Неистовый Роланд. Песни I–XXV

1 Удачливы

Были витязи прежних лет,

Что в раздольях, в темных пещерах, в дремучих

Дебрях, в логовах змей, медведей, львов

Сыскивали то, что нынче не во всяком

Сыщет дворце разборчивый знаток —

Дам во цвете их юности,

Достойных величаться красавицами.

2 Я уже сказал, как и Роланд

Сыскал в пещере красавицу

И спросил, кто туда ее завел;

А теперь скажу, как в ответ ему,

Прерываясь многими рыданиями,

Голосом сладостным и кротким,

Как умела, коротко

Поведала она свои невзгоды.

3 «Знаю, — сказала, — добрый рыцарь,

За речь мою будет мне расплата,

Потому что не замедлит вот эта

Обо всем донести заточившему меня.

Но я тебе раскрою всю правду —

Пусть себе на погибель! —

Ибо единая мне осталась жданная радость —

Смертный день.

4 Я — Изабелла. Была я дочерью[223]

Галисийского злосчастного короля.

Говорю: была, потому что ныне

Я — дочь горя, скорби и тоски.

А виной тому — бог Любви,

Лишь его коварством я и стражду, —

Поначалу он нежен и приветен,

Но таит измену и обман.

5 В счастливой росла я доле —

Юность, знатность, прелесть, богатство, честь, —

А теперь убога, скудна, несчастна;

Если есть удел и горше, то он — мой.

Но сперва узнай, от какого корня

Эти бедствия, вставшие на меня, —

Помощи от тебя не чаю,

Но и жалость твоя мне немалый дар.

6 Мой отец в Байонне праздновал праздник,[224]

Было это двенадцать месяцев назад.

Собирались к славному турниру

В нашу землю храбрецы из всех земель.

Но меж ними (Любовь ли мне то открыла,

Или доблесть являет себя сама)

Лишь один пришелся по моей хвале —

Князь Зербин, сын короля шотландского.

7 Как увидела я в бранной потехе

Чудо его рыцарственности, —

Обняла меня любовь, и не чаявши,

Стала я себе сама не своя.,

На беду меня ведет та любовь^

Но сладко думать,

Что вложила я душу

В знатнейшее и лучшее, Что видывал сйет.

8 Красотою и доблестью

Был Зербин отличен меж всех ристателей.

Зрима была его любовь и вероимна,

И не меньше пламенна, как моя.

Обоюдному тому пламени

Отыскался меж нами и посредник,

Когда были мы наружно в разлуке,

Но навек неразлучимы душой.

9 По скончании празднования

Воротился мой Зербин в свою Шотландию.

Если ведома вам любовь, то ведома

И тоска моя о нем как ночью, так днем;

И не меньшее, знала я,

Опаляло пламя душу и в Зербине.

Не было преград его желанью —

Только и искал он, как быть ему со мной.

10 А как были мы разной веры,

Он — Христовой, я — Магометовой,

И не мог он просить меня у отца моего,

То и порешил меня взять увозом.

Был в моем щедром отеческом краю

Между морем и зелеными нивами

Сад на берегу,

Озиравший круг холмов и большое море.

11 Здесь он и задумал[225]

Связать то, что возбраняла нам вера,

И довел до меня, каким порядком

Положить начало нашему счастью.

Здесь при Святой Марте укрыл он

С верными воинами тайную ладью

Под началом Одорика Бискайского,

Славного бойца на суше и на море.

12 Сам он быть не мог,

Потому что дряхлый его отец

Побудил его на помощь королю Франции,

И поставил он Одорика вместо себя,

Почитая его меж вернейших своих друзей

Самым верным и самым другом.

Так бы оно и стало,

Будь дружба всегда ответом на добро.

13 В условленный срок для похищения

Привел Одорик оружную ладью,

И настал тот желанный день,

Когда вышла я в сад, чтоб быть застигнутой.

В ночь пред тем

С храбрецами, привычными к мечу и к веслу,

Всплыл рекою Одорик до ближнего города

И прокрался тайно в мой сад.

14 Не успел народ всполошиться,

Как была уж я на смоленой ладье,

Слуги, безоружные, с голыми руками,

Иные бежали, иные пали,

Иные схвачены в тот же плен.

Так простилась я с родною землею —.

В несказанной радости

Вскоре насладиться милым моим Зербином.

15 Но едва мы миновали Монгию,[226]

Как ударил нам влево ветер с моря,

Помутивши воздух, вспенивши зыбь,

Взбив вал до небес;

А навстречу встает дыханье с суши

Все сильнее и крепче с каждым часом,

До того сильней и крепче,

Что невмочь перекидывать паруса.

16 Скручены паруса, повалены мачты,[227]

Сорваны снасти, — мало!

Видим мы: безудержно

Мчит корабль на скалы, что пред Роцеллой,

И не будь над нами божией милости,

Быть бы нам разбитым о берег:

Мы неслись в злом вихре быстрее,

Чем стрела с тетивы.

17 Видит бискаец беду,

Прибирает ненадежное средство:

Спускает челн,

Сходит сам и приказывает мне.

И еще сошли двое, — и сошли бы

Все, кабы допустили их первые;

Но те выставили мечи, обрубили канат,

И вот мы одни в открытом море.

18 Невредимыми вынесло на берег

Нас, которые были в том челне,

А прочие сгинули на проломленной ладье

В хищном море со всем, что с ними было.

И простерла я благодарящие руки

К вечной Благости, к бесконечной Любви,

Из ярости моря

Вызволившей меня увидеть Зербина.

19 Были у меня в ладье и платья

И каменья, и чего только не было,

Но в чаянье о Зербине

Мне не жалко их было в пучинной пасти.

Не было, где мы вышли,

Ни тропинки топтанной, ни приюта,

А крутая гора, и ей бичуют

Ветры — хвойный лоб, и море — взножье.

20 Здесь-то

Беспощадный тиран Любовь,

Вечно вероломный, вечно

Мнущий в выворот каждый добрый умысел,

Обернул коварно и безжалостно

Благо — в зло, и утеху мою — в скорбь, —

Ибо тот, кому вверил Зербин себя и меня,

Вспылал страстью, и угасла верность:

21 Меж морских ли еще трудов

Возжелал он, но не решился выказать,

На пустынном ли берегу

Взыграла его досужая охота, —

Но не медля ни часа,

Захотел он утолить свою жадность,

А сперва для того почел он надобным

Из двух плывших с нами удалить одного.

22 Это был шотландец, именем Альмоний,

Верностью Зербину отменней всех;

«Вот совершенный воин!» —

Молвил князь, вручая его Одорику.

Одорик сказал Альмонию: срам,

Если я вступлю в Роцеллу пешею;

И просил, чтобы он пошел вперед

И привел мне хоть какую лошадь.

23 Ничего не заподозрив,

Тотчас Альмоний пустился в путь

К городу, который был за лесом

И от моря милях в шести.

А второму спутнику

Одорик сам открыл свой черный умысел —

То ли думав в нем найти пособника,

То ли просто не сумев его услать.

24 Звали того Кореб,

Родом он был из Бильбао,

С детских лет

Взрос он в Одориковом доме,

И отважился изменник

Поделиться с ним злодейскою думою,

Полагая, что и тот

Чести предпочтет угоду другу.

25 Но был Кореб рыцарствен и вежествен,

Слушал и негодовал:

Крикнув он Одорику «Изменник!»,

Словом и делом встал на взмышленное зло.

Гнев вскипел великий в обоих,

Явили его нагие клинки;

А я, взвидев сталь,

В перепуге бросилась в чащу леса.

26 Одорик был воин из воинов —

В несколько он взмахов

Бросил наземь Кореба замертво

И помчался по моим пятам.

Мнится мне, сама страсть

Настигающие дала ему крылья,

И внушила ему мольбы и пени,

Чтоб смягчилась я его полюбить.

27 Тщетно!

Я решилась умереть, чем уступить.

Все пени, все мольбы, все угрозы

Испытавши понапрасну, он ринулся

Напролом силой, —

И без пользы было мне поминать

О Зербиновой на него надежде

И как я сама ему доверилась.

28 Видя, что просьбы мои впустую,

Помощи — ниоткуда,

А Одорик все жаднее и грубее,

Как изголодавшийся медведь, —

Билась я руками и ногами,

Защищалась кусом и царапаньем,

Рвала бороду, полосовала щеки

И кричала криками до небес.

29 Случай ли,

Крики ли мои, слышные за версту,

Обычай ли был, чтоб сбегаться к берегу,

Когда ломится и тонет у берега корабль, —

Но тут вижу я на горе толпище,

И спускается оно к морю и к нам,

И бискаец, его заметя,

Бросил натиск и ударился в бег.

30 От злодея толпа была мне выручкою,

Но по слову пословицы

Из огня я попала в полымя.

Благо, сударь,

Что ни я не дошла до такой беды,

Ни они до такого злонамеренья,

Чтобы сделать надо мною насилье;

Но и то не с добра и не к лучшему,

31 Ибо если оставлено мне девичество —

То лишь с тем, чтоб дороже меня продать.

Восемь месяцев прошло, пошел девятый,

Как я заживо здесь погребена,

И уже ни мой Зербин не спасет меня,

Потому что слышала я и то,

Что нашелся на меня торговец,

Чтоб свезти меня для султана в Левант.»

32 Так рассказывала нежная девица,

Вздохами и стонами

Разрывая ангельскую свою речь,

Так что тронулись бы змеи и тигры,

Оживляла ли она угасшую боль,

Живую ли унимала муку, —

Но вдруг вваливаются в пещеру

Двадцать ратных, кто с пикою, а кто с саблею,

33 Впереди — один, с беспощадным лицом,

Черный глаз смотрит зло и косо,

А другого глаза нет — его выхлестнул удар,

Пересекший ему и нос и челюсть.

Видит он, что в пещере

Сидит перед девицею рыцарь,

И оборотясь к своим, восклицает:

«Ну! силок не ставлен, а птичка в сетке!»

34 И к графу: «Редкое дело!

Подходящий ты малый и пришел в самый раз:

Сам ли догадавшись,

Узнавши ли от кого,

Что давно я хотел такие доспехи

И такой отменный черный плащ!

Впрямь ты впору

По самой той моей надобе!»

35 Быстро вскочив, мрачно усмехнувшись,[228]

Говорит негодяю граф:

«Что ж, продам я тебе оружие,

Только хватит ли у купца на расчет?»

Разом к очагу,

Вырвал головню, всю в огне и дыме,

И сотряс, и размахнулся, и мерзавца

В самое уметил переносье.

36 Вспыхнули брови справа и слева,[229]

А слева даже и хуже —

Выжглось

Последнее, чем он видел белый свет;

Но таков удар, что мало и этого,

И ослепшая душа

Летит туда, где ее с подобными

Надзирает Хирон в кипящей крови.

37 Был в пещере широкий стол,

Толщиной в две пяди, о четырех углах,

На толстом столбе, кое-как обтесанном, —

За ним сиживал злодей и весь его люд.

Не натуживаясь,

Как гибкий испанец с легким копьем,

Ухватил Роланд и швырнул громадину

Туда, где теснился оружный сброд.

38 Кому грудь, кому живот, кому голову,

Кому ноги раздавило, кому руки, —

Одни мертвые, другие калеки,

А кто легче отделался, тот в бег со всех ног.

Так тяжкий камень,

Рухнувши на змеиный выводок,

Выползший понежиться под вешнее солнышко,

Дробит вдребезги головы, давит ребра и хребты,

39 Расточает неисчетные бедствия —

Кто мертв, кто кургуз,

Кто не в силах двинуться

И беспомощным туловом клубится в узлы,

А кому повезло,

Тот скользит в траве за межу и далее.

Вот каков был удар —

И не диво, потому что Роландов.

40 Немногие уцелели — [230]

По Турпинову счету, ровно семеро;

Все стремглав врассыпную —

Но витязь уже у выхода,

Берет их заживо,

Вяжет им руки за спину

Годной веревкою,

Отыскавшейся в том лесном дому,

41 Выволакивает из грота

Под тенистую старую рябину,

Рубит клинком ей ветки

И развешивает пленных в снедь воронам —

Ни цепи ему, ни крючьев,

Чтоб избавить мир от этой скверны:

На сучья он, как на крючья,

Поддевал разбойников под челюсть.

42 А старуха, разбойничья наперсница,

Взвидевши, каков их конец,

Рвет, рыдая, серые космы

И бегом в бездорожную трущобу;

По крутым и кривым извилинам

Тяжким шагом, в долгом страхе

Выбралась к реке, — а навстречу ей рыцарь,

Но какой — об этом потом.

43 А сначала скажу о той, которая

Молит паладина: «Не оставь!»,

Просится за ним куда угодно,

И учтиво утешает ее Роланд.

Вот наутро, едва явилась

Белая Аврора под алым покрывалом

В венке из роз на небесном пути, —

Выехал паладин, и с ним Изабелла.

44 Ехали они много дней,

Ничего не встретив, достойного памяти,

Как вдруг на большой дороге

Видят рыцаря, уводимого в плен,

Но какого — об этом после,

Потому что мне нужнее, а вам милее

Повесть о дочери Амона,

Мной оставленной средь любовных невзгод.

45 В тщетном красавица желанье

О возврате ее милого Руджьера

Стояла в своем Марселе,

Всякий день выходя на сарацинов,

Раскатившихся по холмам и нивам

Грабить край и до Роны и до Альпов;

Храбрый ратник она и мудрый вождь,

И отменно служит обе службы.

46 А уже немало

Времени прошло с той поры,

Как вернуться бы к ней ее Руджьеру,

А его вовсе нет.

Она в страхе о тысяче несчастий,

Она плачет одиноко, — и вдруг

Предстает ей та, чьим кольцом

Исцелилось сердце, раненное Альциной.

47 Видя Брадаманта, что волшебница,

Столько странствовав, воротилась одна, —

Побледнела, помертвела,

Подкосились задрожавшие ноги;

Но с доброй фея улыбкою

К ней подходит, отвевая страх

И вселяя бодрость

Ясным взором благого вестника.

48 «Не печалься, — говорит, — о Руджьере,

Он жив, он здрав, он верен любви,

Но он узник

В узах вечного твоего врага.

Если хочешь его добыть —

Скорей в седло и за мной,

И я открою,

Как вернуть тебе Руджьера на волю».

49 И она поведала

Атлантовы колдовские ковы,

Как прекрасный Брадамантин лик

Он явил в плену у злого великана

И завлек им Руджьера в зачарованный

Тот дворец, а потом исчез,

И как тою же уловкою

Держит дам и рыцарей в тех стенах:

50 Каждому чародей

Мечет в очи то, что всех дороже, —

Даму, друга, оруженосца, спутника:

Ведь желанье желанью рознь.

Ведь они и рыщут по дворцу,

Трудов много, а плодов мало,

Но такая в них надежда и жажда

Отыскать свое, что им не уйти.

51 «Как придешь ты, — молвила Мелисса, —

К этим заповедным покоям,

Там увидишь, ждет тебя чародей,

А всём видом он будет, как Руджьер,

И тебе он явит злым наваждением,

Будто чья-то теснит его сила,

Чтобы ты к нему бросилась на помощь

И со всеми оказалась в плену.

52 Вот затем, чтобы ты не поддалась

На обман, в который впали столь многие,

То и знай, что ежели увидишь

Лик Руджьера, взывающий о помощи,

Ты не верь, а шагни вперед

И презренную вырви жизнь из видимого!

Не Руджьер умрет,

А злодей, от которого ты бедствуешь.

53 Знаю: трудно

Умертвить того, кто как Руджьер;

Но не верь глазам: это чары

Ослепят их на то, что пред тобой.

Скрепись же,

Не меняйся умом, как вступишь в лес:

Коль оставишь волхва в живых —

Не видать тебе твоего Руджьера».

54 Доблестная красавица,

Взявшись с духом умертвить кознодея,

Вмиг к мечу и латам и вслед

За Мелиссой, которой верит.

И Мелисса по нивам и дубравам

Немеренными спешит с нею перегонами,

А докучный путь

Скрашивает доброю беседою

55 И всего охотней

Повторяет ей вновь и вновь,

Какие от нее и Руджьера

Великие взойдут князья-полубоги.

Словно все ей были открыты

Таинства небожителей,

Предрекала Мелисса

Грядущее многих поколений.

56 «Хранительница моя и водительница, —

Говорит волшебнице героиня, —

Вот уж много лет, как ты мне явила

Стольких дивных мужей от моей поросли;

Ободри меня и о дамах,

Будет ли которой от моего корня

Место в красоте и в достоинстве?»

А провидица ей учтиво в ответ:

57 «Встанут от тебя целомудрые дамы,

Матери государей и больших королей,

Опоры и возродительницы

Славных домов и сильных владычеств,

В покрывалах своих не меньше достойные

Высочайших хвал, чем в оружии мужи,

Благочестием, веледушием, разумением

И воздержностью несравценно великой.

58 Поведать о каждой,[231]

Кто снищет славу для рода твоего,

Мне невмочь, потому что ни единой

Я не вижу в нем доступной умолчанию;

Разве вырвать двух и трех из тысячи,

Чтоб у речи был конец?

Для чего промолчала ты у Мерлина?

Там бы ты их увидела воочию.

59 Выйдет из твоего рода[232]

Та подруга благородных искусств,

О которой не сказать, что в ней лучше,

Светлая ли краса, мудрая ли скромность:

Это Изабелла, благодарная душой,

Ее светом просияет дневно и нощно

Край над Минцием, которому имя

По вещей Манто, чьему сыну имя Окн.

60 Здесь в блистательном станет она споре[233]

С достославным своим супругом:

Кто выше чтит добродетель,

Кто шире раскрыл душу для вежества?

Если скажет он, как при Таро и Форново

Шел на галлов для вольности Италии,

То она отзовется: Пенелопа славою

Не уступит Улиссу, потому что чиста. —

61 Много в малом сказано мной похвал,[234]

Но гораздо более не сказано

Из того, что открыл в те дни

Мне Мерлин из полого камня;

А направь я парус в это море —

Плыть бы мне далее, чем Тифию!

Что даруют Людям бог и добродетель, —

Все в ней будет лучшее.

62 Будет ей сестрой Беатриса,[235]

Именем блаженная и блаженная сутью,

Ибо не только всею жизнью

Прикоснется к пределу счастья,

Но взведет к нему и супруга,

Единого меж имущими князьями,

А когда она покинет мир —

Рухнет вдовый в разверзнутые невзгоды:

63 Сфорца, Мор, змеиный стяг Висконти[236]

Будут при ней грозою света

От скифских снегов до Красных зыбей,

От Инда до Столпов твоего Моря,

А без нее —

Впадет в рабство инсубрийское царство

К великой беде для всей Италии, —

И что было умом, то станет случаем.

64 Будут у нее и соименницы,[237]

Но родятся раньше на много лет,

И одна осенит святые кудри

Многоплодным венцом Паннонии,

А другая, отрекшись от земного,

В авзонийском крае

Причтется к божественному лику

И почтется обетами и ладаном.

65 Умолчу о прочих,[238]

Ибо слишком долог был бы перечень,

Хоть и каждая достойна

Светлой песни геройственной трубы.

Все, о ком мой помысел, —

Будь то Бланка, Лукреция, Констанция, —

Воцарятся в лучших италийских домах

Матерями и возродительницами.

66 Истинно, пред всеми твой род

Знатен будет славными женами —

И о дочерях говорю

И о честно повенчанных супругах.

Чтобы знать тебе и о том,

Что поведал о них Мерлин

Не затем ли, чтоб тебе я переведала, —

Рада я молвить о них слово.

67 Первою назову я Рикарду,[239]

Доблести пример и добродетели,

С юности вдову —

Такова немилость судьбины к лучшим.

Сыновей своих, обездоленных царством,

Увидит она в стране изгнанья,

Юных, в недружеской власти, —

Но страданью будет щедрое возмездие.

68 И не умолчу о королеве[240]

Славного арагонского корня,

Кому равной ни в мудрости, йи в тихости

Не бывало в хвалах римлян и греков.

Пред всеми вз любил а ее судьба:

Божиею милостью

Изберется она родить прекрасных

Альфонса, Ипполита, Изабеллу;

69 Имя ей Леонора,[241]

Лучшему привою на твоем стволе.

Но найду ль слова

О второй ее невестке и преемнице?

Это Лукреция из рода Борджий,

Чья краса, добродетель, честь и счастье

День ото дня взрастут,

Словно юный побег на плодной почве.

70 Олово пред серебром, медь пред золотом,[242]

Полевой пред розою мак,

Бледная ива пред зеленым лавром,

Пред бесценным самоцветом крашеный страз —

Такова будет всякая

Перед тою, кого славлю до рождения

За великий ум, за единственную красу

И за все достохвальные превосходства.

71 А меж теми достохвальностями,[243]

Что почтутся в ней и вживе и вмертве,

Высшее —

Царский нрав, от нее дарованный

Геркулесу и иным ее сынам:

В нем исток несчетных наград,

Ниспадущих на их латы и мантии —

В свежем сосуде всякий долог аромат.

72 Не смолчу я и о ее невестке,[244]

О той французской Ренате,

Отец которой — двенадцатый Людовик,

Мать которой — краса Бретани:

Все лучшее во всех женщинах

Всех времен, пока движутся светила,

Огонь жжет, вода холодит, —

В той Ренате сведется воедино.

73 Но поведывать о саксонской Альде,[245]

О графине Челанской,

О Бланке Марии Каталонской,

О дочери сицилийского короля,

О красавице Липпе из Болоньи

Мне невмочь:

Начни я им подменную славу —

И безбрежно будет море моей ладье».

74 Перебравши в своей привольной повести

Столько порослей от грядущего ствола,

Вновь и вновь Мелисса повторила,

Как попал Руджьер в волшебный дворец,

И умолкла —

Ибо близились чародейские места,

И она не хотела далее,

Чтоб не взвидеться злобному волхву.

75 В тысячный раз

Повторивши героине свой наказ,

Исчезает волшебница, — и вот,

В малой миле по прямой тропе

Видит всадница милый облик Руджьера,

А над ним двух свирепых великанов,

И они его теснят,

И уже он на волос от погибели.

76 Как увидела воительница, что в беде

Тот, кто всеми чертами — ее милый,

Вмиг забыты благие помыслы,

Вмиг доверье обернулось тревогой:

Вдруг есть внезапная тайная причина,

Что Мелисса невзлюбила Руджьера

И в неведомом коварстве

Хочет ему смерти от возлюбленных рук?

77 Думает: «Не это ли мой Руджьер —

Вечно в сердце, а ныне пред очами?

Мне ли его не увидеть, не узнать?

А не мне, так кому же?

Отчего мне верить

Не своим глазам, а чужим словам,

Если мое сердце и без взгляда

Знает, он вдали или здесь?»

78 Думает и слышит:

Голос ее Руджьера зовет на помощь;

И видит:

Витязь шпорит коня, отпустив узду,

А великан с великаном

По пятам за ним в яростной погоне.

Дева вскачь и вслед по всем путям,

А пути — к очарованным хоромам.

79 И едва она на порог,

Как сомкнулось над ней общее наваждение:

Ищет она друга

И внутри, и вокруг, впрямь, вкривь, вверх, вниз,

Дневно, нощно, —

Таково над нею чародеянье,

Что видит Руджьера, говорит с Руджьером,

А друг друга им не узнать.

80 Но оставим ее, и не печальтесь,

Что она в колдовском плену:

Будет срок, и я их вызволю,

И ее, и ее Руджьера.

Но от смены яств живее вкус —

Так и мой рассказ,

Чем он тут и там разнообразнее,

Тем верней не наскучит слуху.

81 Тку я большую ткань,[246]

Много в ней мне надобно нитей.

Будьте же благосклонны услышать,

Как мавры,

Встав из станов, предстали всеоружно

Королю Аграманту, на страх золотым лилиям

Окликнувшему к великому смотру

Весь свой люд, чтобы его перечесть:

82 Недочет был и в конных и в пеших,

И немалый;

Недочет в вождях, и в самых лучших —

Испанских, ливийских, эфиопских;

В безначальном разброде

Были полчища и целые племена;

Вот затем и свелись полки на смотр,

Чтобы в каждом стал и вождь и порядок.

83 А на смену павшим

В сечах и жарких поединках

Новый набор учинили короли,

Один в Африке, а другой в Испании,

Поверстали пришлых по полкам

Под начало новым начальникам, —

Но и смотр и чин

Отложу я, господин мой, до новой песни.