Очерки истории Италии. 476–1918 годы

Новая обстановка в XV в. Неаполитанское королевство

В первые десятилетия XV в. правящая верхушка богачей в Италии все более приобретает черты землевладельческой знати. Она естественно срастается с остатками старой природной аристократии. Путем установления сеньорий ей удается не только закрепить свою власть и могущество, но и добиться некоторых, впрочем довольно поверхностных успехов в политической и культурной жизни. Но успехи эти были непрочными: творческая активность как народных масс, так и самой правящей верхушки быстро падает. Развитие экономики, являвшейся прочной базой расцвета культуры Италии в предшествовавшие века, сначала приостанавливается, а затем заметно идет назад.

Наиболее отсталое уже в предшествовавшем столетии Неаполитанское королевство дает чрезвычайно яркий пример внешнего величия и внутреннего упадка, столь характерных для наступающего XV века.

Установление в этом королевстве новой династии оказалось чреватым серьезными последствиями для политических судеб Апеннинского полуострова.

Один из сильнейших испанских государей — король Арагона, захватив власть на юге Италии, стремится увязать свои интересы в новых владениях с интересами и устремлениями своих испанских владений.

Альфонс V, став королем Неаполитанским, всячески гримируется под просвещенного итальянского государя, покровительствует гуманистам. Сам он изучает латинских писателей. Даже в военных походах, на полях сражений его придворный гуманист Бекаделли читает ему в подлиннике отрывки из исторических сочинений Тита Ливия. Свою победу над Неаполем Альфонс V отмечает сооружением триумфальной арки в античном стиле. Но в глубине души он оставался испанским феодальным королем с феодальными навыками и замашками.

Чувствуя себя первое время непрочно и неуверенно на своем новом престоле, король Альфонс стремится опереться на тот класс, на который в течение веков опирались его предки — на феодальную знать. Он раздает ее представителям, и без того слишком сильным в королевстве, новые феоды и новые привилегии, почти не обременяет их налогами, перекладывая бремя последних главным образом на города, из феодалов в первую очередь составляет свой совет, так называемый «Генеральный парламент».

Но не особенно доверяя неаполитанской знати, он вызывает из Испании большое количество своих соотечественников: дворян, банкиров, ремесленников, и осыпает их своими милостями. Почти все ведущие, наиболее почетные и выгодные должности в королевстве попадают в руки испанцев.

Решительная профеодальная и происпанская политика нового короля делает его весьма непопулярным. Напрасно Альфонс пытается демагогическими, а иногда и действительно государственно разумными мероприятиями успокоить это недовольство. То там, то здесь в королевстве вспыхивают восстания, иногда охватывающие целые провинции и угрожающие потрясти все государство. Так, в 1444–1446 гг. Калабрия и Абруццы были охвачены восстанием против новых испанских феодалов.

Однако как ни были серьезны и длительны эти волнения, они не подрывали общего, относительного благополучия Неаполитанского королевства при Альфонсе Великодушном, благополучия, особенно заметного после долгих лет междоусобных войн и всяческого упадка.

Новый король осмеливается даже на возобновление активной внешней политики, в первую очередь в бассейне Средиземного моря, политики, к которой его толкала и семейная, арагонская традиция. Продолжая традиции самого яркого из своих предшественников — короля Владислава, он пытается также стать арбитром во всех политических конфликтах Италии, патронировать папский Рим, вмешиваться в дела Тосканы и особенно подчинить себе Геную.

Однако все эти намерения и начинания, несомненно создающие Альфонсу немалый авторитет и делающие его двор одним из центров политической и культурной жизни полуострова, не дают серьезных и длительных результатов, и когда в середине (27 июня) 1458 г. король умирает, положение его государства оказывается далеко не столь блестящим, как могло казаться.

По-видимому, и сам король перед своей смертью уяснил себе невозможность надлежащего управления государством, основные части которого отделены друг от друга морями, и поэтому он разделил свое наследство: испанскую часть его — Арагон, Сардинию и Сицилию — получил его младший брат Джованни (Хуан), а итальянскую — Неаполитанское королевство — внебрачный сын Фердинанд, известный в Италии как «Ферранте». В результате этого раздела юг полуострова опять превращался в самостоятельное государство, правда, значительно более слабое, что не замедлило сказаться.

Важнейшим результатом ослабления королевской власти в Неаполе было то, что крупные феодалы королевства, так называемые «бароны», только и ждавшие подходящего случая, подняли головы и отказали в повиновении новому королю. Джанантонио Орсини, владетель Таранто и Марино Марцано, герцог Cecca пригласили на престол Жана Анжуйского, исполнявшего в это время обязанности правителя Генуи. Осенью 1459 г. начинается новая волна французской интервенции и неизбежно с ней связанной гражданской войны.

Большая часть «баронов» приняла французского претендента, что поставило в отчаянное положение короля Ферранте, сохранившего под своей властью только сам Неаполь и часть территории Кампании. Как обычно, гражданская война в Неаполе переросла в общеитальянскую войну: часть государств полуострова поддерживала баронов и анжуйцев, часть — Ферранте, который, несмотря на эту поддержку, терпит поражение за поражением и, лишенный помощи из Испании, к весне 1461 г. находится в положении поистине трагическом. Но упрямый и настойчивый, хотя и не слишком талантливый, король не сдавался и к лету 1462 г. добился перелома в борьбе. К лету 1465 г. Ферранте оказывается полным хозяином положения, что он отмечает арестом и казнью Пиччинино — кондотьера, завоевавшего ему во многих боях победу.

Но и после победы положение Неаполитанского королевства остается достаточно сложным. Разоренное годами гражданской войны, неустойчивое политически, слабое экономически, оно стояло перед серьезными трудностями. Однако король упорно и последовательно добивается восстановления государственного порядка, предпочитая идти на уступки городам и простому народу, чем давать какие-нибудь поблажки строптивым феодалам.

Это дает возможность несколько улучшить положение королевства и активно вмешаться в общеитальянские дела и конфликты. Но эти планы приходится оставить, когда летом 1480 г. турецкий флот внезапным налетом захватывает Отранто и знамя с полумесяцем впервые взвивается над итальянским городом. Только напряжение всех сил и внезапная смерть константинопольского султана Магомета II позволяет Неаполю осенью 1481 г. столкнуть турок в море.

Едва удается справиться с этой опасностью, как появляется новая, может быть, еще более серьезная. Могущественные бароны с ненавистью смотрели на усиление короля, которого они считали во всех отношениях незаконным, и, воспользовавшись тем, что основные силы его были заняты борьбой с турками, объединились вокруг адмирала королевства Антонелло Сансеверино, владетеля Салерно, и, заручившись обещанием поддержки со стороны папы Иннокентия VIII и анжуйского претендента Ренэ Лотарингского, в 1485 г. подняли восстание, которое опять приобрело характер общеитальянского конфликта, поскольку Рим, Генуя и Венеция поддерживали баронов, а Флоренция и Милан — короля Ферранте.

В течение года Южная и Центральная Италия оказывается охваченной войной, протекающей с переменным успехом, но в общем с перевесом на стороне Ферранте, что побуждает папу летом следующего, 1486 г., начать переговоры, которые и заканчиваются миром и прощением баронов, затем, впрочем, схваченных и казненных.

Рим и папство

В 1447 г. на папский престол вступил представитель гуманистического образа мыслей — ранее скромный учитель, сделавший вследствие своей учености и угодливости по отношению к князьям церкви быструю и блестящую церковную карьеру — Николай V.

Первые шаги нового папы были довольно удачными. Он расширил владения Рима и навел в них порядок. Торжественно отпраздновав так называемый «юбилей» в 1450 г., на который прибыло очень большое количество паломников из всех стран Западной Европы, он тем самым показал, что папство окончательно оправилось от язв многолетнего раскола. Однако видя, что чисто духовный авторитет папства поколеблен непоправимо, Николай V не стал особенно заботиться о церковных делах, а сосредоточил большее внимание на привлечении своих единомышленников-гуманистов в столицу, чтобы превратить ее в центр наук и искусств. Именно с его понтификата Рим начинает играть видную роль в культуре полуострова иногда соперничая с Флоренцией. Николай V создает в своем Ватиканском дворце библиотеку, в которой сосредоточивается значительное количество ценных рукописей античных и христианских авторов, привлекает к своему двору гуманистов.

Несмотря, однако, на благополучную и даже блестящую видимость правления Николая V, его государство было далеко не в цветущем состоянии. Это очень ярко обнаружилось в конце 1452 г., когда в Риме появился Стефано Поркаро. Находившийся в Болонье под ежедневным и пристальным наблюдением церковной администрации за попытку поднять восстание, этот беспокойный и энергичный поклонник древних республиканских свобод, называвший себя «рыцарем Италии» и считавший, что его моральный долг, несмотря ни ‘на что, освободить родину от засилия церкви, тайно вернулся в Рим. Он собрал вокруг себя группу единомышленников и, опираясь на незначительные вооруженные силы, стал готовить восстание, рассчитывая повторить то, что на короткое время за 100 лет до того удалось Кола ди Риенцо, — то есть превратить Рим в светскую республику.

Но назначенный на 6 января 1453 г. заговор (Поркаро приготовил уже золотую цепь, чтобы заковать в нее папу) был выдан и раскрыт. После безнадежного сопротивления организатор его схвачен и повешен на одной из башен папской твердыни — «Замка св. Ангела». «Так потерял жизнь, — пишет современный хронист, — этот честный человек, друг счастья и свободы Рима. Он решил отдать свою жизнь, чтобы освободить родину от рабства и так и сделал».

Трагически начавшийся 1453 г. кончился для папства еще более печально — 29 мая турки под командованием султана Магомета II взяли последний оплот христианства на Востоке — столицу Византийской империи Константинополь, что явилось решительным ударом по остаткам церковного авторитета папства, не говоря уже об общем политическом и экономическом ущербе, который это завоевание наносило Италии в целом.

Напрасно Николай V выступает инициатором примирения всех итальянских государств между собой и добивается заключения общего мира и образования «Итальянской лиги для мира и покоя Италии и для защиты святой христианской веры» (1455), напрасно он проповедует организацию крестового похода для изгнания турок из Византии. Смерть застает его среди этих безнадежных усилий.

Второй гуманист на папском престоле — Пий II (1458–1464), избранный после короткого правления испанца Каликста III, был до своего избрания широко известным писателем и дипломатом. Он был коронован лавровым венком поэта, который на него возложил в 1442 г. император Фридрих III. Автор психологически тонкой, но довольно легкомысленной новеллы «Об Эвриале и Лукреции», написанной на элегантной классической латыни, автор латинских любовных стихов, комедий, ряда трактатов и исторических произведений и громадного количества латинских писем, Пий II, надев тиару, официально отрекся от своей прежней деятельности и сохранил от нее только симпатию к гуманистам, которых всячески поддерживал. Он направил свою недюжинную энергию на различного рода финансовые операции и на организацию крестового похода. Собрав значительные средства и сколотив, правда довольно небольшие вооруженные силы, Пий II совершенно больной, на носилках, прибыл в Анкону, чтобы отсюда начать поход против турок, но тут же в Анконе умер, а предприятие его распалось.

Следующие затем папы Павел II (1464–1471), Сикст IV (1471–1484) и Иннокентий VIII (1484–1492) окончательно сосредоточили свое внимание на чисто светских задачах личного обогащения и особенно укрепления положения своей семьи.

При первом из названных пап — Павле II, суровом и жестоком правителе, равнодушном к вопросам культуры, гуманисты, к которым он был враждебно настроен, оказались в тяжелом положении. Они сгруппировавшись вокруг знатока римской древности Помпонио Лето, в организованной им Римской академии, вдохновленные героическими примерами республиканского Рима, мечтали покончить не только с засильем папы Павла II, но и с властью пап вообще, и восстановить в «вечном городе» древние демократически-республиканские порядки. Наиболее активным идеологом Академии был флорентиец Филиппо Буаннакорзи, принявший, как и другие члены Академии, античное имя «Каллимаха» (по-гречески «Красивоборца»), смелый мыслитель и энергичный организатор. Однако в 1468 г. папа получил сведения об опасной для него деятельности гуманистов. Главные из них, начиная с Помпонио Лето, были арестованы.

Только внезапная смерть Павла II спасла жизнь арестованных гуманистов.

Новый папа — Сикст IV окончательно стал на путь эгоистических интриг и ничем не сдерживаемого «непотизма». При нем Папское государство полностью превращается в светскую, ничем неограниченную монархию, опирающуюся на военную силу, на активную и коварную внешнюю политику и на превращение в крупных владетелей родственников папы, членов семей делла Ровере и Риарио.

Смерть корыстного и бессовестного папы (1484) вызвала во всей Италии вздох облегчения, хотя преемник его Иннокентий VIII, правда более слабый и глупый, продолжал ту же политику эгоистического «непотизма», которая все более заводит в тупик «государство св. Петра».

Флоренция при Медичи

Власть Козимо Медичи, установленная после длительной борьбы и базирующаяся на прочном фундаменте экономического могущества своей семьи, из года в год усиливалась и укреплялась. Правда, осторожный и хитрый старый банкир упорно сохранял видимость республиканского устройства Флоренции и, только изредка занимая временные выборные должности в правительственном аппарате, старался держаться в тени как частный гражданин. Однако это все больше становилось только декорацией. Держа в своих руках сложный налоговый аппарат, при помощи которого он мог незаметно разорить или обогатить любого гражданина, контролируя списки лиц., подлежащих избранию на руководящие должности, располагая обширным кругом людей, готовых по его малейшему намеку на любую политическую махинацию, не исключая и преступных, Козимо Медичи являлся фактически полновластным государем. Очень хорошо характеризует политическую обстановку, установившуюся во Флоренции при новом властителе, следующий рассказ, сообщаемый одним из заслуживающих доверия современников: «Пуччо д'Антонио Пуччи, мудрейший человек, живший во времена Козимо (и бывший одним из самых деятельных его агентов. — М. Г.), уговаривал как-то некоего гражданина принять должность «Гонфалоньера Справедливого» (высшая должность в республике. — М. Г.) в весьма важный момент. Когда этот гражданин ответил, что он недостаточно мудр для такой должности, Пуччо спросил, достаточно ли было бы ему, если бы он был столь же мудр, как Козимо. Тот ответил, что если бы был только наполовину так мудр, то этого ему было бы вполне достаточно. «Ну, тогда я тебя научу, — сказал Пуччо, — быть мудрее его. Разве у тебя совсем нет мозгов?» Тот ответил, что ему кажется, немножко есть. Пуччо закончил: «Ну, тогда делай все то, что тебе будет указывать Козимо, и будешь иметь всю его мудрость, к которой прибавится немножко твоей собственной, так что будешь в общем иметь и его и твою, то есть будешь умнее, чем Козимо». Политическая карьера ведущего деятеля республики определялась, таким образом, только тем, насколько точно и полно он осуществлял волю некоронованного государя.

Козимо имеет во всех решающих государственных учреждениях своих людей, добавляя к старым учреждениям еще разные комиссии, так называемые «балии», получающие особые права и полномочия. Республиканские порядки и учреждения все больше делаются формальными, хотя все больше подчеркивается их демократизм. Так, в 1459 г. традиционный высший правительственный орган «Приорат цехов» переименовывается в «Приорат свободы».

Сам Козимо упорно стремится оставаться в тени, ведет жизнь частного гражданина, просто одевается, не устраивает пиров и приемов и неохотно соглашается на постройку дворца, которую поручает не знаменитому Брунеллески, а более скромному Микеллоццо. Но и эта декорация мало кого обманывает как внутри Флоренции, так и вне ее. Недаром посол миланского герцога пишет своему господину в 1458 г.: «Если хотите добиться одного более, чем другого, пишите тайно к Козимо о своих мнениях и желаниях, и он всегда вам это устроит». Это первенствующее положение главы рода Медичи получило официальное признание только через несколько месяцев после его смерти (1 августа 1464 г.), когда флорентийская синьория особым постановлением решила надписать на его могиле титул «отец отечества», который и закрепился за ним в истории, хотя этот титул отнюдь не являлся ни точным, ни справедливым.

Тридцатилетнее самовластное правление «отца отечества» дало свои результаты — Флоренция уже настолько превратилась из республики в монархию, что сын Козимо, сорокашестилетний Пьеро, известный под характерным прозвищем «подагрик», без каких-нибудь усилий оказался у власти, столь прочно установленной его отцом. Однако болезненный и не наделенный особыми волевыми качествами новый правитель был больше купцом и банкиром, чем политиком. В 1469 г. он окончил свое короткое пятилетнее правление так же спокойно, как и начал его.

Наследниками Пьеро оказались два его сына: двадцатилетний Лоренцо и на четыре года моложе его Джулиано. Фактически же во главе управления стал старший из них — некрасивый, болезненный, но соединявший ум и осторожность в политике с исключительным талантом писателя, Лоренцо, вскоре получивший за свой широкий образ жизни и покровительство искусствам прозвище «Великолепного». «Великолепный» фасад правления нового тирана отнюдь не был случайным. Он был создан вполне сознательно для того, чтобы отвести глаза как внутри Флоренции, так и вне ее от весьма решительной, нередко жестокой и неблаговидной, а иногда и кровавой политики Лоренцо.

Уже с юных лет старший наследник власти и богатств Медичи прославился легкомыслием своих нравов, своими пышными празднествами: карнавалами, турнирами, участники которых появлялись в роскошных костюмах, затканных драгоценными камнями, украшенных золотом, перьями или росписью крупных художников. На этих празднествах звучали веселые, легкомысленные песни (сочиненные самим Лоренцо), призывавшие пользоваться радостями жизни и не думать о политике и серьезных делах. Припев одной из них звучит:

И действительно, даже богатым гражданам некогда свободной Флоренции не приходилось надеяться на завтра. С первых же своих шагов «Великолепный» Лоренцо твердо и решительно взял бразды правления в свои руки. И если его отец и дед сохраняли видимость старых демократических порядков, то сам он от этого отказывается.

Положив в основу своей внешней политики принцип равновесия сил и стремясь при помощи личных переговоров, частных соглашений и уступок во что бы то ни стало избежать войны, Лоренцо пользуется успехом своих устремлений для того, чтобы окончательно стать монархом, хотя и без соответствующего титула. Республиканские учреждения остаются формально существовать, но дела решаются вне их, в «Совете», получающем особые полномочия и находящемся целиком в руках Лоренцо.

Самовластие нового правителя очень ярко проявляется в первые годы его власти, когда в 1470 г. восстал входящий в состав владений Флоренции небольшой город Прато. Восстание было по приказанию Лоренцо и под его личным руководством затоплено в крови.

То же, но в большем масштабе повторилось через два года (1472) в более крупном и экономически значительном роде Вольтерре. Поводом к восстанию явилось открытие на территории Вольтерры залежей квасцов, ценнейшего сырья для текстильной промышленности, монополизировать которое в своих руках стремилась фирма Медичи.

Между тем местная торгово-промышленная компания Капаччи не хотела выпускать вновь открытые богатства из своих рук и была в этом поддержана группой зажиточных семейств Вольтерры, начавших из-за своих корыстных интересов борьбу с медичейской Флоренцией. Постепенно, однако, в эту борьбу втягивались все более широкие народные массы, превратившие ее в революционное выступление как против тирании Медичи, так и против засилия своих богачей. Во главе восстания становится умный и энергичный бедняк Микеле Meo, прозванный Джигантино, под руководством которого народные массы захватывают власть в коммуне и начинают войну с Флоренцией.

Однако силы были слишком неравны, незначительное войско восставшего города было разбито и сам он был подвергнут невиданному даже в эти жестокие времена разграблению: руководители движения были казнены, в городе построена новая медичейская крепость и он полностью и безропотно принужден был склонить голову перед усиливающейся властью нового тирана Флоренции, оставив, однако, на его славе «великолепного» правителя кровавое пятно. «Разгром Вольтерры» (Sacco di Volterra) как позорное проявление корыстной жестокости вспоминали в Италии многие десятилетия.

Подавление восстаний в Прато и Вольтерре укрепило положение Лоренцо Медичи, но оно же показало всем недовольным во Флоренции и в первую очередь богатым семьям, завидовавшим Медичи, его явные монархические тенденции. Не удивительно, что эти недовольные, подстрекаемые к тому же папой Сикстом IV (надеявшимся обогатить своих родичей на флорентийский счет) и сгруппировавшиеся вокруг влиятельной банкирской семьи Пацци, объединились и организовали заговор, целью которого было убить обоих Медичи и восстановить оптиматскую олигархию. В заговоре принимают непосредственное участие ряд видных флорентийцев, папские ставленники — пизанский архиепископ Франческо Сальвиати, семнадцатилетний кардинал Рафаэлло Сансони, папский непот Джироламо Риарио и несколько наемных убийц. Заговор должны были поддержать неаполитанские и папские войска.

Переворот был назначен на 26 апреля 1478 г. Утром этого дня, в воскресенье, Лоренцо и Джулиано Медичи в сопровождении обычной свиты друзей и клевретов направились в собор, здесь их незаметно окружили заговорщики. Собор был переполнен народом, началось богослужение, когда заговорщики вдруг набросились на свои жертвы. Джулиано был сразу убит опытным убийцей-профессионалом, в то время как Лоренцо, только легко раненный и заслоненный своими сторонниками, спасся в ризнице собора.

Попытки заговорщиков поднять в городе антимедичейское восстание провалились, тирания пустила уже настолько глубокие корни, что опрокинуть ее одним ударом оказалось невозможным. Заговорщики были схвачены и повешены на решетках окон дворца синьории. В результате этого заговора Лоренцо Медичи хотя и потерял брата, но зато еще более укрепил свое могущество.

Правда, казнь папских непотов во время «заговора Пацци» привела к продолжавшейся почти два года войне Флоренции с Римом, но и из войны медичейская тирания вышла только усиленной. Это нашло отражение в новой реформе конституции республики, проведенной в 1480 г. Путем введения ряда новых советов и учреждений, внешне сохранявших демократическую видимость, вся власть была окончательно отдана в руки Лоренцо. Недаром через несколько месяцев, когда летом 1481 г. была арестована и казнена группа влиятельных граждан, обвиненных в организации нового заговора, правительственными органами был принят закон, по которому каждое действие, угрожающее жизни и благополучию «Великолепного» Лоренцо, должно было рассматриваться как «оскорбление величества» и караться самым жестоким образом. Этим актом окончательно закреплялось положение Лоренцо как официально признанного монарха.

Ярким внешним проявлением могущества Лоренцо было назначение папой Иннокентием VIII весной 1489 г. его четырнадцатилетнего сына Джованни кардиналом. Назначение это противоречило всем законам и обычаям и показывало, что для отца этого мальчика-кардинала законы не писаны.

Такое исключительное положение Лоренцо Медичи в значительной степени было достигнуто необычайным и насильственным напряжением всех сил Флоренции, беззастенчивым использованием Лоренцо государственных финансов, которые он не отличал от своих собственных, нарушением последних остатков республиканских установлений и свобод. Недаром в последние годы жизни Лоренцо сначала едва заметные и глухие, а затем все более ощутимые проявляются в республике признаки оппозиции. Вдохновителем оппозиции является молодой, фанатичный, наделенный пламенным красноречием и бешеной энергией, монах-доминиканец — Джироламо Савонарола, с 1482 г. проживавший в монастыре св. Марка во Флоренции.

Однако эта оппозиция остается бессильной до смерти Лоренцо Медичи (1492). Внешне, казалось, ничего не изменилось со смертью Лоренцо — власть перешла к старшему сыну покойного, нерешительному, слабому и бесталанному двадцатидвухлетнему Пьеро.

В стране все поначалу было спокойно, но в действительности Флоренция, да и вся Италия, выйдя из полосы искусственно поддерживаемого дипломатией Лоренцо Медичи политического равновесия, стояла на пороге серьезных перемен.

Миланское герцогство

Захватив Милан ранней весной 1450 г. в результате ряда предательств и корыстных действий, грубый, настойчивый и решительный кондотьер Франческо Сфорца сразу же позаботился о том, чтобы получить хотя бы видимую поддержку страны, и добился того, что через несколько недель, 25 марта 1450 г., при большом скоплении населения Милана он был провозглашен наследственным герцогом. Основное внимание нового герцога после этого было направлено на укрепление внутреннего положения своего государства. Установившийся мир дает возможность для максимального развития ремесел в Милане, в первую очередь для производства оружия (по производству оружия именно в это время Милан становится ведущим центром всей Западной Европы), затем текстильных производств (шерсть, шелк, бархат, парча). Особенная забота проявляется о сельском хозяйстве, которое больше всего страдало от постоянных войн. В последние годы правления Сфорца удалось добиться значительных внешнеполитических успехов. Таким было и в первую очередь присоединение к герцогству важнейшего порта Генуи, уступленного Сфорца его ближайшим и верным союзником — французским королем Людовиком XI. За этим последовало присоединение острова Корсики, переданного Сфорца генуэзским банком св. Георгия. Однако использовать этот успех Франческо Сфорца уже не удалось — он умер в 1466 г., оставив корону своему бесталанному наследнику.

Галеаццо Мария, сын Сфорца, продолжал казавшуюся столь удачной политику отца, основанную на тесном союзе с Францией и Флоренцией, однако своими многочисленными неразумными действиями, последствия которых не может ликвидировать даже опытный и разумный советник его — Чикко Симонетта, — Галеаццо скоро подрывает собственную власть. В 1476 г. происходит, правда, вскоре подавленное, восстание в Генуе. В этом же году три юных отпрыска знатных феодальных семейств — Джироламо Ольджати, Джованни Андреа Лампуньяни и Карло Висконти, находившиеся под влиянием республиканско-гуманистических идей учителя риторики Кола Монтано, смелого пропагандиста тираноборчества, во время богослужения в одной из церквей Милана убили герцога ударами кинжала. При попытке заговорщиков поднять народ и возобновить Амброзианскую республику Лампуньяни был убит, двое других схвачены и подвергнуты страшным пыткам. Однако юноши держались с необычайным мужеством, утверждая, что они боролись за свободу народа. На плахе, под ножом палача, Ольджати произнес следующие слова, которые могут служить как бы апофеозом безнадежно уходящим в прошлое республиканским свободам: «Соберись с духом Джироламо! — громко воскликнул он, обращаясь и к окружавшей толпе и к самому себе. — Память о твоем поступке будет жить в веках. Смерть страшна, но слава вечна!»

Героическая гибель заговорщиков не изменила, однако, политического положения в Милане. Власть прочно осталась в руках Сфорца. Наследником престола был провозглашен его годовалый сын Джан Галеаццо, который должен был править под регентством своей матери Боны Савойской и Совета, реально руководимого Чикко Симонетта. Последний сразу же провел ряд разумных демократических мероприятий: упорядочил и сократил налоги, улучшил административное устройство. Но всегда не довольная сильной властью знать и братья убитого герцога во главе с хитрым и честолюбивым Лодовико, известным под прозвищем «Моро» (Мавр), упорно стремились избавиться от ненавистного им временщика. Первая попытка заговорщиков провести переворот кончилась неудачей, но затем, после того как Генуя свергла власть Милана и заговорщики получили поддержку от Ферранте Неаполитанского, Симонетта был смещен, а затем и казнен. Власть прочно перешла в руки нового регента Лодовика Моро (1480).

Венецианская республика

После бесславного конца предприимчивого и воинственного дожа Франческо Фоскари (1457) республика, теснимая с востока турками, окончательно укрепившимися на Балканском полуострове, и ограниченная с запада усилением Флоренции под властью Медичи и Миланом под властью Сфорца, продолжает все же оставаться наиболее могущественным государством полуострова. Она сохраняет свой образцовый военный и торговый флот, свое господство над Адриатикой, значительную территорию на самом полуострове. Ее конституция обеспечивает ей прочность политического устройства, разумная и теперь уже более осторожная политика ее патрициата и ее дожей делает Венецианскую республику государством, на которое с завистью и изумлением озираются его соседи, да и другие государства Западной Европы.

Если смерть в 1468 г. героического борца за свободу Албании Георгия Скандербега, захват турками его оплота Кройи (1475) и их дальнейшее закрепление на подступах к Адриатике ослабляет позиции республики, то захват ею в результате дипломатических махинаций такого важного пункта, как остров Кипр (1489), несколько уменьшает это ослабление.

Социально-экономическая жизнь

Те процессы внутреннего перерождения, которые происходили в самом конце XIV — в начале XV в., в последующие десятилетия идут неукоснительно и все более интенсивно. Экономическое процветание передовых итальянских городов, самым ярким образцом которых являлась Флоренция, все в большей степени уступает место застою, а затем и упадку. Причины внешнего порядка, подтачивавшие экономическое благополучие Италии в предшествующий период, теперь усиливаются. Турки захватывают Константинополь и, разрушив остатки дряхлой Византийской империи, в значительной мере отрезают Италию от кормивших ее восточных рынков. В странах Западной Европы обстановка также меняется. Итальянские богачи уже не могут наживаться, как раньше, за счет этих стран. Окончание Столетней войны позволяет Франции оправиться, собраться с силами и постепенно освободиться от экономического засилья итальянских банкиров, купцов, шерстяников. Испания, объединением двух крупнейших государств Кастилии и Арагона (1479), превращенная в могущественную державу, проявляет значительно большую не только политическую, но и экономическую самостоятельность. Даже раздробленная и слабая Германская империя под властью нового императора Максимилиана (с 1493 г.) делает попытки правда в большинстве своем неудачные, избавиться от экономической гегемонии итальянцев.

Глубокий кризис итальянской экономики, неразрывно связанный с перерождением всей социальной структуры передовых городов-государств, обнаруживается все в большей степени. Активность народных масс, создавших расцвет Возрождения, окончательно падает, только мрачное отчаяние и чувство безнадежности своего положения изредка вызывает вспышки революционных выступлений и создает то настроение неизбежно надвигающейся катастрофы, которое ярко, проявляется в высказываниях ряда современников. Так, архитектор и теоретик Франческо-Аверлино Филарете в своем трактате-утопии, посвященном постройке идеального города «Сфорцинды», дает советы, как избежать восстания многочисленных рабочих, собранных для выполнения работ.

Стремление извлекать капиталы из «компаний», вкладывать капиталы в недвижимую собственность, значительно менее прибыльную, но зато более надежную, проявляется теперь повсеместно, являясь как симптомом кризиса, так и одним из самых важных его проявлений.

Гуманизм и наука

Гуманизм, ставший уже к середине XV в. широко распространенным течением, официально принятым правящими кругами большинства политических центров Италии в качестве идеологии, выражающей их вкусы, мысли и устремления, во второй половине века приобретает новую окраску, разветвляется на ряд направлений, в достаточной степени различных. Флоренция в этом отношении в значительной мере теряет свое первенствующее положение, выступают другие центры: арагонский Неаполь, папский Рим, отчасти сфорцовский Милан.

В Неаполе выделяется группа гуманистов-царедворцев, среди которых особенно заметным оказывается секретарь ряда королей, политик, дипломат, философ и латинский поэт Джан Джовиано Понтано (1426–1503). Воспитанный на гуманистическом преклонении перед античностью и ее литературными образцами, унаследовавший весь образ мыслей, свойственный гуманистам, он использует все это для создания большого количества поэтических произведений, в которых воспевает то в античной, мифологической маскировке, а то и без нее, простые человеческие чувства — восхищение прекрасной природой Неаполя и его окрестностей, влечение к возлюбленной, радости и горести семейной жизни, беспредельную любовь к детям.

Пользуясь своим влиятельным положением при королевском дворе, Понтано возглавляет довольно многочисленный кружок гуманистов и придает ему сравнительно свободные организационные формы так называемой «Понтанианской академии». Наиболее крупным и значительным не только в этом кружке, но и вообще среди гуманистов середины XV в. был прямой продолжатель дела гуманистов предшествующего периода, почти их современник, римлянин по происхождению Лоренцо Валла (1407–1457). Подвижный, инициативный и смелый, Валла, занимавший должности секретаря Альфонса Неаполитанского, а затем секретаря папы Николая V, отнюдь не был революционером, сотрясающим основы современного ему общества или его общераспространенной идеологии, но острый критический глаз и несколько большая, чем у гуманистов предшествовавшего периода, решительность позволяют ему заняться рядом тем, к которым не решались обращаться ни Бруни, ни Поджо, ни их единомышленники.

Так, в своем небольшом трактате «О Константиновом даре» он рядом остроумных филологических и исторических соображений доказывает подложность того документа, на котором римские папы в течение семи веков строили свои претензии на светскую власть в Центральной Италии. Еще более смелым был также небольшой диалог «О монашеском звании», в котором, развивая положения, высказанные уже Леонардо Бруни, он резко, решительно и весьма убедительно выступает не против отдельных злоупотреблений некоторых монахов или монастырей, а против монашества как института, показывая его общественную вредность, вытекающую из систематического безделия, составляющего самую сущность монашества.

Может быть, еще большее принципиальное значение имеет произведший большое впечатление на современников трактат в форме диалогов «Об истинном благе» (в первой редакции «О наслаждении»). В нем три гуманиста, друзья Валлы, встретившись в Риме, спорят о том, что является высшим благом и какая философия наилучшая; причем один из них защищает эпикуреизм, другой — стоическую философию, третий — христианство. Будучи папским секретарем, Валла не мог, да и не хотел прямо выступить против учения церкви, поэтому он оставил спор неразрешенным, но не требуется особенной проницательности, чтобы видеть, что убедительность аргументации темперамент, фактические симпатии автора целиком на стороне друга и единомышленника автора — Антонио Бекаделли, защищавшего эпикуреизм.

Большое значение для всей культуры этого времени имел, казалось бы, и очень специальный по своей теме, трудный по ученому и сложному латинскому языку трактат Валлы: «Шесть книг о красотах латинского языка». В нем автор разбирает различные спорные, сложные вопросы латинской филологии, стремясь восстановить все детали и оттенки классического языка Цицерона и Квинтилиана.

По вкусам и занятиям близок к археологически-филологическим интересам Валлы и Флавио Бьондо и основатель кружка римских гуманистов, известного под названием Римской академии, Помпонио Лето (1428–1498). Однако для этого объединения, как в значительной мере и для Валлы, страстное увлечение римской древностью было более средством, чем самоцелью. Члены академии принимали античные имена, собирались в древних катакомбах под землей Рима, что обеспечивало этим собраниям секретность, необходимую потому, что, по видимости занимаясь невинными филологическими штудиями, они фактически мечтали о пересмотре всей культуры, религии и политического строя современной жизни, о возврате к античному демократизму, о ликвидации власти папства над Италией, а, может быть, и об отказе от христианства вообще. Эти революционно-еретические взгляды и стремления кружка Лето навлекли на него подозрения и без того нелюбившего гуманистов папы Павла II и привели к аресту в 1468 г. всех ведущих членов кружка (см. выше, стр. 108). Избежать ареста удалось только тому из членов академии, который казался особенно опасным это был флорентиец по происхождению Филиппо Буоннакорзи, в академии получивший кличку «Опытный Красивоборец», или «Каллимако Эспериенте» (1437–1496). Не без оснований Каллимако считали вдохновителем самых революционных взглядов академии. Он не только мечтал провести в Риме революцию, в результате каковой свергнуть папу, ликвидировать его власть и превратить Рим в языческую республику, но и высказывал взгляды, доводившие до логического конца утверждения Валлы, останавливавшегося на половине дороги. Каллимако становится на атеистические и даже материалистические позиции, до которых доходил мало кто из людей Возрождения. Он отрицает и высмеивает казавшиеся бесспорными в течение всего средневековья учения о бессмертии души, о загробной жизни, о значении духовной жизни, настаивает на чисто материальной природе мира, на эгоистической природе всех стремлений человека.

После своего бегства из Рима Каллимако некоторое время скрывается в Турции, а затем переезжает в Польшу, где и остается жить в качестве воспитателя детей и советника короля Казимира, оказывая своими радикальными взглядами немалое влияние на развитие гуманистических идей во всей Восточной Европе.

Во Флоренции, находящейся под властью утонченного и циничного Лоренцо Медичи, гуманизм, в значительной степени возникший и развивавшийся здесь, переживает глубокую трансформацию старые этическо-филологические и исторические проблемы, не исчезая из поля зрения гуманистов, отходят на второй план, в центре внимания оказываются вопросы метафизики и религии, совсем не интересовавшие гуманистов в предыдущие десятилетия. Уже «отец отечества» Козимо Медичи нашел и привлек к своему двору старательного и ученого Марилио Фичино (1433–1499), становящегося центральной фигурой кружка, известного как Платоновская академия. Официальной задачей этого кружка, объединяющего придворных, врачей, политических деятелей, музыкантов, поэтов, было изучение философских произведений Платона, их перевод и распространение содержащихся в них идей. Эту пропаганду идеалистической философии Платона сам Фичино и его сторонники соединяют с стремлением согласовать философию античности с завещанной веками феодализма христианской религией. Сохраняя некоторые элементы прогрессивной гуманистической идеологии, в частности возвеличение значения и возможностей человека, но соединяя и согласовывая их с явно реакционными религиозными учениями, Фичино создает идейную систему, как нельзя более подходящую для аристократического и богатого окружения двора Лоренцо Медичи.

Идеи Фичино и возглавляемой им флорентийской Платоновской академии появились и сознательно культивировались тогда, когда происходило и становилось все более явным глубокое социальное перерождение передовых центров Италии и в первую очередь Флоренции. Понятно, что идеи эти встретили очень большой отголосок, что они нашли большое количество страстных защитников и продолжателей. Одним из самых крупных среди них был феодал и аристократ по происхождению, утонченнейший придворный круга Медичи — Джованни Пико делла Мирандола (1465–1494), развивший дальше философию Фичино и с юношеской пылкостью подчеркнувший как его прогрессивно-гуманистические, так и реакционно-религиозные устремления.

Гуманисты в своем большинстве имели интересы почти исключительно гуманитарные. Точные и естественные науки оставались в значительной мере вне круга их занятий. К середине XV в. положение изменяется; перерождение гуманизма вообще, и флорентийского в частности, все усиливающаяся роль в нем идеалистических платоновских штудий заставляет часть гуманистов, дорожащих прогрессивными устремлениями зачинателей движения, включить в сферу своих интересов вопросы точных и естественных наук и связанной с ними техники. Наиболее ярким представителем этой группы был отпрыск богатой и влиятельной флорентийской семьи Леон Баттиста Альберти (1404–1472). В своих латинских и итальянских произведениях он наряду с обычными для гуманистов темами филологическими и этическими разрабатывает проблемы математики, искусства и техники. Совмещая литературную и научную деятельность с работой архитектора, Альберти создает, в частности, имевший исключительный успех трактат «О строительном деле», являющийся модернизированным вариантом римского архитектурного трактата Витрувия, и тем впервые подымает проблемы технической практики до уровня науки. Сам Леон Баттиста Альберти своей поражавшей современников разносторонностью являет собой новый тип человека — «универсальной личности», который будет особенно характерным для XVI в. В своих математических и технических занятиях Альберти не одинок, можно назвать наряду с ним хотя бы также флорентийца Паоло дель Поццо Тосканелли (1397–1482), математика, астронома и географа, или Франческо Аверлино Филарете (1402–1471), архитектора, инженера и писателя.

Литература

Изменения во вкусах и интересах правящих кругов итальянского и особенно флорентийского общества, происходящие во второй половине XV в., наиболее ярко чувствуются в литературном творчестве группы поэтов, окружающих Лоренцо Великолепного и в первую очередь в его собственном творчестве. Совмещая качества крупнейшего политического деятеля с талантом ведущего поэта своего времени, Лоренцо Медичи писал много и в разных жанрах. Здесь и экстатические религиозные гимны, и утонченные любовные сонеты, и шуточная, пародирующая Данте поэма в терцинах, в которой показываются известные пьяницы Флоренции, и замечательная своей непосредственностью и свежестью поэма в октавах «Ненчия да Барберино», в которой воспевается любовь простого деревенского парня к крестьянской девушке Ненчии.

По своим настроениям и характеру близки к стихотворениям Лоренцо и произведения его друга и сподвижника — гуманиста и поэта Анджело Полициано (1454–1494). Он пишет большие латинские поэмы философско-дидактического содержания и лирические стихи, в которых элегантный и гибкий классический латинский язык с блестящей точностью передает тонкие переживания придворного эпикурейца.

Не менее характерно для этой культуры и творчество другого члена медичейского кружка — Луиджи Пульчи (1432–1484), в первую очередь его имевшая исключительный успех рыцарски-фантастическая поэма в октавах «Морганте». Рассказы о рыцарях «Круглого стола», чрезвычайно распространенные во всем западном феодальном мире, не только не привлекали внимания гуманистов, преклонявшихся перед античностью, но и вызывали их презрение. Только бродячие народные певцы продолжали, не обращая внимания на презрение гуманистов, распевать на дорогах и улицах Италии песни о рыцарях.

В поэзии утонченных и утомленных всяческими удовольствиями придворных Лоренцо Великолепного, для которых идеалы гуманизма были уже докучливыми и устарелыми, несколько ребяческие, фантастические, героические и любовные приключения паладинов Карла Великого приобретают новую жизнь. Воскрешение рыцарской поэзии именно во Флоренции, в течение двух веков бывшей центром антифеодальной культуры, чрезвычайно симптоматично для тех глубоких сдвигов, которые происходят во всей жизни полуострова к концу XV в.

О xаpaктepности появления и особенно успеха рыцарской тематики у Пульчи свидетельствует создание в те же годы в небольшой, всегда сохранявшей феодальные черты Ферраре второго рыцарского романа-поэмы — «Влюбленный Роланд», оказавшей громадное влияние на дальнейшее развитие итальянской культуры. Автор ее Маттео Мария Боярдо (1434–1494) подходит к рыцарскому сюжету вполне серьезно, без гротескной насмешки Пульчи. В звучных, хотя и несколько наивных стихах, он воспевает богатырские подвиги и возвышенные любовные страсти своих героев, явно восхищаясь ими и выдвигая их как образцы для подражания. Так, культура Возрождения, сформировавшаяся в обстановке ожесточенной борьбы не на жизнь, а на смерть с феодализмом и его носителями — рыцарями-феодалами, к концу XV в. приходит к возвеличению этих самых рыцарей-феодалов.

Творчество Альберти и Филарете стоит на границе Изобразительное между точными науками и изобразительными искусствами, для которых вторая половина XV в. является периодом исключительного расцвета. Основы нового стиля, нового понимания искусства, заложенные в прошлые десятилетия творцами-новаторами Мазаччо, Донателло и Брунеллески, теперь получают всеобщее распространение. На их базе работают, их развивает большое количество художников, скульпторов, архитекторов как во Флоренции, так и вне ее, по таланту и масштабу творчества, может быть, и неравных названным трем, но все же ярких и своеобразных.

Насколько художественные принципы Возрождения были непобедимыми уже к середине XV в. показывает творчество живописца — монаха Джованни да Фьезоле или Беато Анжелико, что в переводе означает «Ангельский блаженный». По времени своей жизни (1387–1455) он относится частично к предшествующему периоду, по идейному содержанию своего творчества, насыщенного непоколебимым и ясным религиозным чувством, — к классическому средневековью. И все же этот средневековый подвижник в своих иконах, помимо своей воли, не может не отражать того перелома в миропонимании, который произошел на его родине. Святые, которых он изображал, не условные выразители религиозного экстаза, раскаяния или страха, а живые люди, одетые в реальные одежды, помещенные в реальном, часто современном окружении. Колорит в этих иконах радостный, нежный, розово-голубой. Все оптимистично, ясно, полно той спокойной уверенности в человеческих силах, которая так характерна для идеологии раннего Возрождения.

То, что у Фра Анжелико происходит помимо его воли, в значительной мере стихийно, то у других художников проявляется сознательно, иногда прямо-таки воинственно. Характерна в этом отношении жизнь и творчество замечательного художника-экспериментатора Паоло Учелло (1397–1475). Страстный и неугомонный новатор, непрактичный, всегда полуголодный, но фанатически преданный поискам новых выразительных средств, тем, технических приемов, Учелло вводит в свои живописные композиции чисто светские темы. Он внимательно и любовно изучает окружающую его действительность, зарисовывая животных и растения, первый делая объектом своего особого интереса пейзаж. Наконец, в центре всех его творческих устремлений стоит проблема перспективы, центральная проблема живописи XV в. вообще. Характерен несколько наивный рассказ биографа-современника: жена его часто говорила, что Паоло всю ночь сидел за письмом, в поисках законов перспективы и, когда она звала его спать, отвечал ей: «О какая сладкая вещь — перспектива!»

Зато младший современник Учелло — Доменико Гирландайо (1449–1494) спал спокойно, не увлекался поисками новых путей, а уверенно создавал многочисленные произведения. В картинах на библейские темы или темы из житий святых Гирландайо изображал сцены из современной жизни, с явным восхищением передавая все великолепие быта современных богатых граждан Флоренции, заказывавших ему произведения и близких ему по своим вкусам и интересам. Так, в цикле фресок из жизни богоматери, созданных им в одной из центральных церквей города — с. Мариа Новелла, он изображает ряд комнат богатого флорентийского дома со всей их обстановкой и наполняет их фигурами женщин, одетых в роскошные, парчевые платья, причесанных по последней моде, держащих себя с достоинством и некоторой надменностью, как полагалось важным персонам.

Иной характер носит творчество, может быть, наиболее модного во Флоренции конца XV в. художника, любимца Лоренцо Медичи и члена его придворного кружка, красивого и изысканного Сандро Боттичелли (1444–1510). В его творчестве, как и в других культурных устремлениях двора «Великолепного» властителя Флоренции, чувствуется глубокое и радикальное перерождение всей идеологической системы Возрождения. В своих религиозных композициях, в первую очередь в многочисленных «мадоннах», Боттичелли создает образы нежные, задумчивые и грустные, наделенные какой-то болезненной и жеманной прелестью, подчеркивает бурное движение, беспокойство, надрывную взволнованность. Особенно показательны композиции, посвященные любовно-мифологическим сюжетам и являющиеся как бы иллюстрациями к стихотворным произведениям Полициано или Лоренцо. Таковы его «Рождение Венеры» и «Весна» (рис. 23).

Так, в философском литературном, живописном творчестве двора Лоренцо Медичи ярко и определенно проявляются те же сдвиги и переломы, которые происходят в социальной, экономической и политической жизни Италии конца XV в.