Одиночка. Том V

Глава 9

Эльдар Юрьевич Баранов. А-ранг

Морозный воздух обжигал лицо, но Эльдар не торопился возвращаться в машину. Он стоял на берегу, чуть ниже ресторана, где ещё вчера обсуждали убийство. Снег ложился на воду и тут же таял… Он смотрел на эту холодную, равнодушную мощь, пытаясь найти в ней хоть тень своего внутреннего порядка. Но внутри был только хаос — пульсирующий страх от диагноза и теперь новый, острый, от непредвиденного развития событий.

Из-за спины раздался мягкий, но четкий шаг. Ставицкий, его правый человек, всегда появлялся беззвучно, словно тень, но сейчас даже он не смог полностью скрыть тяжесть в движении. Эльдар не повернулся, продолжая глядеть на реку.

— С Савелием Андреевичем, — начал Ставицкий, не тратя время на приветствия. Его голос был низким и методичным, как отчет бухгалтера. — Все связи оборваны. Ни один из его старых партнеров не ответил на звонки. Мы действуем через формальные каналы: обратились в суд и в обслуживающие банки с исками о взыскании неустойки по всем совместным проектам. Это создает серьезный финансовый прессинг. Громов не отвертится. Система будет давить на него даже без нашего прямого участия.

Эльдар коротко кивнул. Это было ожидаемо, почти рутинно. Законность, бумаги, давление системы — его родной язык. Хороший план, работающий на длинной дистанции. Он уже готовился дать следующее указание, когда Ставицкий, после почти незаметной паузы, добавил:

— Афонин мертв.

Слова повисли в морозном воздухе. Эльдар медленно обернулся. Его лицо, обычно собранное в маску холодной расчетливости, сейчас было пустым, почти детским в своем недоумении. Он не произнес ни звука, просто смотрел на Ставицкого, ожидая, что это какая-то абсурдная ошибка, шутка, нелепая ложь.

— Что? Как? — выдохнул он, когда мозг наконец начал обрабатывать информацию.

Его пальцы снова потянулись к межбровью, но теперь это было не инстинктивное движение от страха перед болезнью, а реакция на катастрофу в плане.

Ставицкий оставался невозмутимым, но в его обычно бесцветных глазах Эльдар увидел редкую искру — что-то между профессиональным сожалением и глубинным трепетом.

— Наши наблюдатели на периметре района Складов сообщили о локальном инциденте устроенным Виктором. Его люди окружили кортеж Громова, затем — двадцать минут бойни, а может и меньше. После — полное затишье. По каналам в местном отделении «ОГО» прошла информация: обнаружен труп. Идентификация подтверждена. Виктор Афонин. S-ранг. Северо-Запад.

— Как такое возможно? — голос Баранова стал жестким. — Я знаю Витю столько лет… он был первоклассным убийцей! Все его планы… Выманивание, засада, личная встреча. Афонин не был самоубийцей. Он был охотником. Один из сильнейших.

— Он переоценил свои силы, — ответил Ставицкий, и в его тоне появилась не характерная отстраненная аналитичность, как если бы он разбирал неудачную бизнес-схему. — Все данные, которые мы смогли собрать из обрывков разговоров в «ОГО» и через нашего человека в патруле, указывают на одно: встреча произошла. Но она была не той, которую планировал Афонин. Он рассчитывал на дуэль, на проверку «нового S». Громов… не дал ему этой возможности.

— Афонин взял с собой других охотников?

— Да. Почти все мертвы. Инцидент был предельно кратким. Один из патрульных, имеющий способность к ретроскопическому считыванию остаточных следов поля, сказал, что это было «не борьба, а размазывание». Силовое воздействие было настолько точечным, плотным и подавляющим, что Афонин, по всей видимости, не смог даже полноценно активировать свой основной потенциал. Его просто… устранили.

Эльдар ощутил, как холод с берега проник внутрь него, заполнил грудную клетку. Он думал о стихийной, почти звериной силе Афонина, которую видел не раз. И эта сила была сметена.

— Связи? На нас что-то указывает? — спросил он, и в голосе прозвучало то, что он никогда не допускал в общении даже с самим собой: паника.

— Ничего, — немедленно ответил Ставицкий, и в этом «ничего» была крохотная доля облегчения. — Афонин действовал, как и договорились: чисто. Его собственные подготовленные люди на засаде были нейтрализованы патрулем «ОГО» уже после основного инцидента. Они ничего не знали о конечной цели, только о «фантомной угрозе» и перекрытии дороги. Сам Афонин не оставил следов, ведущих к вам. Его мотивы, как мы предполагали, будут интерпретированы как личная проверка нового S-ранга или старые счеты с Крогом. Наша роль не просматривается.

Эльдар медленно перевел дыхание. Страх отступил на шаг, позволив мысли работать. План рухнул, но они не были раскрыты. Афонин мертв — это огромная потеря потенциала, неисчислимый риск, но не катастрофа.

— Тогда мы… пере группируемся. Найдем другой подход. Другого исполнителя, — начал он, но Ставицкий почти сразу же мягко, но твердо перебил.

— Это теперь невозможно, Эльдар. На Громова больше нельзя напасть. Любая подобная попытка будет не просто рискованной — она будет самоубийственной для заказчика и исполнителя.

Баранов снова прищурился, изучая своего помощника.

— Почему? Он что, теперь под неприкосновенным покровом Крога? А-ранг, даже с опытом, не может гарантировать такое.

— Не Крог, — пояснил Ставицкий. Его голос стал еще тише, будто он сообщал государственную тайну. — «ОГО».

— А они тут при чём⁈

— Организация крепко взялась за мальчишку. Он слишком способный, чтобы его оставить в покое после такого демонстративного инцидента. У них есть свои алгоритмы. Они уже оценили масштаб его потенциала. Сила, которую он показал против Афонина… она чудовищна не просто в плане мощности. Она чудовищна в плане управляемости, скорости реакции, адаптивности. Это не стихия. Это инструмент. И государство теперь пытается решить две задачи одновременно: как его защитить от внешних угроз — именно поэтому любая новая атака будет встречена не просто сопротивлением, а предупредительным уничтожением любой угрозы на корню — и как его… завербовать. Втянуть в свои структуры. Сделать своим инструментом.

Эльдар замер. Все его построения, все его расчеты с «ОГО» как с бюрократической системой, которую можно обойти, использовать, манипулировать, — рассыпались. Они увидели в Громове не просто проблему, не просто нового сильного рангера. Они увидели ресурс стратегического уровня.

— Мальчишка… — он произнес это слово с странной смесью злобы и невольного уважения. — Мальчишка явно не пойдет на такое. Он не из их системы. Он из глубинки, у него свой круг, свои приоритеты. Крог его прикрывает не из любви к государству, а из своих интересов. Громов не станет ручным инструментом.

Ставицкий почти неуловимо кивнул головой, соглашаясь.

— Верно. Именно поэтому процесс будет сложным, долгим и… многоуровневым. Они будут защищать его, чтобы сохранить ресурс. Они будут оказывать давление, чтобы подчинить. А мы… — он сделал паузу, давая Эльдару понять всю глубину нового положения. — Мы теперь не просто противники Громова в частном конфликте. Мы потенциальные противники государственной программы по освоению стратегического ресурса. Наши действия теперь будут рассматриваться под этим углом. Любой наш шаг против него будет не бизнес-разборкой или даже личной войной. Он будет вмешательством в государственный проект. Риски изменились качественно.

Эльдар повернулся назад к реке. Снег продолжал падать, мягко и бесшумно покрывая всё. Его страх перед болезнью, иглой, диагнозом вдруг стал почти простым, почти понятным.

Здесь же, перед ним, разворачивалась другая болезнь — политическая, стратегическая, неизлечимая. Он запустил механизм убийства, и механизм размазал его исполнителя. Но он также запустил другой, больший механизм — государственный. И теперь этот механизм начинал работать, и его шестерни были направлены уже не только на Громова, но и на любого, кто попытается этому помешать.

— Значит, — сказал он, не глядя на Ставицкого, — мы отступаем. Полностью. Все прямые действия прекращаются. Уходим в тень. Оставляем только финансовый прессинг через суды и банки на его дядю. Это легально, это в рамках системы, это не будет воспринято как атака на «ресурс». И… наблюдаем. Наблюдаем очень внимательно. За Громовым. За «ОГО». За Крогом.

— Это единственный рациональный путь, — подтвердил Ставицкий. — Правда, есть ещё кое-что… господин?

Эльдар не слушал его, он смотрел на часы. Время, потраченное здесь, было временем, украденным от клиники, от иглы, от диагноза. Но теперь он понимал, что диагнозы бывают разные. И один из них — смертельный для его планов — был уже поставлен здесь, на холодном берегу Волги.

— Господин? — повторил Ставицкий, и в его голосе появилась та интонация, которой он обычно предварял самые неудобные, но необходимые бухгалтерские отчеты.

Эльдар обернулся, встретив его непроницаемый взгляд. Снег засыпал плечи Ставицкого легким серебристым слоем, делая его похожим на безжизненную статую.

— Чего тебе?

— Я обдумал все возможные варианты развития ситуации, — начал Ставицкий методично, словно читал сводку. — Полное отступление и наблюдение, как вы предложили, это путь сохранения ресурсов. Но он не путь к решению исходной проблемы — вашего конфликта с Савелием Андреевичем Громовым. Финансовый прессинг через банки ослабит его, но не уничтожит. И в этой новой парадигме, где Александр Громов стал «ресурсом», его дядя может получить неожиданную поддержку. Просто потому, что он — его дядя. Наша позиция будет постепенно ослабевать.

Эльдар почувствовал знакомое раздражение. Ставицкий был прав, как всегда. Но он не видел решения, а лишь описывал проблему.

— Так что ты предлагаешь? Смириться и ждать, пока болезнь или Громов меня добивают?

— Я предлагаю пересмотреть саму суть конфликта, — Ставицкий сделал микроскопическую паузу. — Я предлагаю заключить союз с Александром Громовым.

Воздух между ними стал еще холоднее. Эльдар не засмеялся, не вспыхнул. Он просто уставился на своего правого человека, пытаясь найти в его каменном лице признаки внезапного и катастрофического помешательства.

— Ты… ты предлагает мне заключить союз с человеком, который убил моего сына? — голос Баранова был тихим и ровным, будто он спрашивал о курсе акций.

Внутри же все оборвалось, и пульсирующая боль в висках слилась с глухим ударом в груди.

Ставицкий не смутился. Он пожимал плечами, легкое движение, которое в его исполнении выглядело как механическое действие.

— Да. Именно с ним. Потеря сына — это трагедия. Но также, мы потеряли Афонина — профессионала высшего класса. Теперь мы можем потерять всё, если будем рассматривать это только как личную вендетту. Логика ситуации изменилась.

— Логика? — Эльдар прошелся несколько шагов по снегу, его пальцы снова нашли межбровье. — Ты говоришь о логике, когда предлагаешь мне протянуть руку убийце сыну?

— Я говорю о стратегической целесообразности, — ответил Ставицкий неуклонно. — Александр Громов теперь не просто S-ранг. Он — явление. Его сила, как мы видели, не просто огромна. Она управляема и направлена. Государство увидит в нем инструмент. Мы тоже можем увидеть в нем инструмент. Но инструмент союзный, а не вражеский.

Эльдар резко остановился.

— Как? Зачем ему это? Он явно скоро узнает от Савелия, что мы ему палки в колёса вставляли.

— Не факт, — мягко заметил Ставицкий. — Мы можем ударить на опережение. Можем предоставить ему информацию. Информацию о том, что его дядя, Савелий Андреевич, использует его деньги, заказывает его. Мы можем показать ему, что за его спиной творится.

Баранов медленно повернулся, изучая лицо Ставицкого. В нем не было ни вызова, ни фанатизма. Только холодный расчет.

— И на основании этой информации он простит меня и станет моим союзником? Он придет и скажет: Эльдар Юрьевич, мой дядя заказал меня у тебя, но теперь я с тобой, потому что ты рассказал мне плохие вещи о дяде?

— Нет, — сказал Ставицкий. — На основании этой информации он, вероятно, захочет нейтрализовать своего дядю как источник проблем. Савелий Андреевич станет его проблемой, а не нашей. А для укрепления связей… есть другой метод.

Ставицкий снова сделал свою микроскопическую паузу, которую Эльдар уже научился читать как предвестник самых радикальных предложений.

— Ваша дочь, Юлия. Она способна, В-ранг. Умна. Красива. Она не вовлечена в оперативную работу, но имеет достаточный статус и понимание среды. Мы можем… предложить ее.

В голове Эльдара на секунду все звуки прекратились. Шум реки, свист ветра — все исчезло. Он слышал только безумный, методичный голос своего помощника, предлагающего выдать его дочь. Выдать за убийцу его сына.

— Ты предлагаешь мне выдать Юлю… этому… мальчишке? — слова выходили шепотом.

— Я предлагаю создать стратегический семейный союз, который юридически и социально свяжет наши интересы, — пояснил Ставицкий, абсолютно серьезно. — Это не «выдать». Это предложить брак по расчету, который будет взаимовыгоден. Юлия получит статус жены самого перспективного рангера нового поколения, защиту и влияние. Мы получим формальный и неформальный канал влияния на Громова, его силу и его будущий статус в системе «ОГО». Громов получит… приемлемую жену из хорошей семьи, которая может служить связующим элементом с легальным бизнесом и смягчить его имидж «грозного рангера из глубинки». Это практичный шаг.

Эльдар начал медленно, почти машинально кивать, не потому что соглашался, а потому что его мозг пытался переварить этот чудовищный, логичный, безумный план. Страх от диагноза, острый страх от смерти Афонина — все это слилось в новый, глубокий и холодный ужас от того, что предложил Ставицкий.

Но вместе с ужасом приходило и понимание. Понимание железной, нечеловеческой логики этого шага.

— Он… он убил Колю, — сказал Эльдар еще раз, но теперь это звучало не как протест, а как последний слабый барьер перед принятием неизбежного.

Ставицкий снова пожал плечами.

— Коля стал профессиональной потерей в конфликте, который сам же и начал. Если мы продолжаем конфликт, мы потеряем больше. Возможно, всё. Если мы превращаем конфликт в союз, мы получаем возможность компенсировать потери и усилить свои позиции. Лучше иметь сильного союзника, чем сильного врага. Особенно когда этот враг теперь имеет статус стратегического государственного ресурса.

Эльдар закрыл глаза. Он видел лицо Коли — холодное, самоуверенное, такое похожее на его собственное в молодости. Он видел лицо Юлии — умное, живое, еще не затронутое всей грязью его мира. И он видел абстрактное лицо «мальчишки», Александра Громова — силу, которая размазала Афонина, силу, которую теперь хочет контролировать государство.

Снег продолжал падать. Река была темной и безразличной. Внутри него боролись два хаоса: хаос болезни, которая ждала его в клинике, и хаос этой новой, политической болезни, которую предложил Ставицкий. И второй хаос, как он начинал понимать, был более опасным. Но в нем был и единственный возможный путь.

— Ты абсолютно уверен, что никакая связь с Афонином не прослеживается до меня? — спросил он тихо, уже не глядя на Ставицкого.

— Абсолютно. Мы чисты.

— Тогда… тогда обдумай этот вариант. Со всеми деталями. С оценкой рисков. С моделированием реакции Громова и реакции Юлии. Представь мне полный отчет. Но… — он сделал глубокий вдох, морозный воздух обжигал легкие. — Но даже в отчете не называй это «браком по расчету». Называй это… стратегическим альянсом.

Ставицкий почти неуловимо склонил голову.

— Будет сделано.

Эльдар повернулся и пошел к машине, его шаги были тяжелыми в снегу. Он думал не об отчете, не о плане. Он думал о том, как он будет говорить с Юлей. Как он объяснит ей, что ее будущий муж — человек, который убил ее брата. И он думал о том, что, возможно, именно это будет самым сложным отчетом, который ему придется подготовить. Отчетом для собственной семьи. Отчетом для самого себя.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Последующие дни стали похожи на стремительное погружение в холодную воду без возможности вынырнуть. «Тень» работала быстро, и первые отчеты пришли уже через пару дней. Савелий изучал их, сидя в своем кабинете, и ощущение азарта постепенно заменялось трезвым, граничащим с ужасом, расчетом.

Его племянник, Саша, переехал под крыло Дмитрия Крога, охотника А-ранга из Новгорода с очень большими связи. К тому же, вчера, на него было совершено нападение.

Но мальчишка, не просто выжил после бойни — он уничтожил целую группу охотников, профессиональных убийц, среди которых был Афонин. Савелий знал Афонина лично: мясник с репутацией неумолимой машины. Если племянник смог выстоять против такого и его команды… это перестало быть просто удачей или подготовкой. Это становилось фактором совершенно нового порядка.

Пока он пытался переварить эту информацию, в ситуацию вмешался новый, катастрофический сбой.

Ус, начальник службы безопасности всего рода Громовых, исчез из Петрозаводска. Не просто пропал — взял с собой десять лучших людей из внутренней гвардии, опустошил один из оперативных счетов и оборвал все коммуникации.

Это был не просто дезертир или предательство. Это был хирургический разрез по главной артерии всей системы безопасности. Ус знал всё: схемы, контакты, протоколы защиты. Его молчание было хуже любой активной угрозы — оно означало, что где-то в тени формируется новый центр силы, и Савелий теперь не мог даже оценить его масштабы.

Именно в этот момент, когда казалось, что фундамент трещит по всем линиям, на него навалились Барановы.

Они не просто закрыли договоры — они запустили целую батарею судебных исков, каждый из которых был направлен на вывод средств и блокирование активов. Их юристы действовали с пугающей синхронностью, будто знали все слабые точки финансовой архитектуры Громова.

Деньги, которые были разбросаны по сложным схемам и офшорам, теперь оказались парализованы. Платить придётся из оперативных резервов, а они таяли с каждой минутой. Эта атака была не криминальным выстрелом, но легальным, холодным и системным давлением, которое нельзя было отбить грубой силой.

Проблемы множились, как вирус. Барон Волков, которого Савелий считал надежно изолированным в камере, оказался лишь началом цепочки. Его арест спровоцировал неожиданный кризис в нескольких ключевых направлениях: поставки через северные маршруты застопорились, партнеры в панике требовали гарантий, а несколько важных «теневых» счетов были внезапно заблокированы регуляторами.

Поповы, чувствуя слабину, начали открыто грозить полным разрывом всех связей и порванной задницей Савелию.

Их звонки стали ежечасными, и в каждом — тон всё более бесстрашный и требовательный. Даже его личный врач, которого Савелий считал лояльным, теперь назойливо требовал новых консультаций и оплаты, будто чувствовал, что босс теряет контроль над потоком средств.

Савелий стоял перед окном, но уже не видел огней района. Он видел схему, которая рассыпалась на части прямо в его голове. Неожиданная мощь племянника, иголки, пыль и кот — всё это было фоном, глупой иллюстрацией его временной слабости.

А реальность оказалась куда более беспощадной: его мир, построенный на сложных схемах и победах над криминальными авторитетами, теперь стремительно ускользал из рук. Каждый элемент системы — безопасность, финансы, логистика, лояльность — давал сбой одновременно.

И в центре этого хаоса, как холодный и непрочитанный символ, стоял его племянник.

Мальчик, которого Савелий считал нужно было убить, оказался тем, кто перестраивает его мир. Азарт охоты ещё тлел где-то глубоко, но его оттенок стал другим — это был уже не азарт открытия, а азарт последней ставки, когда игрок понимает, что стол может опустошиться до того, как он успеет сделать ход.

Вскоре раздался резкий, требовательный звонок телефона. Савелий взял трубку, услышав сдавленное, почти беззвучное дыхание своего помощника.

— Савелий Андреевич, только что по закрытому каналу… «ОГО». Они заблокировали нам все доступы к счетам Сергея Громова. Полный карантин. Юристы уже звонят, формально — по запросу следствия по делу о наследстве. Неофициально — нам стоит ждать исков на сумму всех операций за последние три года. Каждую копейку, выведенную с тех счетов, потребуют вернуть с процентами и штрафами. Это не атака, это… тотальная конфискация.

Савелий сглотнул ком горькой слюны, пытаясь осмыслить этот новый, сокрушительный удар. Его пальцы судорожно сжали край стола, чтобы не выдать дрожь.

— Ты уверен? — голос Савелия прозвучал чужим, низким и разбитым. — Может быть, это технический сбой, давление регуляторов из-за всей этой истории с Волковым?

— Нет, босс, — в трубке послышался явственный звук лихорадочного печатания на клавиатуре. — Это не давление. Это приказ «ОГО». Система распознала его по коду. Они не просто заморозили счета, они наложили полный административный арест на все активы Сергея Громова с пометкой «расследование по статье о незаконном обогащении и отмывании средств в особо крупном размере». И… и юристы уже намекают, что следующим шагом будет иск о взыскании всех сумм, которые были сняты или переведены…

Савелий откинулся на спинку кресла, и комната поплыла перед глазами.

Каждый перевод, каждая оплата — всё это было теперь не просто финансовой операцией, а доказательством, уликой, петлей на его шее. Он представлял себе толпу серых людей из «ОГО» с их бесстрастными лицами, которые сейчас листают папки с его транзакциями, и внутри всё обрывалось. Но хуже цифр и юридических перспектив была другая мысль, холодная и острая, как лезвие.

— Племянник… — прошептал он, больше для себя, чем для помощника. — Он что, под крылом «ОГО» ходит? Они его взяли под защиту?

— Похоже на то, — голос в трубке стал тише, как будто помощник боялся, что его подслушивают. — Или активно пытаются взять. Наши источники в правоохранительных органах смутно намекают, что на Сашу Громова открыто «дело-призрак», уровень доступа к которому зашкаливает. Его не просто охраняют, его… курируют. И эта блокировка счетов — не случайность. Это первый публичный ход вашего племянника. Сигнал. Вам сигнал.

Сигнал. Что он, слепой старик, не способный видеть очевидного?

Савелий чувствовал, как его азарт, эта тлеющая искра охотника, наконец гаснет, залитая ледяной водой реальности. Его племянник перестал быть дичью, проблемой, даже фактором. Он стал инструментом в руках системы, против которой Савелий выстраивал всю свою жизнь. Против криминала можно бороться силой, против конкурентов — хитростью, против закона — деньгами и связями.

Но против государства, которое вдруг обратило на тебя свой взор в лице такой структуры, как «ОГО», не было готовой схемы. Это была стена, и он разбегался, чтобы на неё налететь.

Он уже собирался отдать какие-то распоряжения, хоть какие-то, чтобы ощутить хоть тень контроля, когда трубка снова ожила. Помощник, казалось, не отходил от аппарата.

— Босс, ещё… ещё одна новость. Только что пришла. Её ещё проверяют, но источник…

— Говори, — Савелий скомкал в кулаке чистый лист бумаги, превращая его в белый комок.

— У вашего племянника. Появился вассал.

Савелий усмехнулся, горько и коротко. Что за ерунда? Мальчишка, вчерашняя цель, обзавёлся прихвостнем? Какой-то выживший из его команды охотников? Или, может, адвокат, которого «ОГО» приставило?

— И что? С-ранг? Или просто пушечное мясо с амбициями?

В трубке повисла тяжёлая, давящая пауза. Помощник, кажется, забыл, как дышать.

— Нет, босс. Не С. S. S-ранга.

Слово прозвучало не громко, но в тишине кабинета оно отозвалось оглушительным гулом, как удар колокола по черепу. S-ранг.

И один из таких… выбрал его племянника.

Звонок оборвался. Савелий сидел в полной тишине, нарушаемой лишь навязчивым гулом в ушах. Схема в его голове, которая ещё минуту назад была хоть и треснувшей, но цельной картой битвы, теперь окончательно рассыпалась в пыль. Всё было не просто плохо. Всё было кончено.

Его мир — мир охотников, рангов, криминальных авторитетов и тонких финансовых махинаций — в одно мгновение устарел и стал нерелевантен. Племянник больше не был игроком в его игре.

Он стал центром новой реальности, где правила писал не Савелий, а те, кто стоял за аббревиатурой «ОГО», и те, кого даже эта могущественная структура, должно быть, опасалась. S-ранг.

— Кого он там смог завербовать… S-ранги не становятся вассалами… какого чёрта⁈

Он посмотрел на смятый лист бумаги в своей руке, на контуры своего дрожащего кулака. В этом жесте не было ни силы, ни власти. Была лишь пустота и осознание полного, тотального фиаско.

Барановы с их исками, Поповы с их угрозами, бегство Уса, кризис с Волковым — всё это теперь казалось мелкими, почти бытовыми проблемами на фоне этой апокалиптической картины. Государство взяло Сашу под свой щит, а S-ранга встала у него за спиной. Азарт последней ставки погас, не успев разгореться. Ставок больше не было. Была лишь холодная, математическая неизбежность конца. Он проиграл. Не конкурентам, не криминальным кланам, а будущему, которое пришло в лице того, кого он сам же и вынудил стать сильнее.