Одиночка. Том V

Глава 13

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Клиника в Петрозаводске была частной, дорогой и пустой. Савелий лежал на жёсткой кушетке в кабинете функциональной диагностики, слушая, как за стеной гудит безликий кондиционер. Он уже два часа подвергался безмолвным и бессмысленным процедурам: его подсвечивали, сканировали, облучали низкочастотными волнами.

Зайцев прибыл лично, что уже было плохим знаком.

Врач был худ, молчалив и обладал редким талантом превращать любой диалог в допрос. Он крутил в руках небольшой цилиндр, похожий на хромированную ручку.

— Савелий Андреевич, результаты странные, — сказал он, не глядя на пациента. — Мы проверяем реакцию нервной системы на стресс-факторы. Ваши показатели… они не соответствуют картине человека под давлением. Они соответствуют картине человека, который уже провалился в эту бездну и обустроился там на постоянное жительство.

— Так, всё же… что со мной⁈

— Пока не знаю. Вроде как куча всего — а может, и вообще ничего. Сердце, печень, даже гормоны — всё в норме для вашего возраста и образа жизни. Это противоречие.

— То есть я здоров? — усмехнулся Савелий.

— То есть вы — статистическая ошибка, — холодно ответил Зайцев. — И ошибки надо исправлять. Для чистоты картины нужен стрессор, который обойдёт все психологические блоки и даст чистую физиологическую реакцию. Артефакт «Пиявка».

Савелий слышал о таких устройствах. Они были разработаны для тестирования охотников на устойчивость к боли. Не смертельно, но крайне неприятно.

Зайцев приблизил цилиндр к виску Савелия. Аппарат тихо щёлкнул, и тонкая, почти невидимая нить холодного света вонзилась в кожу. Первые секунды Савелий чувствовал лишь лёгкое давление. Затем по его нервной системе медленно, как раскалённое масло, разлилась боль. Не острый импульс, а глухой, тлеющий огонь, который заполнил каждую клетку.

Он не кричал. Он даже не мог дышать. Боль была умной: она обходила привычные барьеры и била прямо в ядро самоощущения, в ту часть сознания, где хранится простое знание «я существую». И теперь это существование было чистым, незамутнённым страданием.

— Интересно, — заметил Зайцев, наблюдая за данными на мониторе. — Лимбическая система реагирует, но не так, как должна. Вы плачете, Савелий Андреевич, но ваше сердце бьётся с ритмичностью метронома. Вы испытываете боль на уровне, который обычно вызывает истерику или шок, но ваш мозг… ваш мозг её анализирует. Как сторонний наблюдатель.

Слёзы катились по щекам Савелия совершенно независимо от его воли. Это был физиологический ответ, как пот или дрожь. Он плакал как девочка: тихо и непрерывно. И от этого было ещё более мерзко. Зайцев увеличил «напор».

Боль внутри него вдруг сменилась на лёгкое покалывание, как после сеанса у плохого массажиста. Савелий перестал плакать и просто лежал, чувствуя себя абсолютно опустошённым. Зайцев выключил «Пиявку» и положил цилиндр на стол.

— Выводы парадоксальны, Савелий Андреевич. По всем физическим параметрам вы — здоровый мужчина сорока восьми лет с небольшим лишним весом и начинающимся артритом.

— Я не понимаю, — выдавил Савелий, голос был хриплым от недавних слёз. — Что это значит?

— Это значит, что кто-то или что-то постоянно подправляет ваши анализы в общей системе врачевания страны. Это не болезнь. Это техническая неисправность.

Савелий молчал секунд десять, глядя в белый потолок и чувствуя, как на его щеке высыхает последняя солёная дорожка. Потом он медленно приподнялся на локте — койка жалобно скрипнула под ним. Он посмотрел на Зайцева, который с видом учёного, разгадавшего загадку сфинкса, поправлял манжеты халата.

— Давайте я правильно пойму, — начал Савелий голосом, в котором дрожала странная смесь истерики и хохмы. — Я два часа тут лежал, как лабораторный хомяк, меня светили, жгли, тыкали в меня эту… эту пиявку световую, из меня слёзы лились, а в итоге вы мне говорите, что я здоров?

Зайцев кивнул без тени улыбки.

— Да. Просто кто-то постоянно подправлял ваши анализы в общей системе врачевания, — повторил Зайцев, будто констатировал погоду. — Возможно, хакер. Или системный сбой. Ваш профиль в базе данных выглядит как медицинский курьёз: все показатели херовые. На практике же у вас, судя по реальным данным, типичный для возраста букет. Но не смертельный. Никаких нейродегенеративных заболеваний.

Савелий сел, свесив ноги с кушетки. Чувство опустошения начало стремительно заменяться чем-то густым, липким и абсолютно иррациональным. Он ткнул пальцем в сторону злополучного цилиндра.

— То есть эту… эту световую штуковину, эту адскую пиявку мне в мозг тыкали, можно сказать, зря? Я же рыдал тут, как белуга на нересте! У меня слюни на халат капали! Это теперь у меня на всю жизнь психологическая травма! Я теперь, наверное, на все медицинские приборы смотреть не смогу без содрогания! Вы понимаете? Я на УЗИ не смогу сходить! На флюорографию! Я в лифте, если он гудеть будет, как ваш кондиционер, истерику закачу!

Зайцев пожал плечами, равнодушно собирая бумаги.

— Сеанс с «Пиявкой» был необходим для подтверждения гипотезы. Ваша реакция, хоть и атипичная, окончательно доказала: проблемы носят системный, а не органический характер. Что касается психологической травмы — обращайтесь к профильному специалисту. Я — терапевт-диагност.

— Профильному! — Савелий встал, и мир на секунду поплыл у него перед глазами. Он ухватился за стойку с аппаратурой. — Да я теперь сам себе профильный специалист по идиотским ситуациям! Меня два часа прожаривали, как цыплёнка в духовке, потому что какой-то гондурас, простите мой французский, сидит где-то в подвале на Камчатке и балуется с моими лейкоцитами в компьютере? Да кто он такой?

— Не могу знать.

— Да это же подстава! Меня из-за этой ху…

Он зашагал по кабинету, размахивая руками. Халат болтался на нём, как на вешалке.

Матерился, ругался, плакал и психовал. Через десять минут монолога и оскорблений Савелий остановился перед Зайцевым, тяжело дыша. Врач смотрел на него с тем же бесстрастным любопытством, с каким изучал графики на мониторе.

— Ваше возмущение понятно, Савелий Андреевич. Рекомендую подать запрос в техническую поддержку системы. И сменить пароль от личного кабинета. А сейчас, если вы закончили, мне нужно готовить отчёт. Вы здоровы. Можете идти.

«Здоров. Можете идти».

Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Савелий взял свою помятую рубашку со стула и начал одеваться, неуклюже запихивая полы в брюки. Всё тело ныло: и от лежания на жёсткой кушетке, и от пост-эффектов «Пиявки», и от дикого, абсурдного унижения.

Машина остановилась не на обычной парковке, а на специально отведённой площадке перед главным входом в Новгородский кремль. Территорию огородили массивными барьерами, а по периметру стояли охранники в строгой чёрной форме: не слуги рода, а профессиональные наёмники из городского бюро безопасности. Их глаза оценивали каждую подъезжающую машину, сверяясь с внутренним списком.

Я выглянул в окно. Площадка была полна жизни и металла. Здесь не было скромных седанов — лишь мощные, часто бронированные автомобили, многие из которых выглядели как транспорт для военных операций, а не для светских мероприятий. Я увидел угловатую «Ладогу» с номером московского региона, рядом — белоснежный «Панцирь» с золотыми инкрустациями на бронеплитах, явно принадлежащий одному из южных кланов. Машины из Сибири, с дальневосточными эмблемами, даже одна с европейскими символами — видимо, представители иностранных корпораций, рискнувшие приехать в Новгород.

Каждая машина была не просто средством передвижения, а декларацией силы, статуса и финансовых возможностей рода. В воздухе витал запах дорогого топлива, дорогих парфюмов и скрытой напряжённости.

Когда наш лимузин окончательно остановился, Дима Крог первым открыл дверь. Он вытянулся в полный рост, и его грузная фигура сразу привлекла внимание нескольких групп, стоявших неподалёку.

Появились первые взгляды: оценивающие, знакомые. Катя Крог вышла следующей, сразу поправив платье и бросив на окружающих высокомерный, но нервный взгляд. Она пыталась выглядеть уверенной, но её глаза слишком часто метались, выискивая знакомые лица.

Я выбрался последним, и первая мысль была до смешного бытовой:

«Интересно, у них тут туалет-то есть? Или эти повелители вселенной, как и простые смертные, в случае чего бегают в ту же крепостную нужную башню?»

Вид этой выставки бронированного тщеславия вызывал не благоговение, а лёгкую истерику. Все эти тонны полированного металла и пуленепробиваемого стекла, чтобы проехать какие-то двести метров от ворот до палаты. Можно было бы и пешком, сэкономить на топливе для монстров, но нет: статус не позволяет появиться без своего личного танка.

Мой взгляд упал на Катю, которая, поправляя невидимую пылинку на плече, старательно изображала, что её собственный «Панцирь» припаркован где-то за углом, а не что она приехала в чужой, пусть и роскошной, машине.

«Работает на опережение, — подумал я. — Сейчас мысленно уже раздаёт автографы на фоне капота, которого у неё нет».

Дима же, напротив, вёл себя так, будто это он лично отлил все эти машины из чистого золота и теперь скромно принимает дань уважения. Он кивал каким-то людям, которых, я был почти уверен, видел впервые в жизни. Профессионал.

Я почувствовал себя этаким невидимым смотрителем зоопарка экзотических пород. Вот стайка «сибиряков» в мехах, хмуро поглядывающая на «южан» в лёгких белых костюмах, — идиллия, прямо братская встреча северного и южного полюсов.

А вон группа у европейского авто, видимо, ломает голову, куда тут прицепить табличку «Парковка только для своих». У них на лицах было написано: «Мы очень рады быть здесь, но почему все так странно на нас смотрят, и где, чёрт возьми, можно выпить нормальный кофе?»

Пока я это всё со смехом про себя отмечал, наша маленькая процессия тронулась к входу. И тут меня осенило самое весёлое. Все эти титаны, владеющие городами и ресурсами, все их охранники, броня и золотые инкрустации — всё это сейчас должно было втиснуться в древние, довольно узкие ворота Новгородского кремля.

Картина предстояла эпическая: очерёдность, право первого прохода, возможно, даже тихое, но ожесточённое толкание плечами в проёме XIV века. История буквально ставила зарвавшихся потомков на место, заставляя их проходить по одному, как школьников. Эта мысль подняла мне настроение окончательно. Шоу начиналось, и я, счастливый обладатель самого простого костюма и нулевых амбиций, получал лучший зрительный зал.

Наш путь к воротам напоминал не торжественную процессию, а осторожное маневрирование кораблей в тесной бухте, где каждый капитан считал свой флагман флагманом всего флота.

Дима Крог шёл впереди, широко расставив локти, будто прокладывая ледоколом путь сквозь льды высокомерия. Катя пристроилась чуть сзади, её взгляд скользил по чужим драгоценностям и нарядам с такой скоростью, что, казалось, она уже составляет в уме подробный каталог: «Кто есть кто, и почём это можно купить или отнять».

Я плёлся в арьергарде, единственный, кто позволял себе время от времени оборачиваться и просто смотреть.

Перед самыми воротами собралась пробка из титанов. Тут и кроилась та самая искомая мной драма.

Широкоплечий охранник в форме сибирского клана, напоминавший медведя, вставшего на задние лапы, пытался невозмутимо пропустить вперёд своего патрона, одновременно блокируя плечом путь такой же массивной «глыбе» из московского консорциума.

Возникла пауза, напряжённая и звонкая, как туго натянутая струна. Два гиганта молча мерялись бицепсами, а их хозяева, два седых мужчины в идеально сидящих пальто, сделали вид, что одновременно увлеклись созерцанием фрески над аркой, которой там отродясь не было.

Разрешил ситуацию неожиданный игрок: субтильный мужчина в очках, сопровождавший европейскую делегацию. Он вежливо, но громко, на чистом русском с лёгким венским акцентом, произнёс:

— Простите, господа, но, по моим данным, архитектор Фёдор Конец в 1390 году закладывал эту ширину проёма, исходя из антропометрических данных современников. Совместное прохождение физически невозможно. Предлагаю простейший алгоритм: по одному, с интервалом в две секунды. Я засекаю!

И он поднял руку с дорогим швейцарским хронометром. Всё. Магия данных, логики и безупречного акцента сработала. Медведи нехотя расступились, и процессия, наконец, затекла внутрь.

Войдя во двор, я понял, что выставка тщеславия не закончилась, а лишь сменила декорации. Здесь, на фоне древних могучих стен, оно выглядело ещё нелепее.

Клановые главы и их наследники, только что восседавшие в бронированных капсулах, теперь слонялись по брусчатке, неуклюже пытаясь вписать свою сущность в каменную реальность тысячелетней давности.

Кто-то нервно тыкал в телефон. Кто-то с опаской поглядывал на мощные стены, будто ожидая, что из-за угла сейчас выйдет наёмник и потребует чью-то голову. Охранники же, лишённые своих стальных коней, съёжились и сгруппировались теснее вокруг шефов, чувствуя себя голыми без привычной тактической брони машин.

Особенно хорош был момент, когда капельдинер в простой форме музея — пожилой мужчина с лицом, высеченным из новгородского известняка, — равнодушно провёл рукой по билету и пробурчал:

— По территории не шляться, в Грановитую — налево, на Ярославово дворище — направо. Туалет в той башне, если что.

Он произнёс это с той же интонацией, с какой, наверное, говорил школьникам на экскурсии. И вот эти владыки, только что делившие воздух взглядами, острейшими из которых можно было резать сталь, растерянно заморгали, услышав слово «туалет». На несколько секунд в их глазах промелькнула первобытная общечеловеческая растерянность. Исчезли все кланы, консорциумы и активы.

Остался только простой вопрос биологического выживания в условиях каменного лабиринта. Один из «южан», тот самый, с золотыми инкрустациями на броне, даже невольно сделал полшага в указанном направлении, прежде чем его охранник мягко, но настойчиво намекнул плечом, что маршрут, возможно, стоит согласовать.

Я отстал от Крогов, дав им раствориться в толчее важных персон. Моё место было здесь, на обочине этого исторического карнавала. Прислонившись к прохладному камню стены, я наблюдал, как древний дух места методично снимает позолоту с современных идолов.

Вот важный московский гость, отойдя в сторону для приватного разговора, вдруг ахнул и начал трясти рукой: в дорогой лакированный ботинок ему с карниза капнула праздничная голубиная дань.

А вон группа яппи-наследников, снимавших селфи на фоне Софии, была сурово облаяна местной дворовой собакой, явно считавшей кремль своей личной территорией. Собака, рыжая и бесстрашная, села посередь брусчатки и принялась вылизывать лапу, полностью игнорируя миллиарды, которые её осторожно обтекали.

Это была лучшая метафора всего вечера, и она даже не была метафорой, а просто суровой новгородской реальностью. Шоу, как я и предполагал, продолжалось, и билет в партер, как выяснилось, был совершенно бесплатным. Нужно было просто не иметь своего «Панциря» и уметь смотреть.

Моё наблюдение за собачьими делами прервал знакомый силуэт, который смотрелся здесь ещё более инородно, чем бронированные «Панцири».

У Спасской башни, стараясь слиться с тенью, стояла лейтенант Васильева. Её окружали несколько крепких парней в чересчур аккуратных костюмах, которые кричали «служба протокола» за километр, но уж точно не служба балу.

Их вымученно-нейтральные лица, эти протокольные рожи, вообще не вписывались в антураж. Они выглядели так, будто их сюда засунули силой, и теперь они мысленно проверяли бронежилеты под сорочками и считали углы обстрела.

Я уже хотел отвернуться, сделав вид, что с интересом изучаю кладку, но она меня уже заметила. Её взгляд, острый и недобрый, прошил пространство, и через мгновение она отцепилась от своей свиты и двинулась ко мне походкой, не оставлявшей сомнений: это служебный визит. Остановилась в шаге, оценивающе осмотрела мой костюм, и её губы сложились в тонкую полоску неодобрения.

— Почему ты до сих пор не принёс присягу Совету? — спросила она без предисловий, будто мы стояли в её кабинете, а не на тысячелетней брусчатке. — Я вчера обновляла твои данные — ты так и не представился местным дворянам!

— А, забыл, наверное, — выдавил я, делая максимально невинное лицо. — Там же, наверное, клятва верности печатям и гербам? Искренне забыл. Думал, главное — не свистеть и не трогать экспонаты руками.

Она не улыбнулась. Вместо этого её взгляд скользнул куда-то за мою спину, и я инстинктивно обернулся. Мой взгляд упёрся в спину того самого пожилого капельдинера, который пять минут назад указывал олигархам путь к туалету. Он теперь стоял, прислонясь к стене, и с тем же каменным безразличием наблюдал за суетой, медленно попивая чай из жестяной кружки.

— Видишь того мужчину? — тихо, но чётко произнесла Васильева. — Это не смотритель. Это Игнатий Сергеич. Глава городского Совета. Тот самый, чью печать ты «искренне забыл» почтительнейше поцеловать.

У меня в голове что-то щёлкнуло. Картинка сложилась: массивные барьеры, наёмники из бюро безопасности, вся эта железная тусовка… И главный человек здесь — в форме рядового музейного служащего, пьёт чай и отправляет владык современности в нужную башню по велению кишечника. Гениально. И страшно.

— Он не любит пафоса, — продолжила Васильева, следя за моей реакцией. — Считает, что истинная власть не должна пахнуть лаком для брони и дорогим парфюмом. Она должна пахнуть старым камнем и чаем с дымком. Если проявишь себя сегодня — не как клоун, а как человек с глазами и головой, — можно будет поговорить.

В её голосе прозвучала деловая, почти механическая интонация, но её внешний вид с этой речью диссонировал. Строгое платье-футляр вдруг выдало деталь, абсолютно не вписывающуюся в образ кадрового служаки: отчётливо выступившие и напряжённые соски, чётко обрисовавшиеся под тонкой тканью. Видимо, новгородский вечер оказался прохладнее, чем предполагал её протокольный гардероб.

— Понял, — кивнул я, стараясь смотреть ей в глаза, а не на грудь. — Задачка на адекватность. А по поводу оперативной обстановки… У вас там это… — я сделал лёгкий кивок в направлении её бюста, — топорщатся. Просто чтобы знали. Могут неправильно понять. В смысле, что вы не по службе, а по личной инициативе впечатлить кого-то пытаетесь.

Васильева не вспыхнула и не смутилась. Она медленно опустила взгляд на свою грудь, затем снова подняла его на меня. В её глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и холодным любопытством.

— Спасибо за бдительность, — сухо отрезала она. — Критерии «вписывания» у всех разные. Кто-то демонстрирует броневики, кто-то — связи, а у кого-то, как я вижу, вся наблюдательность уходит ниже уровня глаз. Это тоже диагностично. Учту в отчёте. Теперь, если закончили инспекцию моего нижнего белья, можете идти. Бал скоро начнётся. И помните про Игнатия Сергеича. Он смотрит на всех. И на тебя тоже, как нового S-рангового.

Она развернулась и ушла обратно к своим каменным лицам, не поправив платье и не сгорбившись. Приняла этот вызов, что ли.

Я остался один, и осознание ситуации накрыло с новой силой. Вся эта площадка с тачками, вся эта возня у ворот — это был детский сад. Настоящая игра велась на другом уровне, где власть маскировалась под обслуживающий персонал, а лейтенант протокола мёрзла в тонком платье, но не позволяла себе этого показать.

Мне только что дали понять, что моя прелестная роль «невидимого смотрителя» могла только что закончиться. Теперь от меня ждали не просто наблюдений, а конкретных выводов. И «панцирь» для этой игры требовался не стальной, а исключительно интеллектуальный. Шоу, чёрт возьми, действительно продолжалось, но я, похоже, только что получил приглашение за кулисы. И отказаться от него уже не выходило.

Сделав вид, что меня заинтересовала кладка башни, я медленно двинулся в сторону капельдинера. Он не подал вида, что заметил моё приближение, продолжая смотреть поверх голов толпы, словно наблюдал за движением облаков. Я встал рядом, прислонился к стене и тоже сделал вид, что разглядываю фреску.

— Здравствуйте, Игнатий Сергеевич. Меня зовут Александр Громов… — начал я, но он не повернул головы, лишь поднял руку с кружкой и сделал небольшой глоток. Я замолчал, давая ему закончить. — Прошу прощения, что проворонил посвящение, — выпалил я уже без церемоний. На игры в невидимку у меня не было ни времени, ни таланта.

Он медленно повернул ко мне лицо. Глаза, серые и спокойные, как вода в крепостном рву, осмотрели меня без интереса.

— Громов? — голос у него был низкий, беззвучный, будто камень на камень. — Иди отсюда, не мешай чай пить.

— Понимаю, что вам до лампочки причина, по которой я не пришёл на назначенную встречу, — я упёрся, чувствуя, как за спиной, вероятно, наблюдает Васильева. — Но хочется понимать, куда мне дальше двигаться. Чтобы не наступать на грабли, которые специально разложили.

Игнатий Сергеевич хмыкнул, поставил кружку на выступ стены и достал из кармана потёртый кисет. Начал не спеша скручивать цигарку, глядя на свою работу.

— Двигаться? В Грановитую палату, что ли. Там скоро представление начнется. Или на Ярославово дворище — там потише будет. А грабли… — он чиркнул дешёвой зажигалкой, вдохнул дым и выпустил его струйкой в прохладный воздух. — Грабли тут сами по себе не лежат. Их приносят с собой. Чем тяжелее сумка за спиной — тем чаще спотыкаешься. У тебя сумка-то какая?

Вопрос повис в воздухе. Я сгрёб в охапку всё, что было за душой.

— Сумка наблюдателя. Пустая. Готова наполниться тем, что здесь важно. А не тем, что важно там, — я кивнул в сторону ворот, откуда доносился рокот последних подъезжающих «Панцирей».

Старик молча курил, его взгляд скользнул по моей фигуре, будто оценивая не костюм, а что-то под ним.

— Наблюдатель со взглядом убийцы в чудовищно дорогом костюме, — сказал он без интонации. — Твой взгляд показывает твоё нутро.

— Не совсем так. Он просто скрывает пустоту, — парировал я. — И отвлекает тех, кто смотрит на костюмы. Взгляд же, к сожалению, не переоденешь. Остаётся с ним жить.

Игнатий Сергеевич прищурился, и в уголках его глаз собралась сетка морщин, похожая на трещины в старой фреске.

— Жить с ним не обязательно, — произнёс он, сделав очередную затяжку. — Можно зарабатывать. Это уже лучше, чем просто наблюдать. Большинство так и таскают свои сумки, набитые чужим добром и амбициями, пока не споткнутся. Ты хочешь наполнить свою… чем? Местными сплетнями? Расписанием приёма местного дворянства? Или чем-то весомее?

Он говорил так, будто предлагал не выбор, а диагноз. Я понял, что игра в скромность провалена. Этот человек видел насквозь. Не только меня, но и всю эту толпу, вертящуюся вокруг нас.

Он был не мизантропом в форме, а хищником, который устроился в самом центре водопоя и спокойно оценивал стадо, зная, что сегодня ни на кого охотиться не станет. Просто потому, что не голоден. Или потому, что добыча сама выходит на нужную тропу.

И его манера общения была прикольной. Загадочной, я бы даже сказал. И я тоже умел так разговаривать, в этом мне помогло воспитание в этом мире и… в моём прошлом. Я общался с королями на равных! Знал, что и как нужно сказать!

— Весомее, — ответил я, отбросив последние попытки казаться безобидным. — Информацией, которая превращает шум в сигнал. Пониманием, кто здесь реально держит нитки, а кто просто болтается на них, как марионетка. Хочу наполнить сумку не сплетнями, а картой местности. На которой отмечены не парадные залы, а служебные ходы.

Старик кивнул, как будто я наконец-то сказал что-то очевидное — и потому неглупое. Он докурил цигарку, аккуратно потушил о подошву своего простого ботинка и спрятал окурок в карман.

— Карты у меня нет. Есть правила местности. Первое: камень помнит всё, но говорит только тем, кто умеет слушать тишину. Второе: самая крепкая власть — та, которую не видно. Третье: настоящая угроза никогда не приезжает на бронированном «Панцире». Она приходит пешком, с пустыми руками и очень простыми вопросами.

Он замолчал, давая словам осесть. В его правилах не было ничего про кланы или ранги. Только про фундаментальные, почти физические законы этого места.

— Вы говорите, как охотник, — не удержался я.

— А ты — как мальчик, который только что узнал, что разломы существуют, а вокруг лишь глупцы, и ты умнее всех, — парировал он. — S-ранг в восемнадцать лет — это либо гениальность, либо чудовищное везение. Либо чья-то большая ставка.

Вот тут я напрягся, но ничего не сказал.

— Убить Виктора Афонина — дело, конечно, громкое. Особенно для новичка. Но Виктор был грубым, жадным и шумным. Такого зверя убить проще. Он сам лезет на копьё. Интереснее другое.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и его серые глаза внезапно перестали быть водой. Они стали как два отполированных кремня.

— Ты получил класс? Или система тебя только поцеловала, дала значок, а силы настоящего S-ранга ты ещё не держал в руках? Слабый уровень получил, мальчик?

Ледяная волна прокатилась по спине. Он знал не просто факт моего ранга. Он знал про систему. Про скрытую механику.

Он называл вещи своими именами так спокойно, будто спрашивал про погоду. В его вопросе не было намека — только прямой, почти хирургический интерес. И в нём звучало то, от чего похолодели пальцы: этот человек не просто знал. Он сам был частью этого.

И его уровень, я теперь был уверен, был на порядки выше моего.

Моя маскировка была смехотворной. Моя роль «наблюдателя» — детским лепетом. Я стоял перед патриархом, а мне казалось, что я веду диалог со сторожем.

Шоу действительно продолжалось. Но я только что осознал, что вышел на сцену не как зритель и даже не как актёр второго плана. Я оказался под прицелом главного режиссёра, который проверял мой потенциал на разрыв. И от ответа зависело не то, получу ли я «приглашение за кулисы». От него зависело, останусь ли я вообще в этом театре.