Одиночка. Том V

Глава 2

Сбор вещей занял минуты три. Вся моя собственность помещалась в один рюкзак, что одновременно было грустно и освобождающе. А вот сам переезд занял около часа.

Перед тем как покинуть кафе, Дима вызвал свою группу быстрого реагирования — так сказать, на всякий случай, — после чего мы выдвинулись в его дом.

А вот сам дом был просто шикарен! Я был впервые на территории другого дворянина, и если сравнивать с моим особняком до того как его спалили, дом Крога был произведением искусства.

Территория, которую мы миновали, проехав через массивные чугунные ворота с фамильным гербом Крогов, напоминала небольшой, идеально отлаженный военный лагерь, совмещённый с усадьбой. Главный дом — каменный трёхэтажный особняк в стиле неоклассицизма — стоял на небольшом возвышении, но его затмевали другие постройки.

Слева, за аккуратным парком, высилось длинное одноэтажное здание с рядом одинаковых окон — настоящие казармы, из которых вышел парадный наряд охраны в тёмной униформе. Справа виднелись комплекс бань с остеклённой галереей и отдельный уютный двухэтажный флигель для прислуги. По периметру, за высоким забором, я заметил несколько оборудованных постов и даже тренировочный полигон с полосой препятствий.

«Будка охраны» у моего сгоревшего дома была жалким сарайчиком, по сравнению с этой инфраструктурой. Здесь чувствовалась не показная роскошь, а многовековая традиция содержания собственной, лояльной только семье, силы. Машины — уазики и несколько внедорожников — стояли в открытом гараже, рядом дежурные техники что-то проверяли.

— Добро пожаловать в новый дом, — с лёгкой иронией сказал Крог, когда мы вышли из машины перед подъездом главного дома. — Казармы вмещают до сорока человек. Флигель — ещё двадцать человек персонала. Всё свое: связь, генераторы, арсенал, лазарет. Твой Ус со своей командой сможет развернуться здесь, не стесняя себя. Да и его людям будет о чём поговорить с моими ребятами.

— Это всё? Или у тебя ещё есть люди?

— Три клана, — усмехнувшись, заявил Крог. — Ещё сорок человек. Они в Новгороде, если надо — прибудут по первому зову.

Моя комната напоминала каюту капитана на суперсовременном фрегате: минимум вещей, всё продумано до мелочей и встроено в стены из тёмного дерева. Кровать, письменный стол, шкаф — ничего лишнего. Даже картины на стенах были, по всей видимости, схемами старинных сражений. Из окна открывался вид на лесную зону, но любоваться им мешала массивная противодронная решётка, деликатно вписанная в архитектурный ансамбль. Главной роскошью оказалась собственная крошечная душевая кабина из нержавеющей стали, от которой пахло хлоркой.

Коридор был таким же строгим и длинным, как парадный строй. Напротив, через этот идеально отполированный паркетный коридор, располагалась комната Кати. Дверь была приоткрыта, и я невольно заглянул внутрь. Контраст был разительным: розовый плед на кровати, бархатный пуфик, плакат с каким-то певцом и сладковатый запах духов. Это было настолько нормально и по-человечески, что в этой цитадели военной доблести выглядело почти подозрительно. Я быстро отошёл, сделав вид, что изучаю огнетушитель в нише.

Сама барышня обнаружила меня, когда я возвращался со «знакомства» с расположением туалетов. Она вынырнула из своей комнаты, и её лицо светилось искренним, почти детским любопытством.

— О! — воскликнула она, и в её глазах промелькнуло что-то вроде надежды. — Саша⁈

— Правило дома одно: не трогать аппаратуру в гостиной без спроса, — зазвучал за спиной голос Димы. — Всё остальное — ваше. Кухня, бар, библиотека. Через пару часов приедет та самая бригада по уборке для твоего особняка. Договорились так: я предоставляю людей и технику, ты оплачиваешь материалы и труд по прейскуранту моей компании, плюс небольшая премия за срочность.

— Он будет жить у нас? — включилась в разговор Катя. — Дим, почему ты не говорил?

«И что с ней не так?»

— Он будет жить у нас? — повторила Катя, и в её голосе прозвучало такое искреннее оживление, что Дима медленно, как тигр перед прыжком, повернулся к ней. — Дим, почему ты не говорил?

Я перевёл взгляд с брата на сестру и подметил, что она прикусывает губу, а её пальцы теребят край розовой кофточки. В её глазах читался целый спектакль: «О боже, новый человек! И он такой… потрёпанный жизнью и загадочный! И мы будем завтракать за одним столом!»

— Будет, — сухо констатировал Крог, сверля сестру взглядом, в котором смешались усталость и предчувствие головной боли. — Временно. Пока его крышу не приведут в божеский вид. Не заводи, Кать, своих шпильковских привычек.

— Каких ещё привычек? — с неподдельным, как мне показалось, возмущением воскликнула она, но щёки её порозовели. — Я просто рада, что у нас будет гость! Наконец-то кто-то, кроме твоих угрюмых орлов, которые на меня смотрят как на бракованный патрон.

— Они смотрят так, потому что ты в прошлом месяце устроила тест на проникновение в арсенал, используя плюшевого мишку и банку газировки, — без эмоций напомнил Дима, доставая телефон.

Я почувствовал, что ситуация требует вмешательства, пока Дима не вызвал тот самый парадный наряд, чтобы изолировать сестру. Слегка кашлянув, я принял максимально безобидную и дружелюбную позу.

— Значит, правило только одно: не трогать аппаратуру? — спросил я, переводя разговор в нейтральное русло. — А, скажем, правил насчёт шумного пения в душе или поедания всего содержимого холодильника в три ночи не предусмотрено? Хочу сразу знать границы дозволенного, чтобы не нарушить уклад вашей… хм… цитадели.

Катя фыркнула, а уголок рта Димы дёрнулся. Он сунул телефон в карман.

— Пой в душе сколько угодно, если выдержишь звуки утренней строевой подготовки за окном. А по холодильнику — договаривайся с поваром. Он бывший снайпер и к порче его стратегических запасов продуктов относится без понимания. Можешь попробовать.

— А со мной можно договориться! — живо вставила Катя, сделав шаг вперёд. Её глаза блестели. — Я, например, отлично готовлю горячие бутерброды. И знаю, где Дима прячет хороший шоколад. И… — она на мгновение заколебалась, — я могу провести экскурсию! Показать, где тут у нас всё самое интересное. Кроме, конечно, арсенала, командного центра и комнаты личной гигиены брата. Там скучно и пахнет мужским высокомерием.

— Катя, — голос Димы прозвучал, как скрежет тормозов. — Он сюда не на курорт приехал. На него охотятся Барановы и семья. Дом сгорел. Армии нет. Это не повод для… сближения.

— А я и не говорю про сближение! — вспыхнула она, но тут же спохватилась, бросив на меня быстрый оценивающий взгляд. — Я про… культурный обмен. Он же дворянин. Пусть посмотрит, как живёт прогрессивная часть сословия. Не в замках с привидениями, а в… — она поискала слово, — в высокоорганизованном хабе семейной безопасности!

Это определение повисло в воздухе. Дима закрыл глаза, будто молясь о терпении. Я понимал его. Жить в крепости, где каждая розетка, вероятно, прослушивается, а за окном маршируют сорок человек — это одно. Но жить в крепости, где тебя ещё и метит местная, явно испытывающая дефицит общения, наследница — это уже уровень квеста повышенной сложности.

— Знаешь, Катя, — сказал я максимально нейтрально, ловя предостерегающий взгляд Димы, — я, пожалуй, сначала освоюсь. Огнетушитель изучил, путь к отступлению в виде туалета наметил. Дойду до стадии горячих бутербродов — обязательно крикну. Обещаю.

На её лице мелькнула лёгкая тень разочарования, но она тут же взяла себя в руки, кивнув с преувеличенной серьёзностью.

— Понял-принял. Тактическая пауза. Я уважаю. — Она сделала шаг назад, к своей двери, но прежде чем скрыться за ней, обернулась. — А кстати, Саша… У тебя, случайно, нет аллергии на кошек? У меня в комнате… ну, теоретически… может появиться кошка. Гипотетически.

Дверь закрылась. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным гулом генераторов откуда-то из глубин особняка. Дима тяжело вздохнул.

— Гипотетическая кошка, — произнёс он, глядя в потолок. — Просто намотай себе на ус: она у меня с приветом.

— Думаю, с кошкой я справлюсь, — пожал я плечами, чувствуя, как атмосфера лёгкой паранойи начинает разбавляться абсурдом.

— Не обольщайся, — Дима ткнул пальцем в сторону двери Кати. — Её «мило» — это понятие растяжимое. Ладно, — он махнул рукой, отбрасывая негативные мысли. — Идём, покажу, где тут кофе варят. Настоящий. Не тот суррогат, что сегодня пили. И обсудим детали по твоему особняку. А то, боюсь, ещё пару минут — и тебя затянет в её вселенную горячих бутербродов и гипотетических угроз. И выйти оттуда без потерь уже не получится.

Уже после полудня мы выдвинулись в город за необходимым. Крог, как оказалось, был не только девелопером, но и тонким ценителем мужского гардероба. Его рекомендации в бутиках были краткими и точными:

— Это — нет, это — на похороны, а вот это бери, сидит идеально.

За два часа я обзавёлся базовым набором: от белья и джинсов до пары костюмов и тёплой куртки.

— Теперь ты хоть с расстояния трёх метров выглядишь как цивилизованный человек, а не беженец, — констатировал Дмитрий, наблюдая, как продавцы загружают коробки в его внедорожник. — Поехали на твои руины, посмотрим, с чего начинают мои ребята.

Когда мы подъехали к особняку, работа уже кипела. Несмотря на короткий срок, Крог каким-то чудом организовал целый десант. Две бригады в униформе его компании орудовали на территории: одна разбирала завалы обгоревших балок с помощью малой строительной техники, другая грузила мусор в контейнеры. Всё происходило с чёткой, почти военной организованностью.

Нашёлся и прораб — коренастый мужчина с планшетом в руках, который сразу подошёл к Крогу.

— Дмитрий Анатольевич. Начали, как и договаривались. Демонтаж несущих конструкций не требуется, основной удар пришёлся на пристройку. Её сносим. Главное здание — каркас цел, но нужна полная ревизия коммуникаций и замена перекрытий на поражённых участках. Вон там уже геодезисты работают.

— Саш, это Виктор, мой главный по срочным проектам, — представил Крог. — Виктор, это хозяин, Александр Громов. Все его пожелания — закон. Отчитываться будете ему и мне. И помните про пункт в контракте про повышенную безопасность объекта.

Виктор кивнул, бросив на меня короткий оценивающий взгляд.

— Понял. По безопасности — уже договорились с одной частной организацией о постановке круглосуточного поста на время работ. Ваши люди, когда приедут, будут координироваться с ними?

— Будут, — подтвердил я. — Первые специалисты прибудут через три дня. Леонид Аркадьевич Ус — ваш контакт по всем вопросам охраны.

Услышав фамилию, прораб лишь деловито отметил что-то в планшете.

— Хорошо. По срокам… Предварительная оценка: расчистка территории — три дня. Параллельно — проект реконструкции от наших архитекторов. Как только вы его утвердите, закупка материалов и начало основных работ. Если без серьёзных сюрпризов, через дней пять-шесть сможете заселяться в часть помещений. Полная готовность — через месяц.

— Меня устраивает, — сказал я, глядя, как ковш экскаватора аккуратно выравнивает груду обгорелого кирпича. Появилась странное чувство: не надежды, а, скорее, точки опоры. Первой за долгое время.

— Отлично, — хлопнул меня по плечу Крог. — Значит, план таков: ты живёшь у меня, каждый день наведываешься сюда, чтобы строить недовольную мину и говорить «это не тот оттенок мрамора, Виктор». А вечерами мы будем планировать, как правильно интегрировать тебя в местное общество.

Проблема моей жизни в доме Крога стала очевидна к вечеру второго дня. Она заключалась не в милитаризованном быте и не в гипотетической кошке Кати. Проблема была фундаментальнее: как, чёрт возьми, мне качаться в своём разломе?

Объективно, вызвать Разлом Путешественника в своей комнате я не мог.

Во-первых, даже самый сфокусированный разлом, вероятно, начнёт пахнуть землёй, тухляком или чем похуже. Да к тому же и сиять так ярко, что наверняка вызовет совершенно ненужное мне внимание.

Во-вторых, я был практически уверен, что пол подо мной бетонный, а в потолок вмонтированы балки. Прохождение разлома такой мощности могло вызвать непредсказуемые структурные колебания. Одно дело — случайно спалить свой особняк, и совсем другое — привести в негодность инженерное чудо Дмитрия Крога. Такой долг я отблагодарить бы не смог.

Ситуация усугублялась тем, что мне срочно нужно было не просто поддерживать форму, а пройти башню и получить, наконец, специализацию. Но открывать разлом на охраняемой территории — в саду или, упаси боже, в тире — значило привлечь внимание не только Димы, но и его бдительных сотрудников.

Выйти же за периметр без сопровождения или веской причины было невозможно. Крог, хоть и не запирал меня на ключ, дал чёткие инструкции: любое перемещение — только с его ведома или с кем-то из его людей. Я оказался в золотой, высокотехнологичной и абсолютно душной клетке.

Мысль пришла неожиданно, когда я разглядывал из окна своего спартанского номера комплекс подсобных сооружений. Среди гаражей, складов и того, что выглядело как собственная котельная, мой взгляд уловил неприметную дверь в полуподвальный уровень отдельно стоящего кирпичного здания. Это напомнило мне старые бункеры или резервуары.

На следующий день, под предлогом ознакомления с устройством хозяйства на случай «а вдруг прорвёт трубу», я выпросил у Димы короткую экскурсию. Он, похоже, счёл это разумным и поручил одному из инженеров провести меня.

— А это у нас старый резервуар для воды, ещё с царских времён, — пояснил техник, открывая массивную стальную дверь с герметичным обтюратором. — Сейчас не используется, стоит на консервации. Толщина стен — метр с лишним кирпича и бетона. Сверху — два метра грунта и плита перекрытия гаража. Тишина абсолютная.

Я спустился по железной лестнице. Воздух был сухим и прохладным. Помещение цилиндрической формы диаметром метров десять и высотой около пяти оказалось пустым. Его стены, покрытые местами отслаивающейся краской, не имели окон. Единственный вход — та самая дверь. Акустика была мёртвой, звук гасился мгновенно. Моё сердце забилось чаще. Это было идеально. Изоляция — полная. Никаких датчиков, ибо смысла в них тут не было. А главное — никаких критических конструкций, которые можно было бы повредить. Только земля и толстенные стены.

План созрел мгновенно, но детали его реализации заставили крепко задуматься. Старый резервуар был идеален с точки зрения конфиденциальности и безопасности, но добраться до него, не оставив цифровых следов, было задачей со звёздочкой.

По периметру усадьбы, как я успел заметить, камеры висели чаще, чем листья на деревьях. Система, без сомнения, была умной, с датчиками движения и, возможно, даже тепловизорами. Пройти незамеченным днём — немыслимо. Ночью — ещё сложнее, ведь ночной режим для такой охраны обычно основной.

Всё упиралось в два момента: прямое наблюдение и логика системы.

Камеры смотрели на подходы, на двери, на периметр. Но следили ли они за дверью в неиспользуемый, законсервированный резервуар так же пристально, как за главным входом? И если кто-то уже находится внутри охраняемой зоны — не вызовет ли его исчезновение с радаров на десять минут больший переполох, чем его появление в слепой зоне?

Нужно было стать для системы фоном, ошибкой округления, цифровым призраком.

Мысль о навыке «стремительности» грела душу. С его помощью я мог бы, теоретически, промчаться от двери особняка до того самого полуподвального входа за какие-то секунды, оставив на камерах лишь смазанный, нечитаемый силуэт, который охрана могла бы списать на сбой, птицу или игру света.

Но для этого нужна идеальная траектория, знание мёртвых зон, и главное — уверенность, что в самый ответственный момент я не врежусь в стену или в садовника, вышедшего покурить в три ночи. Рисковать было нельзя.

Поэтому я начал рекогносцировку. Под видом прогулок по территории для «освоения и вдохновения» я не спеша обходил каждый угол, мысленно составляя карту. Вот гараж с внедорожниками, от его северного угла до куста сирени — семь метров, чистая прямая. От сирени до стены котельной — пять, но там фонарь.

Его датчик движения срабатывает с задержкой в секунду после пересечения луча — значит, нужно быть быстрее. Я высчитывал дистанции, засекал время патрулей (да, здесь они были: два человека с собаками, проходившие по чёткому маршруту каждые сорок минут) и изучал режим работы ламп освещения. Оказалось, в два ночи часть декоративной подсветки отключалась, создавая более глубокие тени.

Дверь резервуара, как я обнаружил при ближайшем рассмотрении, запиралась на простой механический замок — старый, но надёжный. Электроники нет, что было ключевым моментом.

Но чтобы открыть его, мне требовалось попасть в эту слепую зону, минуя камеры на подходе. Мои «прогулки» позволили выявить узкую полосу безопасности: если двигаться строго вдоль стены котельной, под козырьком её кровли, камера на южном фонаре теряла объект на последних трёх метрах. Именно там, в нише, скрывалась стальная дверь.

План был готов. Дождавшись ночи, когда патруль с собаками завершил свой круг и удалился в сторону главного дома, я вышел из своей комнаты. Внутренние камеры коридоров были известны — я просто не смотрел в их линзы, двигаясь естественно, как человек, решивший пройтись перед сном.

Вышел в сад. Система ночного освещения создала идеальный коридор теней вдоль моей запланированной трассы. Я замер, ощущая, как энергия навыка «стремительность» начинает заполнять мышцы — не физически, но как готовность, как сжатая пружина. И бросился.

Это был не бег. Это было мгновенное смещение пространства. Мир сжался в узкую трубку, звуки исчезли, остался лишь ветер, бьющий в лицо. Семь метров до сирени — и датчик движения фонаря лишь начал мигать жёлтым, когда я был уже далеко. Пять метров до стены — и я прижался к кирпичу, сливаясь с тенью.

Последние три метра вдоль котельной я сделал почти ползком, но скорость всё ещё была нечеловеческой. Замок. Слабый щелчок, давление на рычаг — и тяжёлая дверь, вопреки ожиданиям, открылась без скрипа. Я скользнул внутрь, закрыл её за собой.

Абсолютная темнота, тишина, сухой холод. Я стоял, слушая собственное дыхание, пока сердце не успокоилось. Здесь, в этом кирпичном коконе, я был свободен. Никаких камер, никаких Крогов, никаких гипотетических кошек. Только я и мой Разлом.

Екатерина Капризова. S-ранг. Гатчина

Катя стояла неподвижно, пока эхо от хлопнувшей двери не растворилось в тишине кабинета. Тяжесть их аргументов, холодная логика страха — всё это было теперь лишь фоном для огненной строки, выжженной перед её глазами.

Уничтожить. Десять дней. Её собственное сердце в качестве таймера. Всё её тонкое философствование о явлениях и экосистемах превратилось в чудовищную иронию. Она не натуралист. Она такой же охотник, как и те, кого он испарил. Просто её ошейник был невидим, а кнут — тиканье биологических часов.

Она не стала терять ни часа.

Наблюдение за территорией имений Крога, куда Громов удалился после инцидента с охотником, лишь подтвердило худшие опасения близняшек, но уже с приватным, смертельным уклоном. Попасть туда незамеченной было физически невозможно.

Любое вторжение, даже самое изощрённое, было бы расценено как акт агрессии. И тогда её миссия закончилась бы, не успев начаться: он бы не стал разбираться в намерениях. Он бы просто почистил зубы. Её единственным преимуществом было то, что он о ней не знал. Пока.

И тогда Катя приняла решение, в котором сошлись холодный расчёт и отчаяние загнанного в угол зверя. Она должна была перестать быть наблюдателем. Она должна была стать оружием, способным нанести один, но абсолютно гарантированный удар. Её жизнь была недостаточной ставкой; нужно было поставить всё. В тот же день она вернулась в Петербург.

Ей нужно было стать ещё сильнее, и её целью стал S-ранговый разлом.

Катя не стала мудрить. Она вломилась в S-ранговый разлом под Выборгом не как охотник, желающий нафармить разлом и получить кучу редких мана-камней, а как бульдозер.

Она дралась с мобами, как гопник в подворотне: грязно, беспринципно и с полной готовностью бить ниже пояса. Катя уничтожала тварей, ломала мини-боссов, не реагировала на свою команду.

Убивала всех сама, желая получить каждую каплю опыта. Это было изнасилование собственного потенциала.

И через сутки она вернулась в Новгородскую область, к границам владений Крога, уже другой. Прежние осторожность, тяга к незаметности остались в прошлой жизни. Теперь она следила за усадьбой с холодной, почти открытой наглостью. Она хотела, чтобы он вышел. Один. Но Громов, словно почуяв новую угрозу, не появлялся без своего маленького войска. Он перемещался с двумя машинами сопровождения, а по периметру имение постоянно патрулировали группы с серьёзными, недвусмысленными лицами и тяжёлым вооружением.

Прошло уже три дня из десяти. Время, которое должно было работать на её подготовку, работало против неё, беззвучно отсчитывая секунды в её груди.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Барнаульское главное управление «ОГО» встретило его молчанием панельных стен цвета промытой глины и запахом старого линолеума. Никакого сравнения с московской штаб-квартирой — здесь всё дышало провинциальной, но оттого лишь более беспощадной серьёзностью.

Вызов был не на ковёр, а на гранитный пол. Полковник Александров, хороший приятель и человек с лицом, как у замшевой перчатки, набитой гравием, вёл беседу без предисловий. Его голос был ровным, как тон пилы по металлу.

— Твои сделки по новгородским активам покойного брата аннулированы. Всё. Решение принято на уровне наблюдательного совета.

— Серёг, да как такое возмо…

— Юридические основания есть, и они железные, — перебил его «друг». — Ты слишком торопился, Савелий. Слишком много шума. А теперь ещё и этот инцидент с наёмниками — мы его, конечно, формально не видим, но запах уже разносится. Дело, откровенно говоря, дрянь. Тебя не трогают пока только благодаря прошлым заслугам и текущему… состоянию здоровья. Но крыша над твоими операциями дала течь. Ремонтировать её будем мы. Путем демонтажа.

Савелий слушал, глядя в безжалостные, как шлифованные камешки, глаза полковника. Возражать было бессмысленно. Это был не разговор, а озвучивание приговора с отсрочкой исполнения.

Он вышел из здания, ощущая, как за спиной вместо былого авторитета теперь зияет пустота, продуваемая всеми ветрами. Его империя ещё стояла, но несущие конструкции дали трещину.

Не успел он вернуться в дом, как пришлось ехать в другую клинику — частную, но столь же бездушную, как и государственные учреждения. Его тело, и так считавшее себя обиженным, теперь подвергли тотальному аудиту.

После московских пункций и уколов последовал настоящий анатомический террор. Биопсия печени — тупая боль, глубокий удар изнутри, после которого весь день дышать было преступлением против рёбер.

Трахеальная аспирация — унизительное ощущение, будто тебя душат из благих побуждений. Колоноскопия, после которой Савелий твёрдо решил: если ему суждено умереть, то только не с трубкой в таком месте.

Он лежал на очередной койке, слушая, как за дверью совещается консилиум. Шёпот был красноречивее крика.

Потом вошёл главный — человек с видом бухгалтера, подводящего печальные итоги года.

Он не смотрел Савелию в глаза, изучая стопку бумаг. Диагнозы сыпались, как град по жести: запущенный аденомиоз печени, стремительно прогрессирующий спондилоартроз, подозрение на криоглобулинемию, последствия старой контузии, дающие теперь знать о себе кластерными головными болями…

Список был длинным, техничным и абсолютно бесчеловечным. Вывод был прост: Савелий Громов — не жилец. В лучшем случае ему отводился год относительно сносного существования, потом — стремительная инвалидизация и мучительный конец. Лечение предлагалось паллиативное, то есть призванное не спасти, а чуть подсластить пилюлю, которая в его случае была размером с бильярдный шар.

Выйдя из больницы, Савелий не чувствовал ни страха, ни ярости. Он чувствовал абсурд.

Его, Короля Севера, того, кто только что обрёл вкус к новой охоте, только что осознал в племяннике достойного противника, система списывала со счетов, как сломанный инструмент.

Его амбиции, планы, жажда реванша упирались в диагнозы, написанные сухим врачебным почерком. Смерть становилась не абстрактной угрозой где-то на горизонте, а настырным, въедливым партнёром по бизнесу, который уже засучил рукава и приступил к работе.

Ирония была в том, что он теперь боялся не пуль бывших друзей или промаха племянника. Он боялся, что загнётся от этого «спасительного» лечения раньше, чем успеет что-либо предпринять.

От химии, выжигающей печень, которая и так еле работает. От обезболивающих, которые превратят его в овощ. От бесконечных процедур, высасывающих последние силы. Мир сузился до размеров больничной палаты и аптечки.

И в этом новом душном мирке ему предстояло выстраивать свою последнюю, самую отчаянную игру. Кот встретил его равнодушно. Ему было всё равно, умирает ли его хозяин от пули или от чистой, беспримесной злости. Главное, чтобы миска вовремя наполнялась. И, глядя в эти вертикальные зрачки, Савелий вдруг понял единственную по-настоящему мудрую философию.

Нужно есть, пока дают. И кусать, пока есть зубы. А зубы, как ни странно, ещё оставались.

Он набрал номер помощника, человека, которого в последнее время чаще видел в роли посыльного с плохими новостями.

— Так, — сказал Савелий, когда тот ответил с привычной опасливой быстротой. — Где племянник?

На другом конце секунду тянулась тишина, полная цифрового шипения и неуверенности.

— Саша… Он сейчас недоступен. Полная оперативная глубина. По данным — влился в структуру Крога под прикрытием. Контакт исключён.

Савелий ощутил знакомое щемление в груди, но теперь оно было не от болезни, а от острой ядовитой досады. Эта мелкая тварь пряталась, считая себя безопасной в чужих щупальцах.

— Плевать, — выдохнул Савелий. — Плевать на его прикрытия и глубины. Ищи человека, который не зассыт пробраться туда, где этот щенок думает, что спрятался. И давай вызывай наших S-ранговых. Пора показать ему, что его новая норка — просто чуть более удалённая от дома могила.

Он не дал помощнику времени для вопросов или возражений, просто сбросил вызов. План формировался в его голове с болезненной чёткостью, как кристалл, растущий в мочевом пузыре. Он не мог уже вести долгие войны на фронтах экономики или бюрократии. Но он мог оплатить одну короткую, хирургически точную операцию. Последний выстрел из оружия, которое система ещё не успела отобрать.

И почти сразу телефон завибрировал снова. Этот звонок был другим — не внутренним, а внешним, из мира, который ещё считал Савелия игроком, а не пациентом. Он взглянул на экран: «Поповы». Кирилл Александрович. Тот, чьи деньги уже уплыли в проект, как вода в песок, после того, что Александров назвал «аннулированием».

Савелий принял звонок, приготовившись к очередной порции гравия.

— Савелий, — голос Кирилла Александровича был спокоен, но в этом спокойствии была упругость хорошо натянутой струны, готовой сорвать пальцы. — Мне было крайне неприятно узнавать из третьих рук, что наши взаимные обязательства, как я понимаю, пересмотрены. Мы внесли существенные финансы. Они теперь не в проекте. Они, по сути, в воздухе. А я не люблю, когда мои активы летают без чёткого маршрута и пилота.

Савелий позволил себе короткую беззвучную усмешку. Попов говорил красиво, но смысл был прост: ты нас подставил, и теперь твоя задача — либо вернуть всё в строй, либо компенсировать. И компенсация будет не денежной.

— Кирилл Александрович, ситуация развивается не по моей единоличной воле, — начал Савелий, выбирая тон немного ниже, чуть более уставший, чем обычно. — Наблюдательный совет принял решение, о котором я узнал сегодня. Я сам оказался в положении, где мои инструменты… временно ограничены. Но я не считаю вопрос закрытым.

— Временно ограничены, — повторил Попов, и в его голосе появился лёгкий, почти медицинский интерес. — Это звучит как диагноз. Я не врач, Савелий, я бизнесмен. Бизнес не терпит неопределённости. И он не терпит, когда партнёры начинают терять контроль. Потому я предлагаю вам: придите добровольно. Обсудим выход. Пока ещё можно обсуждать. Пока ещё ваша… задница, — он произнёс это слово с неприкрытой, почти педагогической отчётливостью, — не подверглась нежелательному внешнему воздействию.

Савелий закрыл глаза. Перед ним стояла картина: с одной стороны — племянник, которого надо физически устранить как символ и источник всей этой цепочки неудач; с другой — Поповы, требующие немедленного и, видимо, очень дорогого решения.

А между ними — он сам, с печенью, похожей на перезрелый плод, и спиной, которая могла в любой момент отказать, как старая пружина. Ирония была в том, что «добровольно прийти» сейчас для него означало не поездку в офис, а возможность просто встать с этой койки и дойти до туалета без помощи.

— Я вас понял, Кирилл Александрович, — сказал Савелий, открывая глаза и глядя в потолок, где была трещина, похожая на карту безымянной реки. — Я свяжусь с вами в ближайшие сорок восемь часов с конкретным предложением. Сейчас мне требуется… время…

— Сорок восемь часов, — согласился он без энтузиазма. — Но, Савелий, помните: сроки лечения тоже иногда бывают критичными.

Звонок закончился. Савелий положил телефон на тумбочку рядом с графиком процедур.

Мир сжался до двух задач: убить щенка и усмирить шакалов. И сделать это надо было быстро, потому что третий, самый главный враг — время в форме его собственного тела — уже вёл свою работу без перерывов и выходных.

Он вспомнил философию кота. Есть, пока дают. Кусать, пока есть зубы. Зубы, возможно, были уже не в идеальном состоянии, но они ещё были в его пасти. А значит, надо было выбрать, кого кусать первым, чтобы остальные, увидев это, на секунду задумались о целесообразности своего наступления.