Немецкая Ганза в России

Глава 8. Попытки восстановления двора Святого Петра Василий III и Максимилиан I

Василий III Иванович продолжил дело своего отца, в первую очередь его политику по внутреннему укреплению державы и расширению ее пределов за счет слабых соседей. Он использовал те же средства: уговоры и подкуп, хитрость и коварство. Василий III испытывал некоторые симпатии к немцам, о чем свидетельствует тот факт, что он во множестве пригласил их к своему двору. Его поддерживал в этом Михаил Глинский, литовский князь татарского происхождения, который провел молодость при императорском дворе в Германии, принимал участие в кампаниях Альбрехта Саксонского во Фрисландии и сопровождал Максимилиана в итальянском походе. Глинский был весьма образованным человеком по меркам того времени, любил общаться с немцами, постоянно присутствовавшими в его окружении, и пробудил интерес к немецким обычаям у московского царя, к которому бежал вместе со всей своей родней из-за разногласий с польским королем Сигизмундом.

Как только император Максимилиан получил известие о вступлении на московский престол нового правителя, он 25 марта 1506 года отправил в Россию Юстуса Кантингера с письмом, в котором попросил Василия III отпустить на волю пленных рыцарей и прислушаться к пожеланиям ганзейских городов. Посланец императора прибыл в русскую столицу 5 октября и вскоре уже пустился в обратный путь. Новый царь ответил, что может отпустить рыцарей только после подписания окончательного мира; ганзейскую проблему он обошел молчанием.

В 1509 году срок перемирия между Россией и Ливонией истекал. В феврале в Москву отправилось посольство магистра с целью добиться продления договора. Царь перенаправил послов к своим наместникам в Новгороде и Пскове, с которыми уже 25 марта удалось согласовать мирный договор сроком на 14 лет. В документе насчитывалось 25 статей, значительная часть которых была посвящена восстановлению свободной торговли между Лифляндией, Новгородом и Псковом. Однако немецкие дворы не были упомянуты ни единым словом. После этого Василий III отпустил пленников; ему нужен был мир с Ливонией, поскольку он задумал воевать с Литвой. Царь отправил к императору Глинского с известием о том, что он готов возобновить некогда заключенный Иваном III союз с Максимилианом, гарантировавший московскому государю часть литовской территории.

Надежды императора на венгерский престол к тому моменту растаяли ввиду рождения законного наследника короны святого Стефана[49]. Максимилиан теперь стремился подчинить себе Венецианскую республику, препятствовавшую его поездке на коронацию в Рим. Поэтому предложение Василия III не вызвало у императора интереса, тем более что царь проигнорировал пожелание Максимилиана учесть интересы ганзейцев. Император указывал на большую выгоду, которую Россия извлекла из торговли с Ганзой, и прибавлял, что ганзейские города вновь откроют контору в Новгороде, если Любек получит обратно свои товары, конфискованные Иваном III по совету дурных людей. Царь ответил на это: «Пусть Любек и остальные 72 города обратятся с прошением к моим наместникам в Новгороде и Пскове; из дружеских чувств к тебе я разрешу торговать с немцами. Однако их товары конфискованы за их проступки и не могут быть возвращены, как о том уже писал тебе мой отец».

Жители Любека были проинформированы об этом послании. Не теряя времени, они в январе 1510 года снарядили в Новгород посольство от имени всего Ганзейского союза под руководством синдика Иоганна Роде. Однако у новгородского наместника их ждал холодный прием. Посольство оказалось вынуждено отправиться восвояси ни с чем. Максимилиан, возмущенный дурным обращением с посланниками, пустившимися в путь по его инициативе, 12 октября 1511 года написал резкое письмо царю. Император упрекал московского государя в том, что тот поступает вопреки их дружбе: «Если бы твой отец был жив, мы не сомневаемся, что он вернул бы купцам все товары, как и было обещано. Мы вновь взываем к твоему расположению и просим подумать о том, что в мирное время по совету злых людей, в котором нет вины твоего покойного отца, в твоей стране люди были без всякой вины схвачены и лишены своего имущества. Они соблюдали законы и никому не причинили вреда, никого не обманули. От брошенных в темницу купцов никто не слыхал злого слова, не удалось их уличить ни в каких преступлениях. Никто не свидетельствовал против них и не судил их. Если же наши люди были виновны, нужно было поступать с ними по законам». Далее император напоминал о своей дружбе с покойным отцом царя и выражал уверенность в том, что эта дружба продолжится и при его преемнике: «Мы хотим рассчитывать на то, что, как уже писали твоей милости, твоя милость в нашу честь и по нашей просьбе вернет товары нашим бедным и невинным людям, что будет заключен христианский мир по старому обычаю, что одни смогут приезжать к другим по воде и по суше и торговать с ними всяческими товарами, в первую очередь солью, которая есть дар Божий, и что обе страны в результате будут богаты и сыты». Император просил также о том, чтобы приезжающие с купцами подмастерья и ученики допускались в Россию, а вывоз любых русских товаров был разрешен. Максимилиан заверял, что полностью уверен в доброй воле царя, однако хотел письменных гарантий.

Впрочем, и после этой настоятельной просьбы положение ганзейских купцов в России не улучшилось. Более того, царь ввел против них новые ограничения, сославшись на ввоз немцами низкокачественного, плохо очищенного серебра. Только с наступлением благоприятной политической ситуации ганзейцам удалось вновь закрепиться в Новгороде.

В это время польский король Сигизмунд претендовал на некоторые владения Габсбургов, заявляя, что они являются наследством его матери, Елизаветы Австрийской. Он даже добавил их гербы на польскую королевскую печать. Максимилиан в ответ начал готовиться к войне с Польшей; предлогом должен был стать конфликт между Сигизмундом и Тевтонским орденом, великий магистр которого, Альбрехт Бранденбургский, отказывался принести польскому королю ленную клятву, закрепленную мирным договором в Торне в 1466 году.

Чтобы нанести полякам решающее поражение, Максимилиан планировал создать против них могущественную коалицию. Во имя свержения Сигизмунда в альянс должны были вступить магистр Тевтонского ордена, датский король, правители Саксонии и Бранденбурга, князь Валахии и московский государь. Василий III к тому моменту уже начал войну с поляками, но в связи с отсутствием хорошей артиллерии и началом эпидемии в русском войске вынужден был снять осаду Смоленска и отступить. Предложение императора царь принял с радостью. 11 августа 1513 года Максимилиан дал своему посланнику Георгу Шнитценпаумеру поручение пригласить Василия III к участию в коалиции, но при этом не уполномочил его подписывать договор. Однако умная дипломатия московского государя и его советников привела к тому, что Шнитценпаумер превысил свои полномочия. Был разработан проект наступательного и оборонительного союза по образцу договора между Иваном III и Фридрихом III. Шнитценпаумер передал его представителям царя со своей подписью и печатью, заявляя, что действует от имени императора, и поклявшись в том, что получит от Максимилиана грамоту, слово в слово повторяющую этот проект, и вручит ее московским посланцам, которые отправятся вместе с ним в Вену.

После этого Василий III отправил к Максимилиану Дмитрия Ласкирева и дьяка Елизара Жукова. Увидев документ, императорские советники были глубоко возмущены самодеятельностью Шнитценпаумера. После недолгих размышлений они, чтобы избежать конфуза, посоветовали императору подтвердить договор и целовать крест — однако при том единственном условии, что позднее он вычеркнет некоторые пункты из этого соглашения, «составленного без его ведома и одобрения». 4 августа 1514 года в Гмюндене был составлен договор на латыни, идентичный русскому тексту, но лишенный нескольких невыгодных императору статей. В этот же день Максимилиан подписал документ.

В чем же заключались изменения? Шнитценпаумер согласовал безусловный оборонительный и наступательный союз двух монархов против любых врагов, в особенности против короля Польши; при этом начало военных действий оставалось на усмотрение каждого из союзников, к решению которого другой должен был незамедлительно присоединиться. Императорский же проект включал в число договаривающихся сторон Империю и других союзников и продлевал срок действия соглашения на время правления детей и внуков подписавших его монархов. Оборонительный союз в целом сохранялся, однако связанные с войной против Сигизмунда статьи существенно расширялись. Предусматривалось, что союзники сначала предложат польскому королю по доброй воле согласиться на их требования. Только в случае отклонения этого ультиматума в 1515 году, в день святого Георгия[50], стороны начнут войну против Польши, которая будет продолжаться до тех пор, пока не будут удовлетворены требования всех союзников. Ни один из участников соглашения не имел права заключать с Сигизмундом перемирие или сепаратный мир, и договор должен был оставаться в силе и после победы над королем. В заключение всем подданным союзных держав, в том числе купцам, разрешалось свободное и безопасное передвижение по владениям союзников[51].

Этот союз, казалось, позволял Василию III твердо рассчитывать на приобретение Литвы. Поэтому царь решил наконец пойти навстречу ганзейцам. 2 января 1514 года московский государь по просьбе Шнитценпаумера согласился выдать сопроводительные письма послам Ганзейского союза. Ради своего брата Максимилиана, писал Василий III, он готов принять послов и оказать милость всем 73 городам, разрешив их подданным свободно приезжать и торговать в его владениях.

Весной 1514 года в Новгороде начались переговоры между наместниками и боярами с одной и ганзейскими представителями с другой стороны. Ганзейцам пришлось сперва выслушать все те упреки и жалобы, которые русские уже не раз предъявляли немецким торговцам. Потом их попытались убедить отречься от Ливонского ордена и всех правителей, которых царь считает своими врагами, обещая, что в таком случае им будет дарован мир сроком на 50 или даже 60 лет. Терпение ганзейских посланников вскоре иссякло; они неоднократно пытались прервать переговоры, заявляя, что лучше уедут с пустыми руками, чем согласятся на такие условия.

После нескольких недель «тяжелой работы» в июне «с Божьей помощью», как сообщали лифляндские посланники Плеттенбергу, был заключен мир на десять лет. От имени царя его подписали новгородские наместники — князья Василий Васильевич Шуйский и Иван Григорьевич Морозов. От лица Ганзы свои подписи поставили представители Дерпта (бургомистр Иоганн Бульк, советник Аренд фон Лён и священник Маттиас Лемке) и Ревеля (бургомистр Иоганн Виант и советник Иоганн Ретгерс).

По условиям договора, ганзейцы обязались не вступать в союз с королем Сигизмундом и его сторонниками, а также действовать во всех вопросах согласно с царем. В ответ Василий III передавал им все немецкие дворы, землю и церкви в Новгороде, разрешал торговать солью, серебром, свинцом, медью, оловом, серой, медом, селедкой и любыми ремесленными товарами. В случае войны с Ливонией или Швецией царь обещал торговцам полную безопасность в своих владениях. Городам запрещалось штрафовать русских больше чем на десять марок серебра. В Германии русских следовало судить по немецким законам, причем только с ведома княжеского наместника, в России немцев — по русским законам с ведома Ганзейского союза. Никто не мог быть лишен свободы без приговора суда.

Двор Святого Петра оставался закрытым на протяжении двадцати лет. Теперь он открыл свои ворота, и «господа из Любека и посланцы других городов» решили составить новую «Скру» с учетом изменившейся ситуации. Важное нововведение касалось числа старост. Если на дворе находилось лишь десять купцов, они выбирали себе двух руководителей; если их число возрастало до 30–40, они должны были избрать по три представителя от каждой из групп внутри Ганзы — саксонской, вестфальской, вендской и лифляндской. Эти двенадцать человек, в свою очередь, выбирали и приводили к присяге старост. Текст присяги гласил: «Пусть поможет нам Господь и святой Петр сохранить право святого Петра так, как написано в этой книге, и помочь каждому отстоять свои права. Мы же будем править так хорошо, как только можем, и судить беспристрастно».

Старые запреты вести дела на паях с русскими были восстановлены, как и запрет на ввоз поддельной ткани «неизвестного происхождения и лишенной товарных знаков». Посланники городов не имели права вести в Новгороде торговлю в личных интересах. Никто не мог находиться на берегах Волхова дольше, чем год и день. Запрещалось покупать товары, прибывшие зимой сухим путем, нельзя было также ввозить посуху серебро и ткани. Любой, кто тайно покидал факторию, должен был уплатить штраф в десять марок серебра.

В немецком дворе теперь постоянно жил священник, получавший в качестве жалованья десять серебряных марок, пиво и еду в неограниченном количестве со стола кнехта. Оплачивалось все это за счет общины. Тот, кто читал в присутствии русских письма, прибывшие из немецких городов, либо выпускал эти письма из рук, должен был уплатить штраф в одну серебряную марку. Было категорически запрещено выезжать за пределы Новгорода и отправляться в Москву или другие русские города. Нарушивший эту заповедь терял право находиться на немецком дворе и все связанные с этим привилегии.

Ганзейцы рассчитывали, что благодаря новому договору немецкая фактория на Волхове будет восстановлена в прежнем своем блеске. Однако эта надежда не оправдалась. Не оправдались и ожидания, которые русский самодержец связывал с союзом, заключенным с императором. В то самое время, когда по условиям договора войска союзников должны были двинуться против Польши, Максимилиан праздновал примирение с королями Сигизмундом и Владиславом и заключал с помощью внуков династический союз с детьми короля Богемии и Венгрии. Василий III не принял изменения, внесенные в текст договора в императорской канцелярии. Тогда Максимилиан приказал своему прокуратору доктору Конраду Пейтингеру торжественно объявить в Аугсбурге, что император протестует против решения царя и намерен следовать исправленному латинскому тексту. Когда Василий III потребовал от Максимилиана союзническую помощь против поляков, император через своих посланников посоветовал ему примириться с Сигизмундом, «князем благородным и великодушным». Московский государь в ответ начал жаловаться на вероломство Максимилиана и объявил, что будет продолжать войну с поляками.

Император оставил с пустыми руками не только русских, но и магистра Тевтонского ордена, которому незадолго до этого сам же «под угрозой немилости и тяжких кар» запретил мириться с поляками. В этой ситуации Альбрехт Бранденбургский был вынужден вступить с Василием III в тайные переговоры о союзе. Царь охотно пошел ему навстречу, и магистр послал в Москву своего лучшего дипломата Дитриха фон Шёнберга. Договор вскоре был подписан[52]; обе стороны обязались «твердо стоять» против общего врага и во всем советоваться друг с другом. Магистр гарантировал свободный пропуск царских и императорских посланцев через земли ордена, а царь разрешил прусским купцам свободно торговать с Россией. Василий III также обещал выплачивать Тевтонскому ордену 60 тысяч рейнских гульденов в месяц на содержание двенадцати тысяч солдат — при условии, что орденское войско захватит Данциг, Грауденц, Торн, Мариенвердер и Эльбинг и двинется на Краков. В ходе всей войны эта последняя договоренность так и не была выполнена; с невероятным трудом Альбрехту удалось трижды получить от царя деньги на содержание тысячи пехотинцев — в общем и целом примерно 34 тысячи рейнских гульденов. Говорят, что несколько сот гульденов при этом «прилипло» к рукам царского уполномоченного, доставлявшего деньги[53].

Война с Польшей сильно повредила немецкой торговле с Россией. Поэтому ганзейские города поддерживали усилия императора и папы по примирению сторон. Мастера и приказчики во дворе Святого Петра с радостью встретили императорского посланца Сигизмунда Герберштейна, ехавшего в Москву; его сани они сохранили в своей церкви как памятную реликвию[54]. Однако усилия этого первоклассного дипломата не увенчались успехом. Потребовались восстание в Казани и приближение к Москве орд крымского хана, чтобы Василий III наконец заключил 25 декабря 1522 года перемирие с польским королем.

Тем временем магистр Ливонского ордена предложил ганзейцам покинуть дворы в Новгороде и сделать центром торговли с Россией Нарву. Последняя, однако, не являлась членом Ганзейского союза и подала заявку на вступление в него только в 1542 году, поэтому не могла претендовать на столь привилегированную роль. В 1521 году на съезде в Любеке лифляндские города отвергли предложение Плеттенберга. После долгих споров они решили передать двор Святого Петра Дерпту, который должен был отправлять туда священников и кнехтов. Каждый купец имел теперь право торговать с русскими в Ревеле или Дерпте. Это решение покончило с монополией новгородской фактории, ревностно охранявшейся на протяжении веков. Восстановить ее, несмотря на неоднократные попытки, уже не удалось.

В Дерпте и Ревеле считали, что решения съезда усилили их позиции в Ганзейском союзе. Они по собственной инициативе вступили в переговоры с российским правителем, подписав с ним торговый договор, содержавший несколько выгодных немцам статей, однако запрещавший ввоз в Россию соли; это должно было защитить новгородское соляное производство от иностранной конкуренции. Вендские города отказались одобрить это соглашение, поскольку в нем никак не учитывался двор Святого Петра и не гарантировались его старинные права. В 1525 году они, в свою очередь, собрались отправить к Василию III посольство с просьбой разрешить им восстановить контору на Волхове. Многие, однако, выступили против, и замысел так и не был реализован. Одним из главных возражений стало то, что уже привыкшие к свободной торговле новгородцы не примирятся с монополией немецкого двора[55].

Вопрос о восстановлении представительства в Новгороде с тех пор не сходил с повестки дня ганзейских съездов. Однако дело ограничивалось, как правило, взаимными обвинениями. Любек упрекал лифляндцев в нежелании делать общее дело, сепаратных договоренностях с русскими и готовности отказаться от старинных прав. На это представители Риги отвечали: «Времена и весь мир сильно изменились с тех пор, как мы получили эти привилегии»; изменения следовало учитывать, чтобы не допустить гибель лифляндских городов. Одновременно рижане заявили, что из-за дальних расстояний лифляндцы больше не будут направлять на съезды послов от каждого города, а ограничатся одним общим представителем.

Любеку стало еще сложнее договориться с лифляндцами. Город на Траве заключил с датским королем Фредериком соглашение, в соответствии с которым попытался изгнать из Балтики голландцев. Последних считали желанными гостями в Риге, Ревеле и Дерпте. В союзе с Фредериком, а также Ростоком, Висмаром и Штральзундом Любеку удалось практически полностью прервать голландское судоходство на Балтике. Летом 1532 года в голландские гавани вошли 400 купеческих судов без груза, десять тысяч моряков искали себе другую работу. Война казалась неизбежной. В Любеке расплавили церковные ценности, чтобы создать эскадру, которая в 1533 году вошла в Зунд. Голландские города, в свою очередь, обратились к своему сюзерену — императору — и оснастили военный флот, который должен был покарать ганзейцев. Однако в апреле 1533 года скончался датский король, и дела тут же приняли иной оборот. Ганзейцы были вынуждены осознать, что навсегда изгнать англичан и голландцев из Балтики не получится. Теперь речь шла о том, чтобы удержать доминирующую позицию на российском рынке.

В 1538 году лифляндцы получили от германских ганзейских городов поручение направить в Москву посольство, чтобы договориться о восстановлении новгородской фактории. При этом Любек заявлял, что именно лифляндские города должны исправить свое собственное упущение, ведь двор пришел в запустение по их вине. Обращение осталось без ответа. В 1539 году Любек повторил свой призыв к лифляндцам, одновременно на съезде было принято решение направить царю письмо с просьбой восстановить старые права 73 городов в Новгороде. В послании говорилось, что деятельность немецкого двора всегда была выгодна русским и что только благодаря немецким торговцам о Московском государстве узнали во всей Европе.

На сей раз лифляндские города не замедлили дать свой ответ, категорически воспротивившись восстановлению факторий в Новгороде и Пскове. После 1494 года лифляндцы стали играть главную роль в торговле с Россией, и местные торговцы были полны решимости защищать это положение дел. В 1539 году они запретили купцам из германских городов напрямую торговать с русскими со ссылкой на старое правило, по которому «гость» не имел права торговать с «гостем». Когда некий Ганс Фегезак нарушил это правило, власти Дерпта приказали обезглавить его, невзирая на заступничество магистра Ливонского ордена, архиепископа Риги и епископа Дерпта. Любек и его союзники возражали против этого строгого приговора, но без всякого успеха.

В 1540 году на берегах Траве состоялся очередной ганзейский съезд, на котором вновь обсуждалась отправка посольства в Москву. Лифляндские представители, однако, отказались от любого участия в этом проекте. Дерптский посланник указал на то, что русские всегда относились к немцам высокомерно и что доверять им нельзя. Представитель Ревеля возразил, заявив, что в упадке новгородской торговли повинны отнюдь не русские, а эгоизм и плохое поведение немецких купцов. Рижанин вообще не стал вдаваться в дискуссии, ограничившись заявлением о том, что восстановить факторию на Волхове невозможно, поэтому и посольство к царю не имеет никакого смысла.

Однако большинство городов высказались в пользу отправки послов. Любеку, Гамбургу, Данцигу, Кёнигсбергу, Риге, Дерпту и Ревелю было предложено после получения сопроводительных писем назначить своих представителей. Для оплаты расходов решили ввести в Лифляндии чрезвычайную пошлину. Лифляндские города по-прежнему оказывали сопротивление проекту, одновременно запретив германским торговцам привозить русским олово, проволоку, латунь и медь. Лифляндцы заявили, что, если пошлина будет введена, магистр ордена и архиепископ тоже обложат их податями. Они настаивали на том, что добиться в Новгороде старых привилегий невозможно; в России беспорядок, наместники и бояре грабят иноземцев, а русский купец не станет признавать монополию немецкой фактории.