Неразрывная цепь

Глава 4 — Орбита!

Год 1962-й принёс нам бесчисленные задержки запланированного старта Джона Гленна. С каждым новым переносом пресса и Конгресс становились всё нервознее и раздражительнее. В обществе крепло ощущение, что НАСА не может наладить собственную работу. Но русские шли впереди по трём причинам: их ракеты были мощнее, технологии — проще, а сами они шли на больший риск. Мы знали, что наш более осторожный подход — правильный.

По вечерам, когда мне удавалось добраться домой засветло и оставалось ещё пара часов дня, я обычно брал лодку и выходил рыбачить на реку Банана. Это было моим любимым способом отдохнуть, хотя мысли всегда уводили куда-то в сторону. Я раз за разом прокручивал вопрос «а что если»: что делать, если у основания ускорителя вспыхнет пожар, что делать, если возникнет большая утечка водорода, что делать, если в башню обслуживания ударит молния. Я понимал: в нашей работе проблемы способны нарастать лавинообразно. Надо быть готовым к самым неожиданным ситуациям. Времени листать инструкции или ждать указаний от руководителя испытаний, находящегося за несколько миль, у нас не будет. Нужно уметь действовать самостоятельно. Многие вечера я проводил в раздумьях над этими вопросами. Кажется, они никогда полностью не выходили у меня из головы.

Хотя стартовый стол № 14 был куда более совершенен, чем стол № 5, кое-каких удобств ему всё же не хватало. Единственный туалет представлял собой три деревянных кабинки без передней стенки, построенные под основной площадкой. Как-то раз один электротехник вернулся на рабочее место с лицом пунцовым от страха. Оказалось, что он сидел в этом туалете, когда заметил ползущего в его сторону гремучника почти двух метров длиной. Чем ближе подбиралась большая змея, тем активнее парень швырял в неё рулоны туалетной бумаги. Змею это ничуть не остановило — она продолжала скользить к кабинке. В отчаянии техник вскочил на ноги, штаны у щиколоток, ухватился за поперечную перекладину наверху и, перемахнув через змею, приземлился и бросился бежать — аж до просёлочной дороги, не потрудившись сначала натянуть штаны. Нам это казалось ужасно смешным. Самому бедному технику — не очень.

Космическая программа стала такой громкой новостью, что к нам непрекращающимся потоком шли конгрессмены и прочие политики, видевшие в нас возможность попасть на страницы газет или в объектив телекамеры. Особенно обескураживал визит второго человека в Сенатском комитете по космосу. От такого человека вполне можно было ожидать хотя бы базовых знаний о программе. В белой комнате я рассказал ему о наших процедурах и объяснил, что такое заправка ускорителя и как мы помещаем астронавта в корабль. Он слушал молча, время от времени кивая. Когда я закончил, он посмотрел на меня и спросил: «Уважаемый, а где у этой ракеты расположены двигатели?»

— Сенатор, они там, внизу, в самом основании, — ответил я.

— О... — произнёс он, ткнув пальцем в потолок. — То есть ракета летит прямо вот туда, вверх, да?

— Так точно, сэр. Именно туда, — только и нашёлся я ответить.

Во время беспилотного запуска МА-3 у основания ускорителя для исследования воздействия реактивных газов поставили плоскую грузовую платформу весом около полутора тонн. Анализ плёнки показал, что тепловое воздействие было незначительным, зато взрывная волна перевернула грузовик и откатила его на приличное расстояние. Стало ясно, что «вишнёвая сборщица» — стрела с кабиной для эвакуации — должна быть надёжно зафиксирована на стартовом столе, иначе на предстоящем запуске «Меркурий-Атлас 6» с Гленном она рискует разделить судьбу грузовика.

В рамках программы «Атлас» к оснащению добавили второй танк М-113. Один предназначался для тушения пожаров, второй — для спасения и эвакуации. Оба танка должны были дежурить к югу от стартового стола. Поскольку прямой путь к ним перегораживала широкая дренажная канава, пришлось построить стальной водопропускной коллектор. В секционном ограждении из сетки-рабицы, окружавшем комплекс, установили специальные легкосъёмные секции.

Хотя «вишнёвую сборщицу» мы и перевезли на стол № 14, основным средством эвакуации она не считалась. Значит, нужно было придумать другой аварийный выход для астронавта. На башне-кабелеводе установили маленький лифт на одном тросе — настолько небезопасный, что сотрудникам «Макдоннелла» было запрещено им пользоваться. Сразу после монтажа лифт отдали маляру-субподрядчику, которому нужно было покрасить конструкцию. Работая внизу, он отправил кабину наверх, чтобы покрасить шахту изнутри. Кабина достигла верхней точки, но концевой выключатель сработать не смог, и мотор продолжал наматывать трос, пока тот наконец не оборвался. Кабина рухнула вниз. Маляр как раз заглядывал в шахту, и только что отвернулся — обмакнуть кисть, — когда кабина грохнулась об землю прямо перед ним.

2 января мы пристыковали капсулу к ускорителю «Атлас» — готовились к полёту Гленна. Из-за мелких неполадок старт задерживался, и терпение Гленна было на пределе. Некоторые испытания требовали, чтобы Гленн или его дублёр Скотт Карпентер часами лежали на спине в кабине в скафандре. Во время одного из долгих испытаний какой-то техник решил разнообразить скуку — навёл на перископ центральный разворот журнала Playboy. На пульте в Центре управления было видно, как у Гленна участился пульс. Объяснять причину мы не стали.

К тому времени у меня уже сложилась репутация человека крайне педантичного и нетерпимого к ошибкам. Все прекрасно понимали: на уровне корабля без моего ведома не делается ничего. Гленн недавно посмотрел фильм об Олимпийских играх 1936 года в Берлине и был поражён почти механической точностью, с которой немцы провели церемонию открытия. Всё шло исключительно чётко, без малейших отклонений. Это напомнило ему, как я управляю работой в белой комнате.

— Ну ты прямо как фюрер! — бросил однажды Джон. Все вокруг расхохотались, и прозвище прилипло. С тех пор я стал «фюрером стартового стола».

За исключением некоторых изменений в расположении панелей, корабль Гленна мало отличался от корабля Гриссома. Тем не менее, водружённый на блестящий ускоритель «Атлас», весь комплекс выглядел совершенно иначе — более массивно и заметно выше. Отчасти это объяснялось двухэтажной стартовой площадкой — сложным сооружением из стали и бетона, оплетённым лабиринтом толстых металлических труб. И всё равно «Атлас» был исполином рядом с изящным «Редстоуном».

В январе запланированная дата старта несколько раз переносилась, и пресса с Конгрессом теряли терпение всё заметнее. Многие уже начинали думать, что мы безнадёжно проиграли гонку русским. Куда бы астронавты ни отправились, журналисты преследовали их по пятам. Они дежурили у «Холидей Инна» и шли следом в рестораны. Дошло до того, что ребята вообще лишились личного пространства. Чтобы исправить положение, я пригласил их к себе домой. Они с радостью согласились. Ужинали с нами, если мы были дома. Когда нас не было — просто открывали холодильник и брали что хотели. Думаю, такое отношение по-человечески здорово поддерживало их боевой дух в те дни. Мои дочери и их подружки привыкли возвращаться домой и заставать на диване в гостиной спящего астронавта — им это казалось совершенно нормальным. Всё это было строжайшим секретом, и журналисты сходили с ума, пытаясь понять, куда пропадают астронавты.

Напряжение, которое переживали семьи астронавтов, было очевидным. Жена Джона, Энни, однажды спросила меня: «Гюнтер, вы можете пообещать мне, что Джон вернётся живым?»

Я знал, какого ответа она хочет. Но дать его я просто не мог.

— Тот, кто обещает вам это, говорит неправду, — сказал я ей. Зная состояние техники, зная, какие опасности таит каждый полёт, никаких гарантий быть не могло.

— Вот что я вам обещаю. Когда мы закроем люк и откатим башню, я обещаю, что не будет ничего, о чём мне было бы известно и что могло бы помешать его благополучному возвращению. — Энни улыбнулась и кивнула. Она понимала — это лучшее, что я могу предложить, — и ценила мою честность. И всё равно волновалась.

Весь месяц мы работали по двенадцать часов в сутки. Всегда находилась какая-то модификация или мелкая неполадка, требующая устранения. Где-то в тот период у нас возникла мысль: а не запрятать ли на борт корабля несколько долларовых купюр — на память. Идею, скорее всего, подбросил мой помощник К. Дж. Дэй, который тайно проделал то же самое ещё на полёте Гриссома. Мы решили предложить это Гленну и к своему удивлению получили добро. Собрали около пятидесяти однодолларовых купюр и записали их серийные номера. Джон подписал каждую «Джон Х. Гленн» и вернул нам. Затем мы туго свернули их в рулоны и вставили в термоусадочную трубку. Пластиковую трубку завакуумировали и запаяли. Нагрев, мы получили плотный аккуратный пакет. Его разместили рядом с жгутом проводов в корабле, и инспекторы проверили установку по действующим стандартам. Так наши сувениры отправились с Гленном в его исторический полёт.

Иногда меня звали к астронавтам на ужин. Я прекрасно понимал, что это в действительности означало: у них есть космическая еда, которую надо протестировать, и они хотят разделить это удовольствие со мной. Большинство образцов было в тюбиках, похожих на зубную пасту. Другие — в пластиковых пакетах или флакончиках. Несмотря на разные названия на этикетках, вкус у всего был примерно одинаковый — что-то вроде клея для обоев. Возможно, эта еда и была полезной, но есть её было решительно невозможно.

27 января мы усадили Гленна в капсулу в надежде на старт. Небо затянуло облаками, но был шанс на прояснение. Джон терпеливо лежал на спине в капсуле, которую назвал «Фрэндшип 7». Больше шести часов он ждал, откатят ли башню. Однако к полудню облака так и не разошлись, и лётный директор Уолт Уильямс объявил отмену пуска.

30-го мы снова начали подготовку к запуску. После заправки «Атласа» обнаружилась утечка, и пуск пришлось перенести ещё на две недели. Общественный пессимизм, подогреваемый прессой, зашкаливал. Желание во что бы то ни стало запустить ракету было почти непреодолимым. Сдерживать себя было невероятно тяжело. Единственным плюсом задержки стало то, что Джон смог вернуться домой в Лэнгли и как следует отдохнуть.

Новая намеченная дата старта — 13 февраля — прошла, а пуска не было. Два дня спустя — ещё одна отмена из-за плохой погоды. Казалось, мы никогда не поднимем эту ракету в воздух. 19-го начали разделённый обратный отсчёт в надежде на прорыв фронта на следующий день. К позднему вечеру небо заметно прояснилось.

После короткого сна дома я вернулся на стол № 14 для предрассветной подготовки. Я и мои ребята были в белых лабораторных халатах с вышивкой «McDonnell» на спинах. Бумажные шапочки делали нас похожими на продавцов мороженого. Вскоре к нам присоединился Скотт Карпентер — тоже в белом халате и шапочке — чтобы осмотреть корабль. Тёплый и искренний парень. Я всегда был рад его видеть.

Ровно в шесть утра Гленн вышел из транспортного фургона у стола № 14 в своём серебристом скафандре. Каждый на комплексе с замиранием наблюдал, как он поднимается на лифте на высоту пятнадцати этажей в белую комнату. Когда появился улыбающийся Гленн, мы все пожали ему руку и обменялись лёгкими шутками. Через несколько минут он был надёжно устроен внутри «Фрэндшип 7». Небольшая заминка возникла с датчиком дыхания, прикреплённым к его микрофону. Джо Шмитт подрегулировал кронштейн, но в конечном счёте решили просто игнорировать проблему и продолжать.

Моя бригада закрытия заняла места и начала завинчивать болты люка — как делала это уже много раз прежде. На середине операции один болт срезало. Я немедленно вышел на связь с Центром управления. В отличие от заклинившего болта на полёте Гриссома, этот был срезан чисто. Я предложил его заменить, и Уолт Уильямс объявил задержку, пока мы принялись за работу. Телекамеры, наведённые на нас, видели лишь спины наших халатов, пока мы склонились над рабочей зоной. Сломанный болт я положил в карман.

Мои техники сняли люк и просверлили гайку, в которой засел обломок болта. На это ушло около двадцати двух минут. Всё это время наша всемирная телеаудитория смотрела на слово «McDonnell» на белом фоне каждого лабораторного халата. Наверное, зрителям было ужасно скучно. Извлечь сломанный болт удалось, люк снова поставили на место и стали задраивать. На этот раз — никаких срезанных болтов. Начали продувку кабины, чтобы заполнить корабль стопроцентным кислородом. В 8:05 обратный отсчёт возобновился, и вскоре мы покинули уровень корабля, оставив Гленна одного. Белую комнату сложили, как гармошку, и башню откатили.

С позиции отступления — примерно в двухстах метрах по дороге доступа — моя работа теперь сводилась лишь к наблюдению за происходящим. Руководитель испытаний Том О'Мэлли объявлял ещё пару коротких задержек, но вскоре мы вышли на T минус десять минут с работающим обратным отсчётом. Утро было прохладным, и я был рад, что наушники закрывали уши. Через крошечные динамики слышался уходящий отсчёт. Сто миллионов человек приникли к своим чёрно-белым экранам, а больше пятидесяти тысяч зрителей заполонили пляжи к югу. Что бы ни произошло — все должны были увидеть это живьём.

— T минус пятнадцать секунд, — услышал я в наушниках.

Люди переминались с ноги на ногу, но никто не говорил ни слова. Я видел, как несколько человек навели бинокли на «Атлас» — менее чем в полукилометре от нас. Это было излишне. Казалось, мы стоим прямо рядом.

— T минус 10..., 9..., 8..., 7..., 6.... — Мой пульс наверняка зашкаливал куда больше гленновского.

— 5..., 4..., 3..., 2..., 1, зажигание.

«Атлас» как будто вздрогнул — из его основания вырвалось пламя, и гигантское облако белого пара разошлось в стороны.

— Старт! — Медленно, заметно медленнее «Редстоуна», машина начала отрываться от площадки. Огненный шлейф и дымовой след были огромны — ракета миновала башню. Лети! Лети! Мы задирали головы всё выше, провожая взглядом серебристую птицу, уходящую в яркое небо. Звука не было слышно из-за рёва двигателей, но, казалось, каждый рот кричал, а кулаки вскидывались вверх в триумфальном жесте.

«Атлас» поглощал топливо со скоростью около девятисот килограммов в секунду.

С каждой секундой он набирал скорость. И с каждой секундой становился легче, что позволяло набирать её ещё быстрее. Вскоре он пройдёт через max-q — точку максимального аэродинамического давления. Если старт был первым препятствием, то max-q — безусловно, вторым. Именно здесь вероятность взрыва была наибольшей. Я скрестил пальцы в кармане.

Когда «Меркурий-Атлас 6» проходил через max-q, Гленн доложил по радио: «Здесь немного трясёт». Но вот это осталось позади, и полёт сгладился по мере того, как воздух становился всё тоньше. Гленн уходил выше и быстрее, разгоняясь к орбитальной скорости вхождения в 28 000 км/ч. Сейчас он чувствовал себя почти в семь раз тяжелее, чем на Земле. Мы изо всех сил вглядывались в крошечную светящуюся точку, которая давно обогнала свой длинный белый инверсионный след.

Через пять минут полёта, на высоте около ста шестидесяти километров, двигатели «Атласа» выключились и капсула отделилась от ускорителя. «Невесомость — и я чувствую себя прекрасно», — доложил астронавт. Джон Гленн вышел на орбиту.

Пока толпа в районе отступления обменивалась рукопожатиями и хлопками по спине, я ждал разрешения от офицера безопасности вернуться на площадку. Через несколько минут разрешение пришло, и я повёл свою бригаду на уборку после пуска. Пока мы убирали оборудование, Гленн завершил первый виток — невидимый, пролетев над нашими головами. Возникли небольшие проблемы с ориентацией, но он успешно управлял кораблём вручную, и всё выглядело очень хорошо. Неизвестно ни нам, ни Гленну, но контроллер в Центре космических полётов Годдарда получил тревожный сигнал с корабля.

Телеметрический код обозначался как «сегмент 51». Если сигнал был верным — это была катастрофа. Тепловой экран «Фрэндшип 7» несколько отличался от бериллиевых экранов, использовавшихся на полётах Шепарда и Гриссома. Эл и Гас входили в атмосферу на значительно меньших скоростях, чем Гленн. Их бериллиевые экраны прекрасно справлялись с изоляцией от тепла трения при торможении об атмосферу. Более высокие скорости и температуры требовали абляционного теплового экрана на орбитальных полётах. Без него корабль и его пилот сгорели бы дотла. После успешного входа в атмосферу, но до приводнения, тепловой экран должен был отделиться от корабля, оставаясь прикреплённым к посадочному мешку из ткани. Этот мешок должен был смягчить удар при посадке. А сигнал «сегмент 51» говорил о том, что тепловой экран уже был освобождён для развёртывания посадочного мешка. Если это произошло до входа в атмосферу, экран был бы сорван, и Джон оказался бы открыт для воздействия температур свыше 1600 градусов Цельсия.

Кто-то в Центре управления «Меркурием» дозвонился до Макса Фаже. Фаже, главный инженер проекта, был одним из ведущих разработчиков корабля. На него даже был выдан патент. Этот коренастый каджун знал капсулу не хуже любого человека на Земле.

Если тепловой экран действительно болтался, единственным, что удерживало его на месте, был пакет тормозных двигателей. Это небольшой блок из трёх ракетных двигателей, закреплённых на днище теплового экрана. Его задача — замедлить корабль с орбитальной скорости перед входом в атмосферу. Фаже предложил не сбрасывать тормозной блок после его использования — в надежде, что стальные ремни помогут удержать тепловой экран на месте.

После трёх витков Гленн включил тормозные двигатели, но сохранил блок — как ему и было приказано. По мере торможения в уплотняющейся атмосфере «Фрэндшип 7» окутало огромным огненным шаром. Куски оплавленного металла от тормозного блока со стуком ударяли по корпусу корабля, сгорая на лету. Всеобщее облегчение пришло, когда огненный кокон начал рассеиваться, и Гленн наконец вышел на связь, сообщив, что всё в порядке. Он благополучно приводнился всего в десяти километрах от корабля-спасателя.

Закончив работу у площадки, я вернулся в свой кабинет в Ангаре S. Ближе к вечеру позвонил Джон Ярдли. «Мистер Мак» хотел получить сломанный болт люка, который мы заменили, — позолотить его и выставить на витрине в штаб-квартире компании в Сент-Луисе. Всё время, пока мы занимались ремонтом, телекамеры были направлены на спины наших лабораторных халатов. Мистер Мак был в восторге: двадцать две минуты весь мир видел на своих экранах ничего, кроме слова «McDonnell». Двадцать две минуты бесплатной телерекламы для компании мистера Мака.

Я достал болт из кармана халата и повертел в руках. Он был совершенно такой же, как и десятки других болтов люка, которые валялись у нас в Ангаре S. Все они выглядели одинаково. Я отнёс болт в кабинет Ярдли.

— Знаешь, Гюнтер, мне кажется, только один человек на свете знает, тот ли это болт на самом деле, — сказал Ярдли, разглядывая обломок. — Поклянёшься мне на стопке Библий, что это именно тот, из корабля?

— А у вас есть тут стопка Библий? — спросил я. Нет, в Ангаре S не нашлось ни единой.

Так и решили считать, что тот, который я ему дал, — настоящий. В моей личной коллекции теперь тоже есть сломанный болт люка, очень на него похожий...

Джон, Эл и Гас в ближайшие дни были заняты национальными парадами, речами и визитами в Конгресс. В тот же период Центр пилотируемых космических полётов начал упаковываться для переезда в Хьюстон, а ракета «Сатурн» была официально выбрана носителем для лунных экспедиций.

Когда Джон вернулся на мыс, мы устроили традиционный ужин после полёта. Рассказы Гленна о его полёте были захватывающими, и мы чувствовали себя особенными, слушая его откровенный отчёт. Мы сняли с его корабля индикатор траектории над поверхностью Земли и смонтировали его в корпус из розового дерева. Мне было приятно вручить эту вещь ему после ужина. Получился очень красивый органайзер для бумаг — и я был рад много лет спустя увидеть его на столе Гленна в его сенаторском кабинете.

После успеха полёта Гленна и всей последовавшей шумихи внезапно каждый политик захотел появиться на мысе. Поток фотосессий и пресс-конференций был практически непрерывным. Один сенатор явился в белую комнату в сопровождении свиты из примерно тридцати журналистов. Он поднялся по ступенькам к кораблю и привалился к люку.

— Отлично, — крикнул его помощник. — Давайте сделаем снимки.

С дальнего конца белой комнаты я подал голос достаточно громко.

— Стоп, стоп, есть проблема.

Офицер по связям с общественностью обернулся ко мне с раздражённым видом, требуя объяснить, в чём дело. — У нас есть разрешение, между прочим, — буркнул он.

Я предложил подойти и сказать сенатору лично, но нет — они хотели, чтобы я говорил прямо здесь, вслух.

— Хорошо, — ответил я. — Сенатор, у вас расстёгнута ширинка. — Дик Слейтон должен был лететь следующим — на орбитальный рейс. Он и его дублёр Уолли Ширра тренировались бок о бок с Гленном и Карпентером на протяжении нескольких месяцев. Дик с нетерпением ждал своего полёта и выбрал для корабля имя «Дельта 7». К сожалению, медики были готовы нарушить его планы.

В НАСА уже некоторое время знали о нарушении сердечного ритма у Дика. Врачи использовали официальный термин — идиопатическая мерцательная аритмия. В целом это не считалось чем-то серьёзным. Когда приближался его полёт, медицинское дело было пересмотрено. Билл Дуглас собрал ещё трёх врачей, прикреплённых к программе «Меркурий», для изучения данных. Они пришли к выводу, что сердечное заболевание Слейтона не является противопоказанием и что он должен продолжать подготовку к миссии. Затем подключились ВВС. Их группа врачей пришла к тому же заключению. Дик годен к полётам. Администратор НАСА Джеймс Уэбб пошёл дальше и передал дело трём признанным кардиологам национального уровня. Те не смогли ни подтвердить, ни опровергнуть, может ли сердечное заболевание повлиять на работоспособность Слейтона. Их рекомендация — выбрать для полёта другого астронавта. Несмотря на лоббирование на высшем уровне со стороны Уолта Уильямса (теперь директора полётных операций) и Боба Гилрута, Слейтона отстранили от полётов. Ему не разрешали летать даже на самолёте без второго пилота на борту. Разочарование было всеобщим.

На следующий полёт выбрали Скотта Карпентера. МА-7. Скотт был необычным человеком. Физически — лучший образец из семёрки, он был ещё и самым философски настроенным. Для него это был не просто виток вокруг Земли, а первый шаг к звёздам. Он видел куда более широкую картину, чем кто-либо другой. Скотт всегда был вежлив и внимателен — один из приятнейших людей, каких только можно встретить. Но стоило ему сесть за руль своего кабриолета «Шевроле», как появлялся типичный астронавт. По Кокоа-Бич он носился как угорелый. Позже пересел на заказной Shelby Cobra. Думаю, он не раз вгонял Гленна в холодный пот.

Мы внесли ряд изменений в капсулу Карпентера, в основном направленных на снижение веса или устранение проблем с управлением, которые испытывал Гленн.

Как и Гленн прежде, Карпентер часами проводил время в скафандре на спине внутри корабля. В городе был отличный немецкий ресторан «Чёрный лес». Накануне одного из испытаний Скотт хорошо поужинал там. Через несколько часов работы я вдруг услышал в наушниках какой-то стон. Я огляделся — поднятые брови и покачивание головами показывали, что никто не понял, откуда он доносится. Несколько минут спустя стон повторился. Медики в бункере тоже его слышали и начали беспокоиться, не Карпентер ли это.

— Всё в порядке там, Скотти? — спросил кто-то. — Есть проблемы?

— Нет, нет, всё нормально, — ответил он. — Но это первый и последний раз, когда я ем квашеную капусту, сосиски и пиво в этом чёртовом немецком ресторане.

Система удаления запахов в скафандре оставляла желать лучшего. Углекислый газ выводился, но всё остальное просто циркулировало внутри. Наглухо застёгнутый в своей серебристой оболочке, бедный Карпентер был вынужден дышать экзотическими газами, которые теперь гуляли внутри.

Во время другого испытания Сэм Беддингфилд добавил немного юмора в кабину. Скотт постоянно напевал песенку под названием «Жёлтая птичка». Сэм попросил кого-то с художественным талантом нарисовать обнажённую девушку, лежащую рядом с подушкой и гитарой. Картинку тайком пронесли в корабль и прикрепили к перископу. Подпись гласила: «Ну и ну, Скотти, — опять «Жёлтая птичка»?!» К концу мая Карпентер и его корабль были готовы. 24-го погода и техника сошлись воедино, и миссия стартовала точно по расписанию. Обратный отсчёт шёл на редкость гладко — и Скотт Карпентер взмыл в небо. За три витка перед ним развернулась вселенная, которую немногим людям суждено увидеть.

На мысе Канаверал все ракетные программы шли полным ходом. В любой день можно было наблюдать пуск «Атласа», «Титана», «Полариса», «Дельты», «Минитмена» или «Першинга». Мы демонстрировали себя миру во всей красе.

Одна вещь, правда, меня беспокоила. Каждое утро, въезжая через Южные ворота, я обращал внимание на отсутствие американского флага. Меня всё больше раздражало, что нет никакого флага — ничего, что показало бы, кому принадлежит это место и на кого мы работаем. Думая об этом, я написал письмо генерал-майору Лейтону Дэвису, командующему авиабазой:

«Нельзя ли каждый день вывешивать американский флаг у Северных и Южных ворот, чтобы напоминать людям, входящим сюда, о необходимости выходить за рамки формального исполнения обязанностей? Делать чуть больше, чем требуется, во имя этой страны, символом которой служит наш "Старый Глори". Возможно, я особо чувствителен к подобному равнодушию — ведь я вырос в тоталитарном государстве. Но истинная ценность свободы познаётся лишь тогда, когда её теряешь.

Давайте же вывешивать символ свободы не только по праздникам, а каждый день. Чтобы люди, входящие на испытательный полигон, смотрели дальше инструкций своей компании или регламентов своего ведомства и работали на благо Соединённых Штатов в полную силу».

Несколько недель спустя пришёл ответ. Отсутствие флага объяснялось отнюдь не равнодушием, говорилось в письме. Устав ВВС допускает только один флаг на одну базу. Этот флаг, как сообщалось, уже развевается перед зданием 425, административным корпусом.

Надо пояснить: флаг, о котором шла речь, находился добрых тридцать пять километров отсюда — на другом конце Кокоа-Бич, на авиабазе Патрик. С моей точки зрения, флага у нас по-прежнему не было, поэтому я занялся поиском выхода. После переговоров и совещаний я снова вышел на связь с офицером Дэвиса. У меня было готовое решение. Что если я сам обеспечу флагшток и флаг для Южных ворот — совершенно бесплатно для ВВС? «Пан Американ», подрядчик базы, уже согласился ежедневно поднимать и опускать флаг без дополнительной платы. Хорошо, ответили мне, но сначала нужно посмотреть, можно ли получить исключение из устава ВВС, допускающего только один флаг на базу. Я предложил подключить некоторых своих знакомых в Конгрессе. Неделю спустя позвонили из офиса генерала Дэвиса: Пентагон дал разрешение на флаг у Южных ворот, и флагшток уже устанавливают. По сей день именно этот флагшток встречает каждого, кто въезжает через ворота.

Несколько месяцев спустя мистер Мак приехал с визитом, и я спросил, как ему нравится новый флаг. О, прекрасно, сказал он, — видно за полкилометра. Когда я сообщил, что взял на него десять тысяч долларов из его кармана, он слегка удивился.

— Вот на что пошли мои десять тысяч?

— Нет, сэр. Флаг установили ВВС, — ответил я и рассказал ему всю историю о том, как я предлагал сделать это сам.

— Ну а что бы ты сделал, скажи мне нет? — спросил мистер Мак.

— О, вы же меня знаете. Я бы взял каску и пошёл по другим подрядчикам собирать пожертвования. — Мистер Мак только покачал головой. — Ты никогда не меняешься, Гюнтер. Никаких правил и регламентов.

— Мистер Мак, я просто вижу проблему и решаю её самым быстрым способом. — Где-то в середине 1962 года ВВС решили транслировать заключительные фазы всех обратных отсчётов по громкой связи по всей территории. На одном из ранних пусков «Дельты» парень, ведущий отсчёт, судя по всему, забыл, что его слышат все.

— 5..., 4..., 3..., 2..., 1..., старт..., плюс 1..., плюс 2..., плюс 3..., ёлки-палки! — Такого больше не повторялось. Говорят, его перевели на Аляску.

Как бы то ни было, следить за всеми пусками было интересно. Даже видеть их не нужно было — и так всё понятно.

В конце лета мы приближались к дате полёта Уолли Ширры — МА-8. Как и все остальные астронавты, он проводил немало времени на тренировках в Ангаре S и на испытаниях у стартового стола. Уолли был настоящим колоритным типом. Очень уверенный в себе, но без высокомерия. Острые высказывания он, как правило, смягчал юмором и, пожалуй, был самым большим шутником из всей компании. Его зычный голос всегда звучал с удовольствием: «Эй, Ганнер!» — а за этим следовала громкая подводка к очередной шутке. Хохот Ширры частенько разносился по всей белой комнате.

15 августа был запущен очередной советский «Восток». Видимо, они рассчитывали побить рекорд Титова в семнадцать витков, оставив нас ещё дальше позади. На следующий день стало ещё хуже — взлетел «Восток-4». Теперь у Советов два корабля на орбите одновременно. В какой-то момент они сближались на расстояние около пяти километров. Это ощущалось как ещё одна пощёчина. Догоним ли мы их когда-нибудь?

За несколько дней до старта Ширры мы обслуживали пероксидные двигатели ориентации на корабле. Через наушники я услышал, как один инженер попросил человека в капсуле передать показания манометра, чтобы определить заполненность баков. Ответ пришёл немедленно.

— Перекиси водорода на борту не обнаружено. — Несколько мгновений в интеркоме стояла мёртвая тишина. Наконец инженер снова вышел на связь.

— Переключите автоматы защиты и посмотрите, шевелятся ли приборы.

Человек на борту выполнил команду и ответил: — Отрицательно, никакого движения. Перекись вообще не регистрируется.

— Ждите, — передал инженер. Он сразу направился к технику по заправке и приказал взвесить баки. Они оказались практически пусты — это означало, что вся перекись водорода уже перетекла куда-то. Опасная жидкость была где-то в корабле. Всё встало. Возникли серьёзные опасения, что в трубопроводе образовалась течь и весь запас перекиси водорода мог скопиться за тепловым экраном. Мы немедленно вызвали главного руководителя испытаний и эвакуировали площадку. Все ушли, кроме двух инспекторов и меня.

Перекись водорода — крайне нестабильное химическое вещество. Она легко реагирует с углеводородами в том, что химики называют «быстрым разложением». Если говорить обычным языком — она взрывается.

Мы связались с Роем Постом, инженером «Макдоннелла». Он проектировал бандаж, соединяющий корабль с ускорителем, и очень хорошо разбирался в устройстве теплового экрана. Он быстро поднялся в белую комнату. Нужно было каким-то образом снять тепловой экран — при дежурстве пожарных машин внизу, — а затем смыть перекись. Для этого требовалось сначала отстыковать корабль от ракеты, а потом медленно опустить его на землю, чтобы можно было снять экран. Это должна была быть самая аккуратная операция из всех, что нам приходилось выполнять.

Работы предстояло немало, и выполнять её нужно было минимальным числом людей. За исключением пожарных внизу, вся площадка была эвакуирована. Через пару часов кропотливой работы мы отстыковали капсулу и подняли её, отведя от «Атласа». С такой же осторожностью начали медленно опускать на землю.

Вокруг корабля сгрудились пожарные, держа шланги наготове. Мы закрепили вытяжной фал для ручного сброса теплового экрана. Я сказал капитану пожарных: как только я скомандую дёрнуть фал, пожарные немедленно зальют капсулу водой. Я был очень обеспокоен возможностью большого пожара прямо рядом с ускорителем.

Все, кто мог, укрылись в укрытиях, и я получил добро от бункера на сброс теплового экрана. Как только фал дёрнули, пожарные шланги начали выкачивать сотни литров воды на капсулу — прямо в вентиляционные отверстия посадочного мешка. По мере разбавления опасного вещества пожарные приближались, пока один из шлангов буквально не просунули в вентиляционное отверстие.

И вновь наша цепочка выдержала. Мы выявили проблему, привлекли нужных людей, нашли решение и успешно его воплотили. Любой разрыв в этой цепи мог превратить произошедшее в катастрофу. Вот так и работал космический бизнес. Незначительных людей здесь не было.

Скотт Карпентер во время своей миссии был в некотором роде ущемлён — план полёта он получил с опозданием. По итогам разбора полёта его пожелание о более длительном времени на подготовку было учтено. Уолли получил документы по «Меркурий-Атлас 8» заблаговременно — именно столько, сколько рекомендовал Карпентер.

МА-8 задумывался как квалификационный полёт для миссий большей продолжительности. Если Гленн и Карпентер выполнили по три витка, Уолли должен был совершить шесть. Одной из главных задач миссии была оптимальная экономия топлива двигателей ориентации и электроэнергии.

3 октября мы все явились к стартовому столу № 14 в хорошем настроении при благоприятном прогнозе погоды. В 4:40 утра Уолли вошёл в белую комнату — шутит, расслаблен. Устроившись в корабле, он громко рассмеялся: обнаружил ключ от машины, который бригада оставила там. Порывшись ещё, нашёл бутерброд со стейком, тщательно завёрнутый в пластик.

Обратный отсчёт шёл гладко следующие два с половиной часа. В 7:15 Уолли Ширра на борту «Сигмы 7» ушёл в небо — в том, что впоследствии назовут «образцово-показательным полётом». Никакой показухи с Уолли Ширрой. Когда доходило до дела, на него всегда можно было положиться — полное сосредоточение на задаче. Когда смех затихал, Уолли оказывался одним из серьёзнейших пилотов, каких только можно себе представить. Лети, чёрт возьми! Он именно так и делал — вплоть до того момента, почти девять часов спустя, когда вошёл в атмосферу и приводнился с ювелирной точностью прямо в объективы камер спасательного судна.

Пять успешных пилотируемых запусков «Меркурия» за плечами — дела шли весьма обнадёживающе. Оставался один полёт по программе: суточный рейс Гордо Купера для проверки систем и работоспособности астронавта при длительном пребывании на орбите. Сохранялась возможность продления миссии до трёх суток, но мы уже смотрели дальше — на предстоящую программу «Джемини». Там нам предстояло по-настоящему проверить, способны ли мы жить и работать в космосе. Это был бы переход от «Форда-Т» к спортивному автомобилю.

Тем временем были отобраны девять новых астронавтов. Джим Ловелл, Нил Армстронг, Джон Янг, Пит Конрад, Фрэнк Борман, Эллиот Си, Джим Макдивитт, Том Стаффорд и Эд Уайт присоединились к «Меркурианской семёрке». Прекрасно осознавая своё подчинённое положение, они назвали себя «Следующей девяткой». Интересно, догадывались ли они тогда, что двое из девяти никогда не увидят пилотируемый старт «Аполлона», а две трети однажды доберутся до Луны?

Гордо Купер всегда был особым человеком. Тихий и, как говорят американцы, «расслабленный». Но в нём жила дикая жилка, которая не нравилась руководству НАСА. При всём внешнем спокойствии этот человек был влюблён в скорость. Если он не носился по мысу на своём «Корвете», значит, наматывал круги на Daytona International Speedway. Он был слишком скользким, чтобы его можно было удержать.

Полёт Купера, «Фейт 7», готовился шесть месяцев после полёта Ширры. План полёта «Меркурий-Атлас 9» предусматривал двадцать два витка за тридцать шесть часов. На тот момент — безусловно, самая длинная наша миссия. Вскоре после начала подготовки Купера я изготовил из картона купон размером 20 на 25 сантиметров. На нём значилось: «Предъявителю сего купона с двадцатью пятью центами гарантируется полёт всей его жизни. Предъявить у стартового стола № 14 для посадки». Купон я заламинировал и положил на стол Купера в астронавтских апартаментах.

За два дня до планируемого старта мы с бригадой были заняты в белой комнате — готовили корабль к полёту. Вокруг всегда стоял какой-нибудь шум — громкое шипение выходящих газов, лязг гидравлических механизмов, объявления по громкой связи. Но внезапный новый рёв и визг ударил как взрыв. БАБАХ! F-102 Купера прорезал воздух прямо над стартовым комплексом на форсаже, сотрясая каждый болт и заклёпку в башне. Звук был оглушительный.

Когда мы пришли в себя и сообразили, что это было, по белой комнате прошли нервные смешки. Ну, это явно старина Гордо. Я был уверен, что он сидит в кабине, откинувшись назад, и хихикает от удовольствия. А вот Уолт Уильямс — нет. Он тут же позвонил Дику Слейтону, который теперь носил звание главного астронавта.

Уильямс был в ярости. Рогатая натура Купера и его высокоскоростные выходки ему надоели. Ему было совершенно всё равно, что до полёта остаётся два дня. Купер не полетит! С большим трудом Слейтон его успокоил. Дик хорошо знал, каково это — когда у тебя выбивают полёт из-под ног. Ни за что он не позволит такому случиться с Гордо. В акте монументальной дипломатии Дик убедил Уильямса сохранить Купера в составе миссии. Гордон Купер полетит в космос.

14 мая 1963 года Купер вышел из лифта в белую комнату. Лицо сияло его фирменной улыбкой. Гордо отдал мне чёткое воинское приветствие.

— Рядовой пятого класса Гордон Купер прибыл для прохождения службы.

Я ответил на приветствие. — Рядовой пятого класса Вендт к вашим услугам. — По комнате прошли смешки, и Купер двинулся дальше, пожимая руки на ходу.

— Эй, Ганнер, у меня тут кое-что для тебя есть, — сказал он, запуская руку в карман на правом колене скафандра. Оттуда появился маленький пластиковый футляр с позолоченным четвертаком и табличкой со следующим текстом:

«Хозяину стартового стола № 14: вот мой четвертак. Теперь мне нужен полёт всей моей жизни».

К сожалению, в Бермудах возникли проблемы с радаром слежения, и обратный отсчёт был остановлен. На устранение неполадок ушёл около часа, и примерно в 8:00 поступила команда освободить башню для откатки. Тут случилась вторая заминка. Дизельный локомотив, двигавший башню, не заводился. Мы рассматривали вариант с буксировкой башни по рельсам несколькими большими грузовиками, но решили, что это не выйдет — слишком массивная. Два долгих часа инженеры возились с топливным насосом двигателя. Когда наконец всё заработало и башню откатили, радарные проблемы на Бермудах возобновились. Бункер объявил перенос, башню вернули на место и открыли люк. Выдвинув Гордо из корабля, который он назвал «Фейт 7», мы увидели его улыбку и покачивание головой.

— А ведь я только добирался до самого интересного. Реалистичная получилась симуляция, ничего не скажешь.

На следующее утро, 15-го, мы снова усадили Купера в корабль. Задраив люк «Фейт 7» и получив добро на освобождение белой комнаты, я напоследок бросил взгляд в иллюминатор корабля. Там лежал Гордо — спокойно, на спине, с закрытыми глазами, безмятежно дремлющий. В этот день он получил полёт всей своей жизни.