Одиночка. Том V

Глава 14

— Класс получил, — ответил я ровным голосом. — Но вы правы: силу, можно сказать, ещё не держал. Значок есть, а вес — пока нет.

Я не стал отрицать очевидное. В его присутствии ложь казалась не просто бесполезной, а оскорбительной — как неумелая подделка. Вместо этого я позволил себе сделать то, что посчитал нужным: включил «Нить вероятности».

Надо пользоваться новыми навыками, прокачивать их и понимать, как взаимодействовать с окружением в будущем.

Мир на мгновение упростился, потерял цвета и запахи. От Игнатия Сергеевича ко мне потянулась не одна, а целый пучок тончайших, едва мерцающих нитей.

Они не могли мне сказать, как ко мне относится собеседник, лишь фиксировали жёсткую, уже существующую связь: оценивающий и оцениваемый, охотник и потенциальная дичь. Но одна нить, чуть толще других, пульсировала не серым, а приглушённым багровым отсветом. Она вела не от него, а куда-то в сторону Грановитой палаты. Это была связь не просто внимания, а заинтересованности. Почти… инвестиции.

Старик во мне что-то увидел, что-то просчитал. И эта нить, эта вероятность его будущих действий зависела теперь от моего следующего шага. Я сделал его.

— Сила приходит с пониманием, с чем её соизмерять. А мерить пока нечем, кроме собственного опыта. Он у меня специфический. Я не охотился на Афонина. Это он охотился на меня. Откуда заказ? Увы, не знаю. Но все его действия, когда мы попали в засаду, были вполне предсказуемыми.

— Он был сильным системным.

— Был, — согласился я. — А вот вы для меня — как раз та самая угроза, что приходит пешком с простыми вопросами. И это куда интереснее, чем броневики у ворот.

Игнатий Сергеевич несколько секунд молча смотрел на меня, и в его лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Не улыбка, нет — просто лёгкое смещение акцента в оценке, будто он переставил ярлык с полки «дилетант» на полку «интересный экземпляр».

— Специфический опыт, — повторил он за мной, кивая. — Это хорошо. Значит, твоя сумка не совсем пуста. В ней лежит кое-что поважнее сплетен: знание о типе людей. Умение отделять бульдозеры от… скажем так, ледоколов. — Он снова повернулся к стене, будто наша беседа его утомила. — Иди смотри представление. В палате. Смотри не на сцену, а на ложу справа от герба. И считай, кто смотрит на тебя в ответ. Это и будет твоя первая карта. Не служебных ходов, а внимания. Его нужно чувствовать кожей, мальчик. Как сквозняк. Если не почувствуешь — замёрзнешь, даже в самом дорогом костюме.

«Ни хера не понял…»

Он отхлебнул чаю, и разговор был очевидно закончен. Я кивнул в его спину — жест скорее себе, чем ему, — и направился к зданию Грановитой палаты.

«Нить вероятности» я не выключил. Теперь серо-багровая нить от старика уверенно вела меня внутрь, а вокруг, в толпе «панцирных» гостей и их свит, клубился целый хаос тончайших паутинок: связи симпатий, вражды, страха, деловых интересов. Это напоминало какофонию, и я едва не вырубил навык, чтобы не сойти с ума. Но потом присмотрелся.

И понял: это же не просто хаос. Это карта. Не статичная, как в атласе, а живая и дышащая. Гид по тому, кто здесь кого боится, кому подражает и на кого тратит свои драгоценные нейроны.

«Нить вероятности» — скромное название. Это уже не нити, а целый путеводитель по тайным тропкам чужого внимания. Стоило только перестать паниковать от нашествия визуального мусора и начать смотреть правильно.

Большинство нитей были короткими, рваными, суетливыми. Они метались между людьми, как испуганные мошки. Но несколько тянулись через всю площадь, уходя в окна административных корпусов, в тёмные проёмы ворот, в ту самую ложу, на которую указал Игнатий Сергеевич. Эти нити были ровными, плотными и статичными. Как струны. На них, казалось, и держалась вся эта шумная конструкция вечера.

В палате было на удивление тихо, несмотря на заполняющийся зал. Оркестр настраивал инструменты, издавая отрывистые, не связанные друг с другом звуки. Я отыскал взглядом ту самую ложу.

Она была затемнена, но «Нить» показывала, что оттуда ко мне идёт не одна, а целых три плотные связи. Одна — почти физически ощутимая, тяжёлая. Две другие — тоньше.

Я устроился у колонны в глубине зала, делая вид, что изучаю программу, и начал «считывать». Первым делом встретился взглядом с Васильевой. Она стояла у прохода всё в том же тонком платье, с бесстрастным лицом протокольного офицера. Но её нить ко мне теперь была не нейтральной, а откровенно колючей, с шипами лёгкого презрения.

Я попал в её отчёт как «тот, кто смотрит ниже уровня глаз». Отлично. Второй взгляд пришёл от дородного мужчины в камуфляжном кителе без знаков различия: одного из тех, кто прибыл на «Панцире». Его внимание было похоже на прицел: короткий оценивающий всплеск, после которого нить оборвалась. Он меня отметил и вычеркнул как незначительную угрозу. Идеально.

Третий взгляд я поймал почти случайно. Он шёл не из ложи, а из-за моей спины, со стороны служебной двери. Лёгкий, скользящий, как прикосновение перчатки. Я не повернулся, но «Нить» показала короткую ярко-жёлтую вспышку связи: любопытство, смешанное с профессиональным интересом. Кто-то из службы безопасности, свояк Игнатия Сергеевича, вероятно.

Я медленно обернулся, делая вид, что ищу свободное место. В проёме двери мелькнула тень и исчезла. Жёлтая нить порвалась. Меня проверили. И, кажется, пока приняли решение не трогать.

Именно в тот момент, когда третий, жёлтый взгляд оборвался, перед внутренним взором всплыло чёткое лаконичное уведомление:

Задание «Начальное понимание: наблюдатель» выполнено. Навык «Нить вероятности» повышен до уровня 2. Анализ модальности установленных связей разблокирован.

Внимание! Новое задание класса!

Пройти второй этап развития класса, активируя навык «Нить вероятности»!

Цель: Изменить отношение людей к себе не менее 10-ти раз!

Награда: повышение уровня навыка «Нить вероятности»!

Я даже моргнул, ожидая привычного системного интерфейса, но его не было — только понимание. Теперь хаотичный клубок нитей вокруг обрёл смысловую палитру.

Серый остался цветом нейтрального, фонового внимания — его излучала толпа.

Колючий шип от Васильевой теперь горел холодной бирюзой: это был цвет профессиональной неприязни, лёгкого брезгливого раздражения.

Багровая нить Игнатия Сергеевича пульсировала сложным оттенком: алым интересом, приглушённым свинцовым налётом сдержанной опасности.

Жёлтый, тот самый скользящий взгляд, означал острое, живое любопытство с примесью настороженности.

Я мысленно поблагодарил систему за «понимание» и снова погрузился в наблюдение, стараясь не пялиться на ложу открыто. Теперь мир вокруг напоминал не просто путеводитель, а динамичную карту настроений. Вот два «панцирных» генерала обмениваются короткими стальными нитями взаимного уважения, прошитыми едва уловимыми зелёными прожилками конкуренции.

Вот чья-то молодая жена с тоской смотрит на сцену изумрудной нитью скуки, в то время как её внимание к соседу, немолодому финансисту, окрашено в меркантильную липковатую охру.

И тут я поймал на себе другую нить. Совершенно иную.

Она шла не сверху, из лож и служебных дверей, а почти с моего уровня, из партера. И была она не холодной и не колючей. Цвет — густой насыщенный алый с алыми же, но более яркими всплесками. Это не была симпатия. Это было прямое, нестеснённое желание.

Кто-то здесь откровенно, безо всяких протоколов и оценок, хотел меня. В контексте всего этого ледяного вечера это чувствовалось как дуновение жаркого ветра пустыни.

Я, стараясь сохранять вид человека, полностью погружённого в изучение архитектурных изысков плафона, позволил взгляду скользнуть по направлению нити. Она вела к одной из лож в партере: не самой близкой к сцене, но и не на задних рядах.

Там сидела девушка. Одета она была не в вечернее, а в элегантный, но строгий костюм тёмно-синего цвета, волосы убраны в тугой узел. Рядом с ней — пожилой мужчина с орденской планкой: явно её начальство или папа. Но её внимание было полностью приковано ко мне. Алый шнур желания был настолько плотным, что, кажется, его можно было бы взять в руки.

Наши взгляды встретились на долю секунды.

Она не отвела глаз. Не смутилась. Её губы тронула едва заметная, но совершенно откровенная улыбка: приглашающая, оценивающая и чуть насмешливая одновременно.

В её «нити» теперь чётко проступили золотые искры азарта. Она понимала, что я на неё пялился. И это её не просто не смущало, а заводило ещё сильнее. Потом она медленно, будто нехотя, повернула голову к сцене, где начинался выход артистов, но алый шнур ни на миг не ослабел и не порвался. Он просто натянулся, как струна, продолжая вибрировать в мою сторону.

«Вот тебе и раз, — подумал я, ощущая странную смесь неловкости и живого интереса. — Среди всех этих ледоколов и бульдозеров нашлась… кто она там? Охотница? Союзница? Или просто человек, которому смертельно наскучил этот цирк с броневиками?»

Я мысленно отметил её местоположение и снова обратился к общей картине, но теперь уже с пониманием, что карта этого мира включает в себя не только иерархию и страх, но и такие вот непредсказуемые пламенные аномалии. И это делало всё уравнение на порядок сложнее и интереснее.

Представление вскоре началось.

Я почти не слышал музыки, весь уйдя в наблюдение за паутиной внимания. Ложа молчала, но три нити от неё были живыми. Тяжёлая нить время от времени «пульсировала», когда на сцене происходило что-то особо пафосное: видимо, человек там либо засыпал, либо едва сдерживал зевоту.

Острые нити вели себя активнее: одна реагировала на появление конкретных персон в зале, другая — на мои перемещения. За мной следили. Не просто так, а с конкретной целью.

Вопрос был — с какой? Чтобы убрать? Или чтобы понять, куда я, в свою очередь, смотрю?

В антракте я вышел в коридор. Васильева, словно возникнув из ниоткуда, блокировала мне путь.

— Наслаждаетесь спектаклем? — спросила она, и в её голосе не было и тени прежней деловой интонации. Только лёд.

— Очень познавательно, — искренне ответил я. — Особенно игра теней в ложе. Вы не знаете, кто обеспечивает такое освещение? Талантливо.

Она чуть заметно дрогнула. Моя прозрачная намёточка попала в цель.

— Освещение стандартное, — отрезала она. — А вот наблюдатели иногда страдают от переутомления глаз. И начинают видеть то, чего нет.

— Или не замечать того, что есть, — парировал я, кивнув в сторону её плеча. — На вас прилип лепесток. От местной, наверное, флоры.

Она машинально смахнула несуществующий лепесток, и в её глазах вспыхнуло настоящее, неприкрытое раздражение. В этот миг она была не лейтенантом протокола, а женщиной, которую достал наглый парень. Это было куда человечнее.

— Громов, — тихо сказала она. — Вы либо гениально просты, либо идиотически сложны. И то, и другое опасно.

— Я как раз пытаюсь это выяснить, — улыбнулся я. — С вашей помощью, между прочим. Спасибо за направление к Игнатию Сергеевичу. Он… прояснил перспективы.

— Он никому ничего не проясняет, — резко сказала Васильева. — Он создаёт туман. И смотрит, кто в нём заблудится, а кто найдёт тропу. Вы пока просто активно дрыгаетесь, привлекая внимание.

— Простите, кстати, за то, про… грудь, — сказал я неожиданно даже для себя, сохраняя на лице искреннее смущение. — Это было совершенно не к месту. Просто свет так упал, я машинально отметил… Никакого дурного подтекста, честное слово. Не хотел вас задеть.

Васильева замерла. Её бирюзовая нить, колючая и напряжённая, вдруг дрогнула. По ней пробежала волна — не смягчения, нет, скорее — лёгкого замешательства, смешанного с недоумением.

Цвет слегка потеплел, в нём появились ржавые, земляные отсветы. Это уже не была чистая профессиональная неприязнь. Это стало чем-то личным, но менее острым. Она молча кивнула, сухо бросила «забудьте» и растворилась в толпе, уходящей в зал на второй акт.

Задание «Изменить отношение» появилось перед глазами:

«1/10».

Маленькая, но победа.

Вернувшись в зал, я сразу почувствовал новое мощное излучение. Оно било не сверху, а сбоку, из партера, примерно на одном уровне со мной. Не одна нить, а целый пучок, сплетённый из трёх совершенно разных оттенков. Я прислонился к стене, делая вид, что ищу в программе название следующего номера, и позволил «Нити» считать картину.

Первая нить — светлая, тёплая, почти медовая, с искорками смущённого любопытства. Она тянулась от молодой девушки в элегантном, но не вычурном платье цвета шампанского. Лет восемнадцати.

Светлые волосы, собранные в мягкий хвост, большие глаза, которые теперь, поймав мой взгляд, сразу же опустились в программу. Её внимание было похоже на касание бабочки: робкое, мимолётное, но настойчиво возвращающееся. Алый шнур желания от дамы в синем костюме всё ещё висел на мне, но эта новая медовая нить вызывала совсем иное чувство: не опасное тепло, а что-то беззащитное и трогательное.

Вторая нить была её полной противоположностью.

Колючая, злая, пронизанная стальными зазубринами. Цвета горького шоколада, но не благородного, а горелого, с ядовитыми зелёными прожилками ревности и агрессии.

Источник — парень, сидевший рядом с девушкой. Брат, судя по сходству черт, но иное, острое строение лица и жёсткая линия бровей. Он смотрел на меня не просто с подозрением, а с откровенной, неприкрытой ненавистью.

Его нить не просто тянулась — она впилась, пыталась проткнуть. В его взгляде читалось чёткое недетское послание: «Отойди. Посмотри на неё ещё раз — и я тебя разорву».

Задание щёлкнуло снова, но в обратную сторону: его отношение ко мне явно менялось в худшую сторону, и система, кажется, учитывала и такие перемены.

Но самой интересной была третья нить. Она исходила от мужчины, сидевшего рядом с ними, чуть поодаль. Эльдар Юрьевич Баранов. Я узнал его.

Седеющие виски, спокойное лицо какого-нибудь полковника в отставке. Его нить была тяжёлой и неоднородной. Основной цвет — тусклая, выцветшая охра, цвет усталости и груза ответственности. Но по ней, словно молнии, проносились всполохи других оттенков.

Ярко-алые всплески, когда его взгляд падал на дочь — это была тревога, почти боль. Грязно-серые тяжёлые волны, когда он смотрел на сына — разочарование, сдерживаемая злость.

И, наконец, когда его внимание, скользнув по детям, останавливалось на мне, нить становилась сложной, пёстрой. Тут было и любопытство, и осторожность, и даже едва уловимая тёплая зелёная искра… одобрения?

Нет, не совсем. Скорее — признание в чужой, но родственной по духу тактике. Он видел во мне не угрозу своим детям, а стороннего игрока, который тоже вынужден лавировать в этом зале, полном хищников.

Его отношение не было статичным — оно металась, как маятник, между желанием оградить своё потомство от любого постороннего и пониманием, что я — наименьшее из зол в этом пространстве.

Внезапно нить сына дёрнулась, стала гуще и острее. Парень что-то сказал отцу, резко жестикулируя в мою сторону. Эльдар Юрьевич повернул голову и посмотрел на меня уже прямо, без намёка на скрытность.

Его охра потускнела, в ней возобладал холодный свинцовый оттенок родительского предостережения. Он медленно, очень чётко покачал головой. Один раз. Это был не вызов, а инструкция. Ясная, недвусмысленная: «Держись подальше». Его нить на миг стала монолитной и простой: цвет запрета.

Я тут же отвёл глаза, демонстративно углубившись в программу. Когда через несколько секунд я снова позволил себе беглый взгляд, картина снова изменилась. Девушка украдкой смотрела на отца, её медовая нить была смята виноватой тревогой. Сын, удовлетворённый, откинулся в кресле, его колючая нить слегка утихла, но не исчезла. А нить Эльдара Юрьевича вернулась к своему прежнему пёстрому состоянию, но теперь в нём явно доминировала усталая охра.

Он прочертил границу. Теперь главным было — не переступать её. Но сама эта граница, её наличие, было ценной информацией. Я мысленно поблагодарил «Нить» за новый уровень. Раньше я видел только связи. Теперь я видел их историю, их динамику и ту тонкую, но прочную ткань семейных драм, что скрывалась за вежливыми масками в партере.

Представление началось не с музыки или танцев, а с того, что тяжёлый бархатный занавес медленно разошёлся, открыв сцену, на которой теперь стоял Игнатий Сергеевич. Он был один, без микрофона, но его низкий, намертво вколачивающий тишину голос долетел до каждого уголка зала.

— Добрый вечер, — начал он, и паутина внимания в зале дрогнула, выстроившись в идеальные лучи, сходящиеся в одной точке. — Мы собрались не только для культурного отдыха. Сегодня — день обновления кровей. В нашем Новгородском союзе появляется новое-старое лицо.

Он сделал ещё одну паузу, настолько густую, что в ней можно было утонуть. Я почувствовал, как из ложи, где сидел старик, отцепилась одна из острых нитей и поползла в мою сторону, как щупальце.

— Сергей Андреевич Громов, — продолжил Игнатий Сергеевич, — был одним из столпов. Охотник А-ранга. Его линия не прервалась. Позвольте представить вам его наследника. Александра Сергеевича.

Игнатий Сергеевич не просто назвал моё имя. Он сделал небольшой, но точный поворот головы, и его взгляд нашёл меня у стены. Палец с отточенным ногтем указал прямо на меня, как шпиль на карте.

— Александр Сергеевич. Выйдите, пожалуйста.

В зале повисла та же густая удушающая пауза. А потом паутина внимания взорвалась. Не просто дрогнула или перестроилась — она разорвалась на сотни острых, ярких, колючих нитей, которые все без исключения впились в меня.

Из ложи, из партера, из проходов — десятки, сотни взглядов. Они были разными: острые, как иглы, от тех, кто следил за мной ранее; тяжёлые, оценивающие от старших; горячие алые от дамы в синем; тёплые и испуганные от девушки в шампанском; ядовито-колючие от её брата; и главное — тот монолитный свинцовый поток из самой центральной ложи, где сидел старик.

Но вместе они создавали давление, физическое и болезненное. Глазам буквально стало больно, как если бы в них направили сотню ярких прожекторов. В голове зазвучал оглушительный гул — не звуков, а чистого, нефильтрованного внимания, смешанного с удивлением, завистью, страхом и жадным любопытством.

Я автоматически, почти рефлекторно отключил «Нить».

Мгновенная тишина.

Взгляды остались, но теперь они были просто взглядами — без цвета, без веса, без истории. Это было как снять наушники, в которых играл оркестр на максимальной громкости.

Я смог сделать шаг. Затем ещё один. Шёл к сцене через партер, чувствуя на себе эту новую, непривычную тяжесть — тяжесть публичного статуса.

Проходил мимо рядов и заметил, как Эльдар Юрьевич Баранов медленно, очень медленно опускал свою программу. Его лицо было каменным. Его сын сидел выпрямившись, с открытым ртом, а его дочь прикрыла глаза рукой, будто не могла смотреть.

Когда я поднялся на сцену, Игнатий Сергеевич положил свою руку на моё плечо. Рука была холодной и твёрдой, как гранитная плита.

— Наш Союз, — сказал он, обращаясь уже ко всему залу, но голос был таким, будто он говорил только с теми, в ложе, — стоит на трёх основах. На силе, на традиции и на дисциплине. Сила без дисциплины — это хаос. Традиция без силы — это пустой звук. Сегодня мы восстанавливаем одну из самых сильных традиций. После проверки Совета и подтверждения второй инициации, по запросу «ОГО», заявляю: Александр Сергеевич Громов является охотником S-ранга.

В зале не было аплодисментов. Не было возгласов. Было только одно: густой, почти физически ощутимый шок, который потом сменился нарастающим низким гудением понимания. S-ранг. Это не просто наследник. Это не просто «новое-старое лицо». Это сразу верхушка. Это сразу место в самом узком круге. Это сразу право на то, о чём другие могут только мечтать. И это сразу огромная, смертельная ответственность.

Игнатий Сергеевич повернулся ко мне, убрал руку с плеча и сказал уже тише, но так, что каждое слово было как отчеканенная металлическая пластина:

— Совет требует дворянской присяги от Громова. Совет дворян Новгорода должен её принять. Это обязательная процедура. Сейчас, после окончания представления, вам нужно будет подойти к ложе. Не спорьте, не задавайте вопросов. Просто подойдите. Понятно?

Я посмотрел на него, на это непроницаемое, отполированное, как маска, лицо, и понял, что все варианты уже отрезаны. «Нить» была отключена, но даже без неё было ясно: эта дорога уже выбрана. Не мной, а для меня.

— Понятно, — сказал я.

Он кивнул, развернулся к залу и объявил, что представление продолжается. Бархатный занавес снова медленно закрылся, скрывая нас от сотен глаз. Но давление не исчезло, оно просто сменило форму. Теперь оно было не рассеянным, а сконцентрированным — в той самой ложе, куда мне предстояло идти.

Я вернулся на своё место у стены, но теперь всё было иначе. Рядом с медленной нитью дамы в синем костюме теперь висела тонкая, почти незаметная ниточка от Игнатия Сергеевича: холодная, серебристая, как проволока. Она была не эмоциональной, она была административной. Контрольной.

А из ложи теперь тянулось не одно, а несколько новых «щупальцев». И одно из них было особенно мощным: толстым, тёмно-багровым, цвета старой крови. Оно шло прямо от старика. Оно не было направлено на меня с интересом или оценкой. Оно было просто подключено. Как шланг. Как линия питания.

Представление продолжалось, но я уже не слышал музыки.

Я стоял, прислонившись к прохладной стене, пытаясь раствориться в её фактуре, когда сбоку послышался тихий узнаваемый смешок.

— Что, Саш, лица нет? — Дима Крог материализовался рядом практически бесшумно. В его голосе звучало привычное едва уловимое издевательство, но без злобы — скорее с товарищеской проверкой на прочность. — Похоже, тебя только что на трон возвели, а ты будто на эшафот взошёл.

Я медленно повернул к нему голову, стараясь, чтобы движение выглядело естественным.

— Не привык ещё, чтобы на меня смотрели как на экспонат или на мишень, — ответил я, пожимая плечами. Голос, к моему удовлетворению, не дрогнул и не сорвался на хрипоту. — Особенно когда соотношение желающих убить и желающих породниться примерно пятьдесят на пятьдесят. Остальные просто ждут, в какую сторону упадёшь.

Дима фыркнул, доставая из внутреннего кармана пиджака портсигар. Его движения были нарочито медленными, демонстративно расслабленными, будто вокруг не висела наэлектризованная тишина, а они смотрели закат на даче.

— Ко второму привыкнешь быстрее, — сказал он, прикуривая. Дым струйкой уполз вверх, растворяясь в полумраке. — А вот от первого…

— Здесь разве можно курить? — спросил я, но тот меня проигнорировал. Продолжил свою мысль:

— Ну, тут я, пожалуй, ничем не помогу. Разве что познакомлю с кем-нибудь, кто поможет тебя прикрыть. — он бросил быстрый оценивающий взгляд в сторону приближающегося семейства Барановых. — Вот, кстати, неплохой вариант подходит. Дочка, говорят, умница. И родниться Эльдар Юрьевич явно не прочь: статус ему нужен, а ты теперь очень даже статусный холостяк. Хотя братец, — Дима едва заметно кивнул в сторону сына, — тот, кажется, против. Очень.

Я не успел ответить. Семья остановилась в двух шагах. Эльдар Юрьевич шёл впереди, его лицо снова было вежливой непроницаемой маской полковника на светском приёме. Дочь шла чуть сзади и левее, опустив глаза. Сын — с правой стороны, его взгляд, тяжёлый и колючий, буквально впивался в меня.

— Александр Сергеевич, — произнёс Баранов. Его голос был ровным, без эмоций — просто констатация факта. — Рад познакомиться с вами. S-ранг… Это серьёзно…

— Спасибо, Эльдар Юрьевич, — кивнул я, стараясь уловить истинный оттенок в его словах.

— Это мои дети, — он сделал лёгкий жест. — Юлия — В-ранг. Игорь — С-ранг.

Юлия выглядела как человек, которому неловко находиться на месте преступления. Игорь же явно считал себя на месте казни — и мечтал оказаться в роли палача. Его нить, которую я снова позволил себе увидеть, была похожа на струну от контрабаса, натянутую до предела и готовую разрезать воздух жёлтым ядовитым звуком.

— Да, я в курсе ваших рангов, — сказал я, позволив себе тонкую, почти незаметную улыбку.

Это была не улыбка приветствия, а скорее — подтверждение факта. Факта, что я знал о них больше, чем они предполагали. Игорь застыл, его пальцы слегка сжались. Юлия, наконец, подняла глаза — в них читался не страх, а скорее профессиональная оценка. Охотник В-ранга оценивал угрозу.

— Надеюсь, ваше возвращение в Союз принесёт стабильность, — продолжал Эльдар Юрьевич, его охра в нити смешивалась с холодными, административными синими прожилками.

Точно такие же синие прожилки я видел в нити Игнатия Сергеевича. Это была нить бюрократической связи, нить подчинения. Он говорил о стабильности, но его нить показывала готовность к маневру — как у штабного офицера, изучающего карту перед передислокацией войск.

— Стабильность — это прекрасно, — согласился я, делая паузу. — Особенно когда она основана на верности традициям. Например, на верности своим друзьям, таким, как мой дядя Савелий.

В воздухе что-то щёлкнуло. Не физически, но в той паутине связей, что теперь снова видела моя «Нить». Охра в нити Эльдара Юрьевича вспыхнула, будто её коснулся электрический разряд.

Он знал. Он знал, что я знаю, о его попытках покушения на меня. О том, что он в сговоре.

Я видел это в мгновенном, микроскопическом изменении его нити — короткая вспышка тревожного алого, быстро подавленная и спрятанная под новые слои усталой охры. Его лицо не дрогнуло. Но его сын, Игорь, потерял контроль над своей нитью на целых две секунды — она выстрелила в моё направление коротким, ярко-зелёным шипом. Не просто неприязни — именно желанием придушить.

Юлия же резко, почти рефлекторно, перекрыла свою медовую нить чёрной, плотной полосой защиты. Она защищала не себя. Она защищала отца.

Дима, стоявший рядом, тихо вздохнул, будто наблюдал особенно изящный удар в боксе.

— Традиции, конечно, важны, как и друзья, — произнёс Эльдар Юрьевич, его голос стал чуть более отточенным, как будто он переключился с гражданского режима на военный. — Но иногда они требуют… адаптации к новым реалиям. Ваш дядя, Савелий Андреевич, не плохой человек. Но времена меняются. Ваш род Громовых сейчас нуждается не только в силе, но и в мудрой смене руководстве. В способности видеть будущее, а не только охранять прошлое.

Это было уже почти прямое признание. Он обозначал позицию. Позицию, которая считала моего дядю проблемой, а его смерть — необходимой коррекцией курса.

— Будущее, которое строится на крови, — сказал я, делая шаг ближе, — Предательстве. Думаете, Эльдар Юрьевич, я не знаю, о чём вы договаривались с моим дядей? Думаете, я не знаю, кто ещё в вашем союзе против меня?

Я очень прямо намекнул на то, что уже сделал. И молчать я не собирался. Нахер мне этот Баранов, со своими отпрысками. Хоть бы прямо сейчас перерезал остальных по заданию. Если все его родственники такие же уроды, как и он сам — даже сомневаться не буду в правильности своих действий.

Игорь не выдержал. Его нить, уже неконтролируемая, стала вибрировать, издавая в моём восприятии высокий, визгливый звук.

— Ты как смеешь разговаривать в таком тоне с моим отцом? — вырвалось у него, голос был низким и грубым, как скрип необработанного металла. — Ты нам угрожаешь⁈

— Игорь, — холодно сказал Эльдар Юрьевич, не поворачиваясь к сыну. Это было не родительское «прекрати», это была команда «замолчи».

Команда, которую Игорь, скрипя внутренне, выполнил. Его нить сжалась, но не утихла — она свернулась в плотный, горячий шар у его солнечного сплетения, готовый взорваться.

Я посмотрел на Юлию. Она наблюдала эту сцену с видом профессионального аналитика. В её медовой нити теперь появились сложные, геометрические узлы — она вычисляла варианты, оценивала риски.

Она была не просто девушкой в дорогом платье. Она была охотником В-ранга, продуктом системы и, возможно, её будущим инструментом. И её отец явно рассматривал её как один из таких инструментов.

Я выдержал паузу, глядя на эту семейную сцену, и внезапно почувствовал, как внутри меня поднимается волна нелепого, почти истерического веселья.

Всё это было так гротескно: бархат, люстры, приглушённые звуки оркестра из-за занавеса — и вот мы тут, посреди этого маскарада, почти что рычим друг на друга, как звери, делящие территорию.

Мой смех, который я едва сдержал, превратился в лёгкую, едва уловимую усмешку в уголках губ. Я поймал взгляд Юлии и увидел, как в её глазах, только что вычислявших вероятности и угрозы, мелькнуло недоумение, а затем — проблеск чего-то другого.

Её аналитическая, медово-чёрная нить на мгновение дрогнула и смягчилась, в ней появился тёплый, любопытный оттенок. Она смотрела не на угрозу, а на человека, который стоял перед её разъярённым отцом и братом с лицом, на котором читалось не столько бешенство, сколько откровенная, почти оскорбительная насмешка. Как будто я наблюдал за плохой театральной постановкой.

Именно это, видимо, и стало последней каплей для Игоря.

Его и так переполняла ярость, сконцентрированная в тот тугой, раскалённый шар у солнечного сплетения, наконец прорвалась наружу.

Его лицо исказилось, скулы побелели, а та самая «струна» его нити взвизгнула в моём восприятии таким пронзительным диссонансом, что я едва не моргнул. Он сделал резкий шаг вперёд, грубо оттеснив сестру, и его голос, сорвавшись на крик, прозвучал настолько громко, что несколько пар глаз из ближайших ложей мгновенно устремились в нашу сторону.

— Я вызываю тебя! — прокричал он, и слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые, как гиря, брошенная на паркет. — На дуэль. По всем канонам Чести и Закона. Ты усомнился в достоинстве моего рода! Требую сатисфакции!

Воцарилась тишина. Даже фоновый гул музыки и сцены куда-то отступил. Эльдар Юрьевич замер, его охристая нить вспыхнула ярким алым пятном чистой ярости — но не на меня, а на собственного сына.

Юлия прикрыла рот ладонью, но не от страха — в её широких глазах читался шок, смешанный с ужасным, неподдельным интересом. А Дима Крог, стоявший рядом, просто медленно выдохнул струйку дыма, поднял брови и произнёс с неподражаемым, ледяным спокойствием:

— Пацан, ты в своём уме? Он — S-ранг. Тебе, вообще, донесение по радиосвязи зашуршало? Или ты думаешь, ранг — это как воинское звание, которое можно оспорить в драке на заднем дворе? Там, где он был, такие, как ты, на разведку даже не ходят. Они там удобрениями становятся. Буквально.

Слова Димы висели в воздухе. Игорь сглотнул, его уверенность на глазах дала трещину, но гордыня, эта толстая, ядовитая нить, уже сделала своё дело. Он не мог отступить.

— В истории есть случаи, когда S-ранговых мудаков убивали даже С-ранги! — выпалил он, обращаясь больше к отцу и сестре, чем ко мне. — Я вызываю тебя на официальный поединок под наблюдением Совета. Если ты не трус.

Тут уже даже Эльдар Юрьевич не выдержал. Он повернулся к сыну, и в его обычно непроницаемом лице появилось что-то очень опасное и простое — холодная, отцовская ярость человека, чей отпрыск только что сжёг весь его многолетний, осторожный манёвр дотла.

— Замолчи. Сию же секунду, — его голос был тише прежнего. — Ты не имеешь права бросать вызов без одобрения семьи. Ты ослушался прямого приказа. Ты…

Но я поднял руку, мягко прерывая этот внутрисемейный разнос. Моё внутреннее веселье поутихло, сменившись холодной, практичной оценкой. Этот дурацкий вызов, брошенный сгоряча, был не проблемой, а… возможностью. Странной, кривой, но возможностью.

— Постойте, Эльдар Юрьевич, — сказал я, и все взгляды снова прилипли ко мне. — Пусть говорит дальше, про «оскорбления чести». — я сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как багровая нить старика пульсирует в бессильной злобе. — Он считает, что я оскорбил ваш род, усомнившись в… верности традициям? Или, дело в смерти вашего сына — Николая, от моей руки?

Я посмотрел прямо на Игоря. Он кивнул, сжав кулаки, его нить лихорадочно вибрировала, считывая неожиданную поддержку.

— За брата, сука! — выдохнул он.

— Прекрасно, — я улыбнулся. На этот раз улыбка была широкой и абсолютно бесстрастной. — Тогда я принимаю ваш вызов. При одном условии. Поскольку вызов бросаете вы — я буду определять формат. Дуэль будет до смерти.

— Ч… что?

Тишина стала абсолютной. Даже Дима перестал курить, замерши с сигаретой в пальцах. Юлия перевела взгляд с брата на меня, и в её медовых глазах уже не было симпатии — был чистый, почти профессиональный ужас.

Она поняла игру раньше других. Игорь же побледнел. Он ожидал отказа, ожидал дальнейших препирательств, ожидал, что вызов будет отклонён Советом по формальному признаку. Он не ожидал такого прямого, чудовищно простого согласия.

— Я… — он запнулся.

— Что, Игорь Эльдарович? — мягко спросил я. — Сомневаетесь? Или каноны Чести и Закона предполагают, что вызывающая сторона может струсить, когда противник просто кивает? Это же не дуэль, а фарс получается.

Эльдар Юрьевич понял, что его загнали в ловушку. Если его сын откажется теперь — их род станет посмешищем, а мой авторитет взлетит до небес. Если согласится — он потеряет ещё одного сына и наследника. Его охристая нить металась, сплетаясь в узлы невозможных расчётов. Он попытался найти выход.

— Александр Сергеевич, это… это порыв молодости, необдуманный шаг, — заговорил он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего попытку договориться. — Дуэли, здесь, в Новгородском кремле… месте — чести и связей… это удар по самой структуре. Совет никогда не утвердит!

— Утвердит, — раздался новый, знакомый голос сбоку.

Мы все обернулись. К нам, ступая по ковровой дорожке, приближался Игнатий Сергеевич. Его лицо было невозмутимым, а серебристо-сизая нить, холодная и административная, теперь была направлена прямо на Баранова-старшего.

— Я всё прекрасно видел и слышал. Совет, в свете последних… событий, заинтересован в демонстрации силы и прозрачности процедур. Вызов зафиксирован. Поединок состоится сегодня. — он перевёл свой ледяной взгляд на Игоря, а затем на меня. — Условия: полный контакт. Смертельные исходы… не поощряются, но и не запрещены. Поздравляю, господа. Вы только что устроили главное шоу сезона.

Игорь выглядел так, будто его ударили обухом по голове. Всю его браваду развеяло как дым. Он смотрел на отца, ища поддержки, но Эльдар Юрьевич лишь отвернулся, его плечи чуть ссутулились. Юлия же, напротив, выпрямилась. Её взгляд, полный сложной смеси эмоций, теперь был прикован ко мне. В нём читалось и осуждение за безжалостность, и странное уважение, и вопрос. Всего один, немой вопрос:

«И какую же ты цель преследуешь, S-ранг?»

А я, поймав её взгляд, едва заметно пожал плечами. Цель была проста. Иногда, чтобы выкурить крыс из норы, нужно не осторожно постучать по стенам, а ударить кувалдой по фундаменту. Пусть все смотрят.

— Однако, — продолжил Игнатий Сергеевич. — В связи с разницей боевого опыта, — все взгляды устремились к нему. — Я допущу изменение правил, или дуэль — аннулируют.

Аннулируют — было обращено ко мне. И мне это очень не понравилось. Однако, что-то в его взгляде и цвете нити меня смутил. Как будто этот «глава Совета», специально пытается усложнить мне задачу. Правда, что он может усложнить? Какую свинью собирается подложить⁈