Неразрывная цепь

Глава 2 - Американец в космосе...

Даже если вы пережили холодную войну конца пятидесятых — начала шестидесятых, вы, наверное, уже не помните, насколько напряжёнными были наши отношения с русскими. Страх советского доминирования достиг своего пика, и, возможно, небезосновательно. Их ракеты были крупнее наших, и мы подозревали, что их было больше. Шпионаж с обеих сторон шёл в полную силу.

В 1957 году русский спутник потряс всех. Пусть это был просто металлический шар, передававший данные о температуре, — факт оставался фактом: он облетал Соединённые Штаты каждые 90 минут. И мы ровным счётом ничего не могли с этим поделать. Хорошо заметный невооружённым глазом в вечернем небе, маленький русский шарик дразнил нас своими сигналами «пи... пи».

Первая попытка Соединённых Штатов вывести спутник на орбиту обернулась публичным провалом. Кинохроника молниеносно облетела весь мир: «Авангард» вспыхнул огненным взрывом прямо на стартовом столе на мысе. Это было унизительно. Несколько месяцев спустя команде Вернера фон Брауна всё же удалось запустить крохотный спутник, но мы явно шли вторыми вслед за красными.

В апреле 1961 года Юрий Гагарин был выведен на орбиту на российском корабле «Восток-1». Их преимущество в космической гонке росло. Мы опасались, что они пойдут на что угодно ради сохранения превосходства на этом высоком рубеже. Включая вмешательство в наши пуски.

У побережья Флориды, сразу за пределами американской юрисдикции, болтались русские рыболовные суда. Эти траулеры, казалось, находили лучшую рыбалку в атлантических водах прямо к востоку от мыса Канаверал. За ними постоянно следили корабли береговой охраны и самолёты-разведчики; сети они так и не закидывали, а мостики были щетиной антенн. Их присутствие внушало тревогу, а обеспечение безопасности на мысе было жёстким. Очень жёстким.

Было известно, что наши ракеты далеки от совершенства. При каждом пуске офицер безопасности диапазона — РСО — тщательно следил за полётом. В случае отклонения от курса он был готов передать на борт «команду на подрыв». По её получении в двигательной установке срабатывал заряд динамита. Всё изделие разлеталось на мелкие куски — в идеале прежде, чем могло причинить ущерб окрестным территориям. Серьёзно беспокоило то, что русские могут передать эту команду и уничтожить ракету вместе с полезной нагрузкой.

В программе «Меркурий», а впоследствии и в пилотируемых полётах «Аполлона», корабль можно было уйти от вышедшей из-под контроля или горящей ракеты с помощью системы аварийного спасения. Проще говоря, это была твердотопливная ракета, закреплённая на носу капсулы. В аварийной ситуации она была способна быстро утащить корабль от неисправного носителя и обеспечить безопасное возвращение на Землю на парашюте. В программе «Джемини» у астронавтов были катапультные кресла — и тем самым возможность покинуть корабль до того, как потребуется команда на подрыв.

Во время одного из ранних наземных испытаний был зафиксирован посторонний сигнал на подрыв. Ракета не была снаряжена взрывчаткой, но сработавшие предохранители предупредили нас о проблеме. Несколько дней мы прощупывали радиочастоты в поисках источника. В конце концов его обнаружили. Сигнал по чистой случайности передало проезжавшее мимо такси с перекачанным передатчиком. К счастью, на этот раз всё обошлось.

В нашей системе подрыва обнаружились и другие странности. По непонятной причине контрольные сигналы, отправляемые в утренние и вечерние часы пик, ракета не принимала. Это нас совершенно сбило с толку. Лёгкий самолёт ВВС, пролетевший над площадкой, сигнал регистрировал без труда. Тем не менее ракета стояла на стартовом столе как глухая. После серии опытов методом проб и ошибок мы докопались до причины. Длинная вереница машин, въезжавших и выезжавших с мыса, проходила прямо между стартовой площадкой и передатчиком офицера безопасности. Нам бы никогда не пришло в голову, что сигнал отражается от крыш автомобилей и уходит в сторону от ракеты.

Код команды на подрыв менялся перед каждой попыткой пуска. За несколько часов до старта ВВС доставляли мне специальную вилку с кодом подрыва. Это был электрический разъём, в котором секретный код был зашит «железно». Я принимал устройство и передавал его техникам, которые устанавливали его в корабль. В случае отмены пуска первым делом из корабля извлекался именно этот разъём. Когда пуск возобновлялся — хоть на следующий день — доставлялся и устанавливался новый. Всё это было строго засекречено и находилось под жёстким контролем. Нам нужно было сделать всё чёртово возможное, чтобы никто не взорвал наш корабль каким-нибудь террористическим актом.

Для дополнительной защиты первой пилотируемой миссии личность астронавта держалась в тайне. Будь его имя объявлено заранее, возрастала вероятность какого-нибудь «несчастного случая». Выведенный из строя астронавт однозначно затормозил бы программу — а это русских устроило бы как нельзя лучше. К таким возможностям мы были обязаны относиться серьёзно. Астронавты жили в Коко-Бич и разъезжали по городу в авиационных очках и на «Корветтах» — прекрасные мишени. Когда в корабль устанавливалось персональное ложемент-кресло, мы следили за тем, чтобы все именные бирки и опознавательные метки были сняты. Даже техники не знали, чьё именно кресло монтируют.

Безопасность стояла на первом месте — не только на стартовой площадке, но и на всём стартовом комплексе. Полковник ВВС был специально закреплён за постоянной проверкой наших объектов. Он постоянно рыскал вокруг, искал незапертые картотеки, документы, оставленные на столах, незакрытые двери. Обнаружив какое-нибудь нарушение режима безопасности, он оставлял свою знаменитую красную сигарную коробку в доказательство того, что побывал здесь, а затем звонил начальнику базы с отборной руганью. Если он звонил среди ночи, требуя послать кого-нибудь закрыть ящики картотечного шкафа, — хорошей взбучки было не избежать.

Однажды ночью полковник попытался проникнуть в ангар S через слабо закреплённый листовой металл. В этом месте ярко светил прожектор, и он, должно быть, пробирался очень осторожно. Пролезая под металлической стеной, он внезапно оказался нос к носу с перепуганным скунсом. Зверёк охотился на букашек, слетавшихся на свет, и, видимо, испугался не меньше, чем сам офицер. Полковник выронил сигарную коробку и в панике попятился назад, а животное на прощание обдало его своей струёй. Назад на базу его везли в кузове пикапа. Этот рассказ стал главной темой следующего дня. Мы решили, что справедливость наконец восторжествовала.

Готовясь отправить в космос первого человека, мы почти ни в чём не имели готового опыта. Правила придумывали на ходу, и постепенно переходили от грубых ошибок к более изощрённым. Но каждая ошибка была уроком, способным обернуться катастрофой.

Один такой урок случился, когда мы хранили бочку с перекисью водорода в защищённом помещении. Почему-то было решено, что нужна новая заглушка из нержавеющей стали — и её тут же выточили на месте. В процессе в качестве охлаждающей жидкости использовалось лёгкое масло. Новую заглушку ввернули в двадцатипятигалонную бочку и ушли на выходные. Ранним утром в понедельник кто-то обнаружил большую дыру в крыше. Очевидно, бочка взорвалась и взлетела в воздух в собственном баллистическом полёте. Единственное объяснение: немного машинного масла, оставшегося на заглушке, попало в перекись водорода, и началось «быстрое разложение».

Надо понимать, что на стартовом комплексе взрывоопасные химикаты, топливо и пиротехнические устройства — обычное дело. Здесь просто нет места халатности. Но в самом начале мы не всегда знали, что именно считается халатным поведением.

К числу наиболее опасных устройств в таких местах, как наше, относились так называемые СКВИБы — небольшие пиротехнические (взрывные) элементы, служившие для разделения ступеней ракеты и вскрытия обтекателей и внешних панелей. Они подрывались электрически. Молодой техник в Хантсвилле принял роковое решение — смотал в моток длинный электрический кабель, держа в руках несколько СКВИБов. Заряды сработали то ли от статического разряда, то ли от тока, наведённого кабелями, и молодой человек получил тяжёлые ожоги.

Иногда аварии просто нельзя было предвидеть. Недалеко от Комплекса 5 располагалось здание под названием «Испытательная установка Spin Test 1». В нём находился поворотный стол среднего размера, на котором проводились испытания спутников и компонентов ракет-носителей. Чтобы поддерживать относительно постоянную температуру спутника в космосе, его вращали. Этот эффект «вертела» гарантировал, что ни одна сторона объекта не будет долго находиться под прямыми солнечными лучами. Вращение также придавалось спутнику после отделения от носителя для его стабилизации — примерно так, как вращение пули не даёт ей кувыркаться.

Один спутник готовили к испытаниям на вращение. В здании техники небрежно сдёрнули защитную плёнку, обнажив блестящее новенькое оборудование. Мгновенно произошёл мощный взрыв, четыре человека погибли. Нам бы никогда не пришло это в голову. Плёнка дала небольшой статический разряд, и несколько СКВИБов в спутнике сработали с трагическими последствиями. Мы тут же осознали, что наша капсула «Меркурий» на вершине «Редстоуна» на стартовом столе накрыта такой же плёнкой.

Защитную плёнку с нашего корабля сняли без происшествий, но случившееся напомнило нам, как легко может произойти непредвиденное. Чтобы застраховаться от подобных аварий в будущем, мы заменили все СКВИБы в изделии на те, что выдерживают более высокий ток без срабатывания.

Но были и инциденты, которые являлись откровенным следствием халатности. Поздно одним вечером мне позвонил Боб Мозер, руководитель испытаний «Редстоуна».

— Эй, Гюнтер. — Большинство ребят произносили американизированный вариант моего имени. — Ты не в курсе, почему «Редстоун» висит на два дюйма (5 см) над стартовым столом?

Я не мог себе даже представить, о чём он говорит. Потом вспомнил, что мы снимали заглушку весом 140 фунтов (64 кг) с торца ракеты аварийного спасения. Я быстро надел гарнитуру и вышел на связь с техником, управлявшим краном.

— Ллойд, это Гюнтер. Ты уже снял нагрузку с ракеты?

— Нет, — ответил он. — Мы как раз этим занимаемся.

— Ты вытащил шплинты? — Это были штифты, удерживавшие груз на ракете аварийного спасения.

Ллойд замолчал на секунду. — Какие шплинты?

Краном он поднял всю ракету прямо со стартового стола.

Иной раз халатность оборачивалась куда более тяжёлыми последствиями.

Во время одного запуска ВВС перепутанные провода буквально привели к потере ракеты. Обратный отсчёт прошёл штатно, и «Редстоун» стал набирать высоту по плану. Я наблюдал из бункера. В здании РСО техники следили за траекторией на планшете-прокладчике. Вместо того чтобы плавно уйти по дуге в сторону океана, линия показала, что ракета начинает задирать нос вверх.

Когда «Редстоун», казалось, отклонился от заданного курса, РСО скомандовал: «Передайте взведение!» Ракета начала доворачивать в сторону суши. «Передайте подрыв!» — крикнул РСО, и изделие взорвалось ослепительным огненным шаром. Доктор Дебус мгновенно вышел из себя.

— Какого чёрта здесь происходит?! — закричал он.

Пуск выглядел нормально, и радар показывал штатную траекторию. Но один техник ВВС перепутал два провода в прокладчике — и тот практически поменял восток с западом. Ракету потеряли, а карьера молодого человека на мысе на этом закончилась.

К началу 1961 года работа кипела в бешеном темпе. Ангар S был забит инженерами и техниками. По всему побережью росли стартовые башни, напоминавшие старые нефтяные вышки из Оклахомы или Техаса. Некоторые, кстати, и были переделаны из нефтяных вышек. Коко-Бич напоминал город в разгар золотой лихорадки.

После работы народ часто собирался в мотеле «Старлайт» выпить. «Счастливый час» с пяти до семи вечера был настоящей приманкой. Купи один напиток — получи жетон на второй бесплатно. Когда из головных предприятий приезжали представители подрядчиков, мы угощали их в «Старлайте», а потом трясли с них оставшиеся жетоны.

Как правило, астронавты бывали на мысе только на специальных испытаниях или готовясь непосредственно к своим полётам. За исключением Карпентера и Гленна, остальные пятеро взяли в лизинг серые «Корветты» по льготному соглашению с местным автодилером Джимом Рэтманом. Когда они были в городе, мощные спортивные машины гудели по дорогам. Они не превышали скорость — скорее просто летели низко над землёй. Если астронавт предлагал подбросить тебя в своём «Корвете», ты знал: тебя ждёт поездка всей жизни.

Помню, как однажды Шепард и Гриссом приехали на испытания «Меркурий-Редстоун». Такие испытания часто затягивались на часы и продолжались далеко за полночь. На этот раз Шепард ушёл немного пораньше, чтобы поспать в «Холидей Инн». Астронавты не очень жаловали жилые помещения в ангаре S и пользовались ими лишь по необходимости. Так или иначе, Гриссом остался, всё это время скрюченный в капсуле. Только далеко за полночь Гас сорвался с места на своём «Корвете» в сторону «Холидей Инна». По преданию, он пронёсся через Коко-Бич с рёвом и умудрился оторваться от гнавшегося за ним патрульного. Ничего страшного, впрочем. Все знали, кто ездит на этих серых гоночных машинах и куда направляется.

Гас с визгом влетел на парковку мотеля и поставил свой «Корвет» прямо перед дверью номера Шепарда, а потом рванул в свой, несколькими дверями дальше, и затаился в темноте. Вскоре появился патрульный. Он нашёл на стоянке два «Корвета», проверил капоты на ощупь, определил горячий — и начал колотить в дверь Шепарда. Сонному астронавту понадобилось несколько минут, чтобы появиться с прищуром на лице.

— Это ваша машина? — потребовал ответа патрульный, указывая на серый «Корвет» перед дверью.

Шепард выглянул наружу, не сообразив, что это машина Гаса.

— Конечно, моя.

— Вы арестованы, — объявил злой офицер, разворачивая Шепарда, чтобы надеть наручники.

Достоверного рассказа о том, чем этот эпизод закончился, я так и не слышал, но можете не сомневаться: Шепард был мастером мести. Он всегда оставался в долгу.

На стартовой площадке мы были заняты переделкой стоявшей там нефтяной вышки в более современную башню обслуживания. Нужно было обеспечить возможность установки капсулы на ракету, а также доступ к различным частям корабля и носителя с рабочих площадок. Вдоль башни смонтировали шаткий лифт, а наверху закрепили большой козловой кран. Открытые рабочие площадки на уровне корабля нас не устраивали. Тропические дожди поливали без разбора, а вода стала огромной проблемой для всей электроники.

Тут-то и появился Джин Маккой, инженер НАСА, жизненным кредо которого было: «Чем могу помочь?» Он понимал наши нужды и находил идеи и материалы, чтобы их удовлетворить. Это был бесценный человек рядом. Каждое утро я слышал: «Чем могу помочь?» — и знал, что день начинается хорошо.

Первой попыткой справиться с дождём стало строительство ветрозащитного экрана вокруг капсулы. Джин немедленно взялся за дело. Он прикрепил к башне обслуживания мощную трубу, согнутую в кольцо диаметром около трёх метров. К ней мы подвесили толстые листы полиэтилена. Это была наша первая попытка создать то, что впоследствии назовут «белой комнатой». Для беспилотных пусков это сходило, но доктору Дебусу наглядно показало, что нам нужно нечто более капитальное и герметичное.

Вскоре до нас дошло, что заключён контракт на облицовку уровня капсулы на башне алюминиевым каркасом с полупрозрачными зелёными панелями. В короткие сроки первая настоящая белая комната стала реальностью, и мы были в восторге от улучшения. Когда я переговорил с подрядчиком, чтобы поблагодарить за хорошую работу, то выяснил, насколько странно правила могут становиться поперёк дела. Подрядчик договорился о фиксированной цене за строительство белой комнаты. Когда работа была завершена и его пятнадцатипроцентная прибыль учтена, осталось ещё 22 000 долларов. Мы оба были поражены, обнаружив, что механизма возврата излишков в НАСА просто не предусмотрено — хотя подрядчик именно это и хотел сделать.

Пожалуй, этот случай окончательно привил мне неприязнь к лишней бумажной волоките и бессмысленным правилам. Слишком часто произвольные нормы просто мешают профессиональной работе. Показательный пример: в шестидесятые на мысе была заведена практика — подрядчики помогали друг другу. Если нам срочно требовалась какая-нибудь деталь или материал — фитинг, кусок трубы или лист металла, — мы просто спрашивали в соседнем ангаре, и кто-нибудь, как правило, выручал. Если ломалось сверло или крепёжная лапка и замены не было, я просто доставал десять долларов из мелкой кассы и отправлял техника в магазин Трэвиса — там всегда быстро находилась нужная вещь. Будь мы вынуждены идти «обычными» каналами, как сегодня, мы бы безнадёжно отставали от графика.

Вновь построенная белая комната имела ещё одно дополнительное удобство, очень нам пригодившееся. В углу помещения, подальше от корабля, стояли стол и несколько холодильников. Все вносили свой вклад в их наполнение едой и напитками. Там можно было найти и палку салями с сыром «Крэкер Баррел», и сардины, и ливерную колбасу, и арахисовое масло. Стандартными напитками были кока-кола и апельсиновый Nehi.

Один домовой не давал нам покоя на башне. Лифт, сколоченный на скорую руку, казалось, жил по собственному расписанию и работал исключительно когда сам того хотел. Нередко нам приходилось подолгу ждать наверху или внизу, пока кто-нибудь не приходил и не уговаривал его заработать. Шумный, рывками, совершенно ненадёжный. Смешно, что мы так и не починили его толком. Упрямые лифты преследовали нас как злой рок — от «Редстоуна» до стартовых столов «Атласа» и «Титана». Мы куда больше беспокоились о том, как подняться на тридцать метров над землёй, чем о том, как попасть в космос.

По мере приближения к пилотируемым пускам выяснилось, что у нас нет никакого способа эвакуировать астронавта, если чрезвычайная ситуация возникнет, когда башня обслуживания уже откатилась на десятки метров в сторону. Кажется, именно Боб Мангер предложил использовать «вишнёвый сборщик» — жёлтый кранообразный агрегат на длинном грузовом прицепе, управляемый дистанционно. Его длинная стрела могла оставаться вблизи корабля вплоть до самого пуска. В аварийной ситуации — например, при пожаре на площадке — астронавт мог открыть люк и забраться в металлическую клетку на конце стрелы. Тогда его уводили бы в безопасное место. Конструкция была грубовата, но своё дело делала. Хотя «вишнёвый сборщик» фактически вышел из употребления как основное средство экстренной эвакуации после полёта Гриссома на «Меркурии», системы аварийного спасения были внедрены во всех последующих программах.

С наступлением весны мы начали приближаться к дате первого пилотируемого пуска. Мы всерьёз приступали к посадке человека на борт ракеты «Редстоун». Больше не было речи ни о контейнерах с приборами, ни о шимпанзе. Теперь мы говорили о человеке, которого лично знали.

Мы начали ещё тщательнее подходить ко всему, что делали. Каждый элемент проверяли, испытывали, потом проверяли снова. Специальная группа инспекторов МАК и НАСА была закреплена за наблюдением за нашей работой. Поначалу мы считали их обузой. Признаюсь, я воспринимал их как лишнюю бюрократию. Но когда они обнаружили несколько недочётов, мы поняли, что они и вправду ценны, и приняли их в нашу семью. Они стали важным звеном нашей цепи — ещё одной парой глаз, помогавших нам держаться от неприятностей подальше. Без них мы просто не справились бы.

Рабочие часы становились всё длиннее. Выходных становилось всё меньше. Усталость и эмоциональное давление делали сложные задачи ещё сложнее. В какой-то момент я отработал семь недель без единого выходного. Все были на пределе, но при такой ответственности домой просто нельзя было уйти, пока работа не сделана и не принята. Мистер Мак был очень щедр в отношении нашей мелкой кассы. Когда испытание затягивалось дольше ужина, я звонил в ресторан «Рамон» в Коко-Бич и заказывал сотню сэндвичей с ветчиной и сыром и двести пятьдесят стаканов кофе. Наши техники забирали заказ у Южных ворот, и испытание шло без перерыва. Остановки легко стоили нам двух-трёх часов, которые мы не могли себе позволить потерять.

Чтобы снять напряжение, мы иногда прибегали к небольшим розыгрышам. Излюбленными мишенями служили журналисты. Они часто называли нас «сумасшедшими учёными», и нам не терпелось оправдать их ожидания. Однажды я водил экскурсию по стартовой площадке и белой комнате для примерно двадцати репортёров. Пока мы поднимались на лифте, я рассказывал им, что у каждой железки есть своя жизнь.

— С ними нужно разговаривать, — говорил я репортёрам, — тогда они работают с максимальной отдачей.

Когда мы вышли из лифта на уровне корабля, я почтительно поклонился и сказал: «Доброе утро». Телевизионная камера, закреплённая на стене перед нами, ответно кивнула вверх-вниз. Несколько репортёров удивлённо переглянулись.

— Вам нравятся гости, которых я привёл? — спросил я камеру. Та отрицательно замотала из стороны в сторону. Воображаю, как веселились ребята в бункере, управлявшие камерой дистанционно. Репортёры просто решили, что мы сумасшедшие.

Астронавты тоже были большими мастерами розыгрышей для прессы. У нас выдался «нерабочий» день на площадке, и отдел по связям с общественностью НАСА воспользовался им, чтобы организовать пресс-тур. Поскольку прессу не подпускали к кораблю во время реальной подготовки к пуску, нам велели имитировать ряд операций, чтобы журналисты увидели, как это выглядит. Гордон Купер облачился в скафандр и забрался в микроавтобус НАСА у ангара S. Внутри вместе с ним сидели Билл Дуглас, врач отряда астронавтов, Джо Шмитт, техник по скафандрам, и я. Пресса планировала снимать, как астронавт едет на лифте к капсуле. Эти кадры должны были пойти в ход при реальном пилотируемом пуске. В автобусе Гордо ухмылялся сквозь открытое забрало.

— Значит, сделаем так, — протянул Купер. Дуглас и Шмитт оба посмотрели на меня, пока астронавт излагал свой план.

— Гордо, нас же всех уволят, — сказал я. Меня это, признаться, беспокоило.

— Гюнтер, ты что, струсил?

Он знал, чем меня зацепить. — Погнали! — был мой ответ.

Когда мы подъехали к площадке, нас со всех сторон облепили журналисты и камеры. Офицер по связям с общественностью НАСА Джек Кинг гордо стоял перед группой. Все были очень взволнованы. Первым из автобуса вышел Джо, за ним я, потом Гордо. Доктор Дуглас вышел последним и закрыл за собой дверь.

Мы с Джо уже добрались до лифта. Купер вальяжно шёл следом, неся портативный вентилятор скафандра и выглядя как заправский астронавт. Кинокамеры жужжали, вспышки мигали. Приблизившись к основанию стартовой башни, он замедлил шаг и наконец остановился у двери лифта. Поставил вентилятор на землю. Гордо окинул взглядом «Редстоун» сверху донизу — так, словно видел его впервые. Затем, покачав головой, он схватился за дверной косяк обеими руками и заорал во всё горло: «Нет, нет! Не пойду!»

Я схватил его спереди и с изрядной возней затолкал внутрь. Доктор Дуглас пихнул его в клетку, кто-то с грохотом захлопнул дверь. Поднимаясь в лифте со смехом, мы слышали, как на земле Джек Кинг в панике кричит:

— Остановите съёмку, больше никаких снимков! — Никакого толку. В следующем номере Aviation Week потребовали уволить меня и Джо, а Гордо и Билла Дугласа, оба из военных, — разжаловать. Руководство НАСА юмора не оценило. До сих пор мы с Гордо называем друг друга «рядовой пятого класса».

Пока мы были заняты внесением последних изменений в корабль, Гленн, Гриссом и Шепард не вылезали из тренажёра в ангаре S. Трое главных кандидатов на первый полёт «Меркурия» проводили от пятидесяти до шестидесяти часов в неделю, отрабатывая процедуры на тренажёре. За этот период Шепард выполнил около 120 тренировочных полётов — частично на тренажёре, частично в барокамере. Несмотря на то что Гагарин уже облетел Землю, а наш первый полёт на «Меркурии» должен был быть суборбитальным, «Меркурий» был куда более совершенен, чем русский «Восток». Тогда мы этого ещё не знали, но то преимущество, которое мы имели в бортовых системах корабля, нам суждено было не упустить никогда.

В середине апреля мы проводили полноценные генеральные репетиции пуска на стартовом столе № 5. В первых двух астронавт в скафандре находился в капсуле, но башня обслуживания оставалась у борта, а люк был открыт. Третья репетиция была «полной». Люк задраили, корабль наддули стопроцентным кислородом, потом откатили башню. Это было наше самое полное испытание на тот момент — оно требовало полного задействования бункера, Центра управления «Меркурий», ВВС и всех остальных поддерживающих служб. Мы наконец почувствовали: время пришло.

Запуск MR-3 был первоначально назначен на вторник, 2 мая. Более трёхсот журналистов собрались на событие, но погода подвела, и они вместо этого узнали новое слово. «Отмена пуска». Тогда же было объявлено имя нашего первого астронавта. Ал Шепард мгновенно стал одним из самых известных людей в мире.

4-го числа полёт снова отменили из-за погоды, однако первая фаза обратного отсчёта всё же началась в расчёте на пуск в 7:00 следующего утра. Заправка топливом началась примерно за шесть часов до старта. По площадке в гражданской одежде и касках прохаживались люди, наблюдавшие за процессом, пока белые клубы испаряющегося кислорода плыли вокруг. В предрассветные часы мы установили последние пиротехнические устройства и заправили пероксидные двигатели ориентации. Гленн занял место в корабле на время финальных приготовлений. В 5:00 утра Шепард появился на уровне капсулы (в нашей новой белой комнате) вместе с доктором Дугласом и Джо Шмиттом. После приветствий и нескольких попыток пошутить мы усадили Шепарда в капсулу, и Джо приступил к пристёгиванию, подключению кислородных шлангов, датчиков и кабелей связи. Пожалуй, я должен был нервничать, но мы так много раз до этого отрабатывали каждый шаг, что всё казалось очередным испытанием. Хотя на этот раз всё было явно иначе.

Джо, Джон и Билл пожали руку будущему космонавту и пожелали ему счастливого пути. Затем я убедился, что все фиксирующие элементы и кабели подключены правильно. Процесс, казалось, шёл очень быстро, и до меня начало доходить, что на этот раз мой друг действительно полетит. После крепкого рукопожатия с Шепардом и поднятого большого пальца я запросил разрешения у Пола Доннелли закрыть люк. Руководитель испытания опросил остальных членов команды и дал мне «добро» на закрытие. Мои техники взялись за болты. На задраивание люка семьюдесятью болтами ушло несколько минут. После проверки герметичности кабины мы подготовили белую комнату: поскольку она полностью окружала корабль, её нужно было гидравлически отвести в сторону прежде, чем башня откатится от изделия. Последняя заминка — неисправный инвертор — задержала нас ещё на час, но наконец всё было готово. Я в последний раз посмотрел на «Редстоун», возвышавшийся под нашим кораблём, потом сел в машину. Наша работа была сделана, мы покинули площадку и уехали в район отхода.

В районе отхода меня встретила толпа больше обычного. На большинстве лиц явно читалась тревога. На этот раз на вершине ракеты находился не контейнер с приборами и не шимпанзе. Там был человек. Человек, которого все мы хорошо знали. Не оставалось ничего, кроме как смотреть, и, признаюсь, я начал понемногу нервничать. Не забыл ли я чего? Не упустил ли что-нибудь? Я чувствовал огромную ответственность — необходимость сделать всё правильно. В голове крутились картины взрывающихся ракет, а ожидание, казалось, не кончается.

На отметке Т-15 минут набежали тучи, вызвав очередную «паузу» в обратном отсчёте. Следующие два с половиной часа я стоял в утренней жаре, напряжённо прислушиваясь к каждому слову в гарнитуре. Шепард лежал в корабле, переживая свой вид испытания. Он провёл в тесной капсуле уже больше трёх часов, и утренний кофе неумолимо делал своё дело. Никто не подумал о том, что ему может понадобиться справить нужду. В конце концов, полёт должен был занять всего пятнадцать минут. Воображаю, как на его лбу выступал пот, пока он изо всех сил сдерживался.

— Мужики, мне надо в туалет! — объявил Шепард по каналу связи.

CapCom Гордо Купер принял сообщение и доложил фон Брауну, начальнику Дебуса. Ответ был отрицательным. Прошло ещё несколько минут.

Шепард взмолился: — Гордо... мочевой пузырь сейчас лопнет! — Фон Браун снова дал отказ.

В отчаянии Шепард пригрозил: — Чёрт возьми, передайте им: я собираюсь прямо в скафандр!

— Нет, нет! Медики говорят, что ты закоротишь все их медицинские датчики! — ответил Купер.

Признав нарастающую серьёзность проблемы, в конце концов приняли решение отключить питание медицинских датчиков и позволить страдальцу-астронавту облегчиться. Пока Шепард терпеливо лежал на спине в луже тёплой мочи, обратный отсчёт милостиво возобновился.

Минуты тянулись мучительно медленно. На отметке Т-2 минуты 40 секунд последовала ещё одна краткая пауза из-за барахлившего компьютера в штате Мэриленд. Но вскоре обратный отсчёт снова пошёл, и «вишнёвый сборщик» отошёл от изделия.

— Т минус 30 секунд, — услышал я в гарнитуре. Я едва мог разглядеть, как перископ убрался заподлицо с бортом корабля.

— Т минус 15 секунд. — Оставалось только ждать и молиться. Кажется, я задержал дыхание.

— Т минус 10..., 9..., 8..., 7... — Все взгляды были прикованы к белой ракете с чёрным кораблём наверху. Тревога, казалось, немым криком висела над молчащей толпой.

— 3..., 2..., 1..., зажигание...

Пуповинный кабель отошёл, и лючок пуповины на корабле закрылся. Из хвоста «Редстоуна» хлынул огонь, и он медленно начал отрываться от стартового стола.

— Старт. Часы пошли.

Стройная ракета с человеческим грузом набирала скорость и стремительно уходила в ярко-голубое небо. Фоном служило несколько пышных белых облаков. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел. Я огляделся по сторонам. Некоторые люди тихо говорили что-то сами себе — губы двигались, но голоса не было слышно. Другие смахивали слёзы. Я не могу описать ту волну чувств, которую пережил тем утром. Ничего подобного в жизни у меня не было.

— Господи, — сказал я себе, — пусть с этим изделием всё будет в порядке. — Пережив больше сотни неудачных запусков, я воспринимал этот полёт как высшее испытание нашей цепи. Следующие пятнадцать минут растянулись на часы. Я нервно ждал, следя за полётом по гарнитуре. Облегчение от слов «видим капсулу» было лишь немного меньше, чем от объявления «капсула благополучно приводнилась». Когда пришло окончательное подтверждение, что корабль на палубе авианосца и Шепард сходит с вертолёта, мы все выдохнули разом — и напряжение мгновенно обратилось в ликование. Получилось! Мы всё-таки сделали это! Передать словами охватившие меня радость и эйфорию просто невозможно. Великий успех — это нечто восхитительное, обычно неописуемое, наверное.

Что было потом — почти не помню. Мы вернулись на площадку убирать наземное оборудование — конечно же, в состоянии полного изнеможения. Помню только, как хорошо было добраться домой, принять душ и ненадолго лечь спать.

Ранним вечером того же дня я оказался в «Холидей Инне», где мистер Мак устраивал большую вечеринку. Все пили и шутили, стоя вокруг бассейна. Помню запах хлорки и подводные огни. Я незаметно собрал четырёх наших самых рослых и крепких техников, и мы тихо окружили Джона Ярдли, который в тот момент разговаривал с кем-то.

— Вперёд! — крикнул я, и четверо техников мгновенно сграбастали Ярдли и оторвали от земли. В тот самый момент, когда они замахнулись, чтобы торжественно забросить его в воду, он вытянул руку и схватил меня за локоть. Я попытался вырваться, но в долю секунды мы оба оказались в тёплой воде. Я вынырнул со смехом — очки в чёрной оправе были на месте. Фотограф журнала Life Ральф Морс щёлкнул затвором, и снимок появился в следующем номере. Моим сувениром стала пара совершенно новых промокших туфель.

Несколько недель спустя мы положили начало традиции, которой предстояло стать особенной. «Обед после пуска» имел строгие правила. Никаких посторонних, никакой прессы, никаких фотографий и никаких автографов. У входов дежурила охрана, не пускавшая незваных гостей. В обмен на нашу скромность мы с жёнами удостаивались особого, нередактированного, нецензурированного рассказа о полёте, из уст самого Шепарда. Это была настоящая честь — услышать все подробности, которые так и не попали в прессу. Ещё я положил начало новой традиции. Мы сняли со стартовой площадки головку разъёма кабель-мачты, отполировали её и закрепили на памятной табличке. На всех последующих полётах «Меркурия» мы продолжали брать какую-нибудь деталь лётного оборудования и оформлять её как особый подарок астронавту. Это одни из самых дорогих подарков, которые мне довелось вручить, и я всегда буду помнить моменты, когда они были преподнесены.