, стройных длинных ног и, к моей и всеобщей радости, второго размера бюстгальтера. Столько было переживаний, а, оказывается, зря.

«Не переживай, дочь, — успокаивал меня отец, когда я шестнадцатилетняя, рассматривала свое отражение в зеркале. — Твой рассвет еще впереди».

Папка оказался прав. Через два года я стала замечать на себе заинтересованные взгляды парней, некоторые даже оказывали мне знаки внимания, но, увидев «Джип» отца, быстро ретировались. Пока расстраиваться было незачем: впереди ЕГЭ, поступление в институт, а потом как получится.

Звонок телефона выдергивает меня из раздумий.

— Лисенок, прости, что сразу не ответил. Как у вас дела?

От голоса еще одного родного человека к горлу подступает комок, в носу сразу начинает щипать, и горячие горошины слез струятся по щекам.

— Папа погиб в автомобильной катастрофе… Мы его сегодня похоронили, — найдя в себе силы, шепчу я.

— Держись… Вылетаю, — цедит сквозь зубы Зимин и прерывает разговор.

Прижав телефон к губам, сдерживаю крик боли. Плечи дрожат, и я захожусь в рыданиях от понимания, что не могу уткнуться в его родное плечо и выплакать всю свою боль одиночества.

Баркач обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

— Ну… будет, девочка. Слезами горю не поможешь. Пора ехать в ресторан, поминать твоего отца.

Он подхватывает меня под руку и ведет к своему внедорожнику. Тяжелое дыхание мужчины, который идет рядом, немного отвлекает. Дмитрий Серафимович — мужчина примерно пятидесяти лет, под сто пятьдесят килограммов веса.

Двое охранников ступают за нами следом. Один держит над нами большой черный зонт, другой зорко смотрит по сторонам.

Папин партнер по бизнесу редко, но бывал у нас дома. Они с отцом запирались в кабинете и подолгу о чем-то беседовали. Мне становится жалко этого грузного мужчину, которому приходится в такую погоду разгуливать по кладбищу.

В ресторане я не притрагиваюсь к еде. Опустив голову, слушаю об отце хвалебные речи приглашенных к поминальному столу людей. Кто они? Какую лепту вносили в его жизнь? Их полупьяные и пьяные лица мне не знакомы, да и знали ли они отца — затрудняюсь сказать. Меня это мало волнует. Единственная мысль, которая меня сейчас гложет, — быстрей бы все закончились.

— Устала? — с теплотой в глазах спрашивает меня Баркач.

В подтверждение я молчаливо киваю.

— Тогда поднимайся. Пусть гости еще посидят, помянут твоего отца, а я тебя домой отвезу. Не боишься дома одна оставаться?

Я вновь мотаю головой. Медленно иду по залу ресторана, рассматривая сквозь пелену слез окрашенные охрой дощатые полы. Удивляюсь дизайнеру ресторана. В наш век, когда полки магазинов ломятся от многообразия товаров, оформить ресторан в таком интерьере?

Дорога домой занимает полчаса. Слушая, как шуршат колеса внедорожника по мокрому асфальту, все глубже погружаюсь в свое горе. До меня начинает доходить, что я опять останусь дома одна, среди давящей тишины и холодных стен.

Прихожу в себя, только когда оказываюсь посередине парадного холла. Взгляд скользит по кованым перильным ограждениям, выполненным по образцу лестницы Малого Дворца в Париже. В носу вновь щиплет от воспоминаний. Строительство нового дома закончилось два года назад, а потом были споры и смех по поводу дизайна и оформления комнат. Увидев однажды кованую лестницу Малого Дворца, я влюбилась в нее и захотела именно такую. На что отец ворчал, упираясь: «Лисенок, ну пойми ты наконец: где Париж, и где мы?»

Встав на каменную ступеньку лестницы из малахита, останавливаюсь, держась за поручень, и поворачиваюсь, чтобы сказать слова благодарности.

— Спасибо, Дмитрий Серафимович. Не представляю, что бы я без вас делала.

— Ну, ну, чего ты, девочка? Ступай спать. А я в кабинете твоего отца посижу, не возражаешь?

— Конечно, сидите сколько угодно, — говорю, смотря себе под ноги, продолжая медленно подниматься, но вновь останавливаюсь от вопроса Баркача.

— А Зимин когда к тебе собрался?

— Я не спросила, где он сейчас. Сказал, что вылетает.

— Спокойной ночи, Виктория.

Я киваю. Дохожу до второго этажа и слышу, как удаляются тяжелые шаги Серафимыча и его телохранителей. Войдя в свою комнату, бросаю взгляд на кровать и вспоминаю, что оставила своего любимого лисенка на первом этаже.

Специальные стеллажи, поставленные у стен моей комнаты, заставлены коллекцией лисят. Когда-то отец подарил мне одного плюшевого лисенка, и с тех пор почему-то у него вошло в привычку дарить мне рыжих плутовок. Глиняные, стеклянные, выполненные из дорогого камня и, конечно, плюшевые лукаво смотрят на меня своими черными глазками-пуговками. Обычно я им улыбаюсь и подмигиваю, но сейчас этого делать не хочется, и мне кажется, что лисы скорбят, поддерживая меня.

Возвращаться не хочется, но я беру себя в руки и медленно иду обратно на первый этаж. Осматриваю кресла и диваны, обтянутые белоснежной кожей, с тревогой смотрю по сторонам. Обхожу диван и с облегчением вздыхаю, увидев лежащую на полу пропажу. Поднимаю игрушку, но тут силы покидают меня, ноги становятся слабыми. Стискиваю в руках лиса и опускаюсь на теплый пол, прижимая к лицу рыжее создание. Из груди рвется отчаянный крик, но я его быстро глушу: из головы совсем вылетело, что в доме гости. Гнусавый беспокойный голос Баркача обдает колкими мурашками холода. Мои острые ноготки со всей силы вонзаются в ворсистый мех игрушки.

— Да перерыл я уже все шкафы! Нужного документа нигде нет. Сейчас мои ребята сейфами занимаются. Обижаешь, Ефимыч, сделают все в лучшем виде… Спать ее отправил… Да… Нам бы завещание найти, да успеть переделать его до прибытия Зимина. Уже его дружки крутились вокруг, но пока серьезных мер не предпринимали… Ничего, и у нас в ФСБ свои люди есть… Все, давай, Ефимыч, пойду кофе себе заварю.

Отключив телефон, Баркач поворачивается и встречается с моим холодным взглядом, полным презрения. Крик ненависти вырывается из груди, в одно мгновение я преодолеваю расстояние, разделяющее нас, и со всей силы ударяю ногой его в живот.

Баркач теряет равновесие, и по дому разносится громкий шум от падения грузного тела. Сажусь на него верхом и начинаю стучать кулаками по его безобразному жирному лицу.

— Сволочь, иуда, убийца…

Один из охранников хватает меня за волосы и оттаскивают подальше от своего босса. Я пытаюсь вырваться, превозмогая боль, хватаюсь за его руки и ударяю ногами его лицо.

Громила разжимает руки и отпускает мои волосы. Хватаясь за нос, кричит гнусаво:

— Ах ты, тварь! Сучка! Ну ты у меня за это получишь!

Боль пронзает голову, и тьма мгновенно затягивает меня в свои владения.

Прихожу в себя медленно. Голова раскалывается от боли. Выходит, второй охранник пришел на помощь своему товарищу и хорошо меня приложил. От ощущения едва заметной прохлады, касающейся тела, мгновенно забываю о головной боли. Дергаю рукой, пытаясь прикрыть свою наготу, но тонкие веревки впиваются в мои запястья. Проклинаю тот день, когда решила заказать себе железную кровать с изголовьем спинок в стиле неоклассика, с декоративными розетками в центре окружностей. Рефлекторно пытаюсь сдвинуть ноги, но попытка заканчивается лишь тем, что я привлекаю к себе внимание.

— Очнулась, сучка!

— Эдик, не кипятись. А то, что девчонка тебя уделала, будет тебе уроком на будущее. Будешь помнить, что даже вот такие стройные девушки могут дать отпор.

Мысль о том, что я лежу голой перед тремя мужчинами, обжигает разум. Сердце начинает свой разбег от осознания, что сейчас произойдет. Резко размыкаю ресницы и туго сглатываю подступивший к горлу комок.

Баркач, расстегивая золотые запонки на рукавах рубашки, смотрит безразличным взглядом.

— Вот скажи, кто тебе спать не давал? А ты красивая… — Трогая пальцами свои разбитые губы, он, прищурившись, осматривает меня с ног до головы. Задерживает взгляд на моем междуножье; в карих глазах давно пылает похоть. — Обожаю рыженьких и молоденьких, а особенно девственниц. Уж как они до последнего борются за свою честь: скулят, брыкаются, изворачиваются, а потом сразу послушными становятся. Не понимаю, чего сопротивляются? Какая разница, кто их первым протыкать будет? Артем, можете попользоваться ею после меня. На иглу посадите — она за дозу сама к вам прибегать будет.

— А Зимин?

— Зимин… — Баркач выпятил свои дряблые пухлые губы. — Вот незадача с этим дядей Федей. Тогда вколите ей по полной. Да не забудьте камеры слежения подчистить.

Сев на кровать, Серафимович вытянул ногу. Один из охранников быстро подскочил к нему, снял один ботинок и носок — затем вторую пару. Встав, Баркач расстегнул ширинку и скинул штаны, за ними кое-как снял семейные шорты.

Мое дыхание участилось. Чувствую, как часто и надрывно стучит мое сердце. В очередной попытке избавиться от пут дергаю руками и ногами. Хочется отползти подальше от голой тонны жира; к горлу подкатывает тошнота. Не таким я представляла своего первого мужчину. Кусаю губы от вида его обвисших сисек и огромного живота, практически полностью закрывающего его торчащий член.

Баркач едва переставляет свои толстые ноги, подходит к краю кровати, залезает на нее и устраивается у меня между ног.

— Чего так смотришь? Знаю, что не аполлон, но ведь должен вас кто-то трахать. Так почему мне не быть первым? Вика, я ведь у тебя буду первым?

Я набираю побольше слюны в рот и плюю в его толстую, оплывшую жиром рожу. Сразу подбегает один из охранников, с силой отпечатывает ладонь на моем лице. Моя голова дергается от сильнейшей боли, слезы мгновенно скатываются по вискам.

— Артем, ну зачем ты так жестоко с девушкой? Поласковей надо.

От прикосновения к телу грузных влажных рук вздрагиваю, прекращая плакать. Меня передергивает, когда громадная ладонь накрывает мою грудь, и пальцы уверенно сжимают до боли мой маленький розовый сосок. Облегченно вздыхаю, когда он прекращает пытку. Скорее всего, решив, что его ласк предостаточно, Баркач наваливается на меня и пытается попасть между моих ног, но у него ничего не получается.

— Ноги ей развяжите, согните в коленях и держите покрепче, чтобы не вырвалась.

Пока два амбала развязывают веревки, я всеми силами ищу огонь внутри себя, зову его. Пытаюсь дотянуться до него всеми фибрами души, но все тщетно. Когда чувствую, что практически свободна, делаю попытку брыкнуться, но мои ноги тут же умело скручивают, удерживая захватом.

— Чего ты брыкаешься? — нависнув надо мной, произносит Баркач и рывком входит в меня.

Я давлю в себе крик боли — получается не очень.

— Ох, какая ты узенькая, — тяжело дыша, закатив от наслаждения глаза, произносит он.

Я тоже со всей силы сжимаю глаза и от внутренней боли прикусываю до крови щеки, не замечая собственных слез.

— Все… Обмякла малая. Можете ей руки развязать. Нервируют меня веревки.

Свобода рук не приносит мне облегчения. Внутри громадная яма, пустота, и я падаю в нее, тону в ее черноте. По моим маленьким, тонким, видевшим не одну операцию, пальчикам проходит волна колких иголок: постепенно возвращаются кровообращение и долгожданное тепло. Оно приносит усладу в мою изуродованную душу.

Открыв глаза, вижу, как из-под жидких пшеничных волос Баркача, стекают капельки пота. Они продолжают течь тонкими ручейками по его виску и лицу и, глухо падая, ударяются об меня. От этого отвратительного ощущения в очередной раз хочется вырваться, но я понимаю, что это уже бесполезно, и едва сдерживаю рвотный спазм. Почему? Сама не понимаю. Может, было бы лучше показать этой мрази, как меня мутит от него? Как противен его соленый пот? Как меня колотит от брезгливости из-за одних лишь прикосновений его дряблого тела и колышущихся слоев жира?

Еще немного уговариваю себя, стараясь не думать о том, как болит у меня в промежности. От последнего болезненного толчка в меня я не выдерживаю и вскрикиваю, но тут же прикусываю губы. Мне кажется, что на них уже нет живого места: они все кровоточат. Сладко-соленный вкус собственной крови заполнил весь рот, и я чуть не давлюсь ею.

Если в первые минуты, когда на меня навалилась эта тонна жира, мне хотелось отомстить, когда все это закончится, то сейчас я хочу другого. Я хочу сейчас, сию же минуту, убить это ничтожество, которое все это время притворялось другом отца. За смерть отца, за таких же девчушек, как я, которым он искалечил жизнь. Хочу кричать и требовать от этого погрязшего в обмане, лжи и насилии мире только одного — дайте мне убить эту мразь! Это отродье в образе человека!

Его старческие морщины исказились от сладостных судорог. У меня больше не остается сил. Я говорю себе: «Готова!», и вонзаю свои горевшие огнем пальцы с тонкими ноготками в его помутневшие от оргазма зрачки. Вгоняю и продолжаю свое медленное погружение в глазницу, обхватив ногами жирное тело. Удерживаю его, хотя это очень трудно. Терплю и продолжаю делать задуманное с одной лишь мыслью: «Убить».

Считаю мгновения до своего воспламенения. Потому что огонь не только в моих руках, он давно внутри меня — бушует, рвется на свободу, поедает последнее, что от меня осталось. В человеческом теле есть резервы на самоуничтожение, и, если этого сильно захотеть, то это случится.

И я кричу, продолжая держать в крепком захвате жирную морду. Кричу изо всех сил, не замечая того, как вспыхивает под моим телом простыня, а за ней матрас. Как охранники пытаются оттащить от меня своего босса, но огонь, словно голодный зверь, бросается на них и с жадностью пожирает их исковерканные от боли лица. Им больно, а мне уже нет! Я купаюсь в языках пламени! Я рада им! Я отдаю себя полностью огню, лишь бы уничтожить эту тварь, чтобы он уже никогда и никому не причинил того, что причинил мне.

И пламя, словно слышит мой зов. Оно с ревом бросается на обрюзгшее мужское тело. До сознания слабо доносятся предсмертные крики, а в нос ударяет запах пластмассы, жареного мяса и жира. Он отвратителен, но этот предсмертный крик агонии убийц и насильников стекается бальзамом по моей душе. Она, пожалуй, все, что от меня останется.

«У меня получилось… У меня получилось…» — шепчу я объятыми пламенем губами и вздыхаю в последний раз.

«Справедливость на свете есть!» — кричу и встаю, с наслаждением смотря на скрюченные горящие тела моих уже мертвых насильников.

С тоской наблюдаю за тем, как огонь с жадностью пожирает моих лисят, уничтожая последние радостные воспоминания, связывающие меня с этим миром. Пламя сжирает дверь и с воем вырывается на свободу. Подхватывает своими длинными огненными языками все, что попадается ему на пути.

Огонь хохочет, буйствует, с неистовством бросается на обои в коридоре, с диким воем устремляется вперед. Я провожаю его печальным взглядом. Чувствуя легкость и свободу, проскальзываю сквозь стены и замираю ненадолго, увидев наш с отцом дом, объятый пламенем. С безразличием смотрю, как безжалостно исчезают в огне воспоминания о нашем крошечном мире.

Но в этом мире был еще один человек. Безошибочно нахожу его среди мчащегося потока машин. Нити любви, боли и переживания пронизывают пространство, стремясь ко мне. Этот клубок спектра окутывает меня и притягивает к нему. Моя бестелесная оболочка опускается на пустующее сиденье рядом с водителем. Я с грустью смотрю на него и безмолвно шепчу: «Дядя Федя, не надо спешить».

Он словно слышит меня; его черные дугообразные брови сдвигаются вместе. Крепкие мужские руки сильнее сжимают руль, выруливая на обочину, нога до упора вжимает педаль тормоза. Взгляд серых глаз блуждает по пространству перед ним, крылья носа широко раздуваются.

— Лисенок, — произносит он и затихает, не дыша, не веря в то, что сейчас чувствует.

— Это я, — не размыкая губ, шепчу ему, глажу черные с проседью волосы.

— Лисен-о-ок, — рычит он. Сжимая руль до белизны костяшек, опускает на него голову, и его широкие мужские плечи заходятся в рыдании.

— Не надо, — вновь шепчу я. — Я отомстила и за отца, и за себя. Вступите в наследство, создайте фонд для детей. Можете назвать его «Лисенок».

— ВИ-КА-А-А-А! — срывается он на крик. Ударяет со всей силы кулаком по двери, пытаясь заглушить внутреннюю боль. — Что же ты наделала? — плача, шепчет он.

Я прикасаюсь своими бесчувственными губами к его мокрой щеке.

— Прощай, дядя Федя.

Обнимаю его в последний раз и взлетаю, боясь оглянуться, чтобы не видеть дикую нечеловеческую боль в глазах любимого человека.

Мне легко и свободно, я продолжаю свой полет. Вокруг мелькают незнакомые лица. Мама и отец с тоской смотрят на меня. Я, улыбаясь, стремлюсь к ним, но меня подхватывают невидимые нити и уносят в просторы вселенной. Душа трепещет от счастья и свободы, и я кружусь, смеясь, и кричу этому мирозданию: «Я могу летать! Я свободна! Я…»

Улыбка быстро сходит с моего лица. Прислушиваюсь к жалобному, пропитанному нотками скорби голосу, устремляюсь к нему. Мимо меня пролетают метеориты, мелькают одна за другой планеты, но я ни на что не обращаю внимание: я полностью сосредоточена только на источнике зова.

Огромная огненная птица появляется из ниоткуда. С криком радости она врезается в меня и заключает в кокон своих больших огненных крыльев. Я кричу, корчусь от боли из-за огня, который окутывает мою душу, и понимаю, что стремительно падаю. Пропала радость от свободы и эйфория. Вместо рук — тяжелые крылья с огненно-красными перьями. Я пытаюсь их расправить, но мне не хватает сил. Стараюсь ими взмахнуть, но они такие огромные и непослушные… И я продолжаю свое падение.

Все ближе становится планета размерами намного больше, чем Земля — но они так похожи. Яркие лучи солнца слепят глаза, скользят по мне своим пламенем. И я отчетливо понимаю, что вновь сгораю. Успеваю бросить последний взгляд, полный сожаления, на свое покрытое пламенем крыло, которое осыпается пеплом. А вслед за ним осыпаюсь и я…

«Меня больше нет в этом мире. Пусть и так, — твержу я себе. — Главное, возмездие за злодеяния свершилось».