Огненная Орхидея

Глава 20

Полинка спит в реанимационной капсуле. Насмотреться на неё не могу. Бедный ребёнок. Казалось, только вчера с нею рассталась. Отпускала с лёгким сердцем: ну что может случиться на Луне, это же не соседняя планетарная система! А вот. Случилось. Причём такое, что хоть за сердце хватайся. И вперёд ногами выноси.

— Она стабильна, — говорит Итан. — Просто спит. Я усыпил, так надо. Юлю Теплову, кстати, тоже. Обе проснутся послезавтра примерно. С Юлей проще — слишком маленькая.

Он не договаривает, но я понимаю, в чём дело. Дети в младшем возрасте очень доверчивы. Если взрослый говорит им что-то убедительно и без фальши, они верят. И слушаются. А у таких, как Полина, есть уже свой разум. Ограниченный юностью и отсутствием опыта, но упрямый, как тысяча галактических чертей. Спорить, возмущаться, принципиально отказываться выполнить предписания врача — сколько угодно. Национальный вид спорта.

Смотрю на Итана и снова слабость в коленях. Живой. Волосы — не седые. У таммеотов седина почти такая же, как у нас, людей, представителей Человечества, то есть. Серебристые, серые или серовато-белые нити. Ни одной такой в итановской шевелюре не наблюдается. Справился… Смог!

— Пойдём, Ане, — берёт он меня под руку, и снова — разряд электричества, от локтя до затылка… — Там за дверью девочкин воздыхатель мается, не мучь парня.

Позволяю себя увести. В дверях пропускаю к Полине Ириза. Он кивает мне, лицо усталое донельзя. Ему тоже досталось, как я посмотрю.

У каждого из нас была своя битва, понимаю я вдруг. У полковника Типаэска — с преступниками, у Ириза — за любимую, у Итана — за жизнь нестабильных вариаторов. У меня… даже вспоминать не хочется, про Аинрема-то. Такая пакость, слов не подберу! Тоже ведь некоторым образом в выигрыше: узнал слишком много того, чего знать ему не положено. О паранорме Юлии Тепловой, например. И связал её с количеством контрактов по «Огненной Орхидее», зараза шароглазая! Такие цифры мы обязаны показывать в открытом доступе. Впрочем, они размещаются абсолютно добровольно: дополнительная реклама проекту. Люди охотнее тянутся за контрактами, если видят, какое количество их уже подписано. Чем больше — тем лучше…

В больничном холле — никого, кроме нас. Наверное, весь блок выделили только нам, другого объяснения не вижу, равно как и других пациентов. Уютно, несколько столиков, мягкие пуфы и кресла. Можно заказать что-нибудь стандартное…

Итан берёт кружку кипятка, сыплет туда что-то из пакетика без названия. Я чую крепкий аромат кофе, с горчинкой и чем-то ещё. Это «что-то ещё» пробуждает во мне нехорошую память, но не до конца, на сознание не выходит, только чувства.

— Извини, — говорит он. — Тебе не предлагаю… Кофе возьми, конечно, но здесь не кофе, тут… как это будет на эсперанто…

— Malpura malordo, — подсказываю я, заказывая кофе. — Грязное месиво. А если по-русски, то попросту поганая бурда…

— Я ещё сварю тебе настоящий, — обещает Итан.

А я пью обжигающий напиток и не чувствую вкуса. Во мне растёт запоздалый страх. Тысяча причин потерять друг друга прошла только что мимо нас! Навсегда потерять. Насовсем.

— Что? — улыбается он. — Ты так смотришь…

Устал. Видно по нему. Устал очень. Но — живой…

— Итан, — говорю со значением, — а как насчёт мороженого?

И замираю в страхе: вспомнит? Не вспомнит? Что с ним сотворила вариация в исполнении Юли?

Он берёт меня за руку. Между нами этот дурацкий столик с дурацкими пустыми кружками и воздух пахнет больницей, но пальцы Итана поверх моих рождают где-то в глубине кипящую радость. Помнит! Он помнит всё! Иначе не улыбался бы вот так, как умеет только он один во всей Галактике…

— Почему бы нет, — отвечает Итан. — Мороженое — отличная вещь!

— Вот только наш чудесный номер сгорел, — вспоминаю я некстати.

И чудесные кровати с набором различных функций, и симпатичный диван в общем холле и, самое обидное, санузел с высокой степенью детализации природных условий по всем пяти чувствам, включая опцию «настрой дизайн сам»…

— Ничего, — Итан улыбается ещё шире, мысли, что ли, мои подсмотрел, поганец?.. — Наверняка в его стоимость входила страховка от агрессивных действий третьих лиц. Думаю, отель не захочет терять клиентов и репутацию, вывернется перед нами наизнанку. Не может быть, чтобы у них не было резерва!

Мы сидим, держим друг друга за руки и улыбаемся. Нам хорошо и спокойно, и одно на двоих счастье обволакивает обоих золотым сиянием.

Появляется Типаэск во всём своём блеске и великолепии. Бескрылые гентбарцы невероятно красивы, хоть вот Рамсува моего взять, но крылатые — это вершина эволюции красоты. Абсолют. А в случае с Типаэском, абсолют ещё и смертоносный. Достаточно посмотреть, как он двигается. Если глаз намётан, понимаешь всё.

Крылья сложены плащиком, на вид дурацким, совершенно не уместным в сочетании с армейской формой. Помню, как удивлялась, впервые увидев полковника: кто ему позволил дресс-код нарушать…

Нижние кромки слегка оттопырены и шевелятся при каждом движении, в них вживлён боевой имплант. Как эта хрупкая летательная конечность чудесного, нежно-лилового цвета превращается в режущее оружие, я уже видела: в два счёта. Враги мявкнуть не успевают, не то, что сообразить, что их атакует и как от этого спасаться.

— Очень хорошо, что я вас застал вдвоём, — жизнерадостно заявляет Типаэск. — Вы-то мне и нужны.

— Я пас, — предупреждает Итан. — Стабилизация двоих, слетевших с нарезки, паранормалов — это предел, с меня на сегодня хватит. Разве только ты почему-то воспылал ко мне лютой ненавистью, Сат, и желаешь загнать в паранормальный срыв.

— Ну, что ты, — улыбается гентбарец, — что ты, Малькунпор. Я тебя люблю.

— Да ну. Любишь. Не может быть. Я не девочка, чтобы ты меня любил.

— Вообще-то ты старый и некрасивый, чтобы я тебя любил в таком смысле, — оскал крылатого становится шире и неприятнее. — И вообще человек.

— Как ты меня обозвал?

— Гуманоид млекопитающий, — поправляется Типаэск тут же. — Человекообразное.

Вот как он так может? Такая мощь, такая угроза… кажется, сами стены прогибаются, приседая от ужаса перед недомерком! А всего-то навсего зубки показал. Если солдаты-гентбарцы ещё могут отменно кусаться — их природное оружие максимально заточено на то, чтобы наносить травмы, не совместимые с жизнью! — то у крылатых зубы же вообще ни о чём. Рудимент… Если только наш дорогой полковник и в челюсть себе чего-нибудь поражающего не имплантировал. С него станется.

— Нам необходимо провести серию ментальных сканов, — Типаэск не даёт Итану придумать достойный ответ.

По его взгляду в мою сторону я понимаю, с кого будут сниматься сканы. Скальпы, на жаргоне телепатов, профессионально занимающихся потрошением мозгов. Ненавижу! Но другие варианты у меня разве есть?

— До второй степени обнажения личности, — твёрдо говорит Типаэск. — Сожалею, Ане. Так надо. Ты ведь и сама понимаешь, ситуация исключительная.

— А что сразу не до первой? — храбрюсь, но губы прыгают.

Как мне это пережить⁈

— Самому не хочется, — признаётся он. — Но нам нужно — всё. Включая твою работу над проектом «Огненная Орхидея 2.0» в последние часы, и особенно — именно её. Твой терминал погиб, работала ты в автономном режиме, и если попытаешься восстановить по памяти, неизбежно уйдёшь в другую сторону. Пока твоя научная мысль ещё не заработала как следует, очень важно снять информацию без искажений.

— Сат, — беспомощно спрашиваю я. — Можно я умру прямо сейчас?

— Нет, — отказывает он мне в просьбе, потом смягчается. — Результаты, анализ и собственно пошаговый дамп твоей работы будут тебе предоставлены в полном объёме.

— «Огненная Орхидея 2.0»? — спрашивает Итан, и я чувствую, как во мне всё обрывается.

Такое однажды случилось со мной, когда я с разгону выехала со склона на лыжах в центр озера. Лёд проломился, и я утонула. Умереть, понятно, никто мне не дал. Друзья оперативно вытащили и привели в себя, вызвали врачей. Но я хорошо запомнила то беспомощное чувство, когда ледяная вода кажется кипятком, и её поверхность отдаляется от лица, медленно, но верно. Изо рта вырывается стайка серебристых пузырей — последний воздух. И последняя же мысль бьётся в черепок изнутри «всё, конец, а я же ведь ещё успела так мало!»

Вот и сейчас голос Итана, его помрачневшее лицо, резкое неприятие самой возможности реанимировать проект, в который я вложила столько нервов, сил и времени — всё это вызывает то же самое ощущение чёрной мёрзлой воды в горле.

С той только разницей, что спасать меня сегодня некому.

Потом была череда ментальных сканов. Глубоких. Вторая ступень обнажения личности — это вам не мёд, не сахар и даже не варенье. Сканирующий телепат проживает вместе с тобой все события, которые его интересуют. Если надо — повторно. Если очень надо — столько раз, сколько потребуется. Не в боли дело, нет её, по сути. А в том, что внимание фиксируется на каждой мелочи, и мелочь уходит в дамп сознания в момент фиксации. Мелочей же в нашей повседневной жизни безумно много. Столько, что не передать словами. Мы с ними живём, мы их не замечаем, но память сохраняет их, и иногда единственным способом докопаться до истины является скрупулёзный ментальный подсчёт мелочей. С перепроверкой и обратным контролем.

Сойти с ума на таком — даже допросом не назову! — легче лёгкого. Шаренойса курортом показалась.

По кругу, по кругу, раз за разом, постоянно, с начала и до конца, с конца до самого начала, одни и те же события, но под разным углом. Я насчитала около полусотни заходов, а потом тихонечко съехала с фазы, и мне стало уже всё равно.

Я даже не понимаю, когда же всё наконец-то заканчивается, настолько нарушено восприятие реальности в моём бедном сознании, перепаханном вдоль и поперёк безжалостными методами второй ступени обнажения личности.

Типаэск молча смотрит на меня. Вид у него… скажем так, бледный. И ему непросто. Бедненький.

— Себя пожалей, — советует он мне.

Чувствую, что меня сейчас пробьёт на истерическое хихиканье и одновременно слёзы, такие же не здоровые. Сдерживаюсь. Хочу сесть, Итан придерживает, мол, рано пока, полежи. Но я его почему-то не воспринимаю совсем. Не знаю почему, и мне больно, больно, больно — до истерики. Истерика, впрочем, остаётся внутри.

— Я хочу сесть, — говорю я. — Я не хочу лежать.

Мне помогают сесть.

— Всё? Да? Теперь — точно всё?

— Да, Ане, — сочувственно говорит Типаэск. — Всё.

— Не появляйся больше в моей жизни при исполнении, — прошу я. — В гости — сколько угодно. На соревнования по аэросладжу — пожалуйста! Рамсув тебя свозит в райские кущи для гентбарских гурманов, по его словам, там готовят что-то запредельное… Но никогда больше… по службе… никогда… я не переживу… ещё раз.

По лицу всё-таки текут слёзы, я их почти не замечаю. Как же мне плохо. Как плохо, кто бы знал! В голове идёт снег, хлопьями, каждая снежинка — воспоминания, каждая грань её — боль.

— Контроль, Ане, — говорит Типаэск. — По протоколу три-один…

— У меня всего лишь третий ранг, я не смогу. Смеёшься?

— Нет, я серьёзен. Хочешь жить и работать дальше спокойно, в здравом уме и твёрдой памяти? Выполняй. Я помогу. А дальше — учись. Будь ты на втором ранге, пережила бы намного легче. И нам было бы проще. Считай это не просто добрым советом, но и настоятельной рекомендацией к действию.

— Никогда… больше… не появляйся в моей жизни… при исполнении!

— Моя служба — как звёздный ветер, — помолчав, отвечает Типаэск, голосом, не ментально, и в его словах — сухое профессиональное сочувствие.

Сколько он провёл таких допросов за всю свою жизнь? Сколько раз и за сколько лет…

— Сегодня я здесь, завтра там… и никакой гарантии, что наши пути не пересекутся снова, Ане. Враг, он никогда не дремлет, понимаешь? Я никак не могу тебе что-либо обещать. Потому что сам не знаю, где я буду завтра или же через час. Ты ведь понимаешь сама…

Прихожу в себя. Больничная палата, ничего нового. Сажусь, тру ладонями лицо. Мне уже намного легче, хотя в голове по-прежнему ощущается изрядный дискомфорт. Но я старательно оттесняю его на периферию сознания. Пресловутый протокол три-один, на который подписал меня Типаэск, удаётся легче. Сама удивляюсь тому, что он вообще удаётся, всё-таки не для пятой ступени третьего ранга такое умение.

Кажется, мой разум совершил прыжок через пару ступеней сразу. Приходит отклик от инфосферы — начинается ранжирование. Не самая приятная процедура, но что я могу? Без меня, как говорится, меня женили — когда телепат достигает уровня, на котором прежний его статус уже теряет актуальность, всё происходит в автоматическом режиме.

Вот так вот была я на пятой ступени третьего ранга, а с учётом пережитого, в том числе обучения протоколу три-один, получаю третью. С рекомендацией продолжать дальше, и практически без возможности отказаться.

Есть в инфосфере два существенных недостатка. Первый известен решительно всем — сильнейшая зависимость. Чем выше вовлечённость, тем сложнее сохранить автономность сознания. Начиная с пятой ступени второго ранга вне инфосферы выжить проблематично, начиная со второй ступени второго ранга и выше — невозможно. Исключения вроде Итана Малькунпора, добровольно покинувшего телепатическую вершину лишь подтверждают общее правило.

Второй: ты не можешь отказаться от взлёта, так сказать. Особенно если растёшь над собой, и твоё сознание перестаёт соответствовать текущему статусу. Таков закон, его принимали в интересах нетелепатов, прежде всего. Инфосфера замыкает паранорму на себя, контролирует её и следит за тем, чтобы не было никакого, даже бессознательного, урона не вовлечённому в общее инфополе сознанию. Удобно, на самом деле. Тебе не нужно заботиться об этом самой, что исключает неизбежные при самостоятельном контроле ошибки.

Итак, я получила третью ступень внутри родного ранга. Новые возможности. Новые перспективы. В принципе, более лёгкая инфосферная жизнь, чем раньше. Конкретно: ментальные конференции. И не только они…

Что ж, может, и к лучшему.

Всё равно я здесь ни на что не могу повлиять.

На столике рядом с постелью меня ждёт новенький терминал вместо павшего бесславной смертью в развороченном номере отеля. Основная работа хранится в информе, в зашифрованных личных облаках. Но многое потеряно, конечно же. Записки, расписания, музыка, книги для досуга… Что-то поможет восстановить Рамсув. Но не всё, разумеется. И я даже не помню, что именно утрачено!

За годы работы в памяти личного ай-ди неизбежно собирается какое-то количество информации. На неё натыкаешься потом случайно, долго вспоминаешь, к чему она, потом в душу плещет приятным воспоминанием, когда разбираешься, в чём дело. Неприятное не храню, для него, если никак не избавиться, есть общее пространство информа.

Проклятые маларийские мятежники, кол им в… В общем, кол. С любого конца.

Ёжусь, вспоминая нападение. Чёрные фигуры в броне, пролезающие сквозь раскуроченное окно. Зачем лезли? Они же и так нас убили, разгерметизацией нашего номера! Или от них требовалась фиксация преступления, глазами, для последующего ментального отчёта своей нелегальной преступной инфосфере, и ещё видеокамерами для нетелепатов? Никогда не пойму логику преступников. У них вывернутые мозги. Воспитанием, распадом личности, органическим поражением или всем вместе вывернутые, уже не важна причина. Важно то, что таких необходимо изолировать от общества напрочь! Чтобы не мешали никому жить. По крайней мере, в острой фазе душевного расстройства, толкающего их на гнусные противоправные дела.

Я активирую терминал. Он пуст и девственно чист, и необходимо подстраивать безликий интерфейс под привычный мне, иначе буду путаться и раздражаться. Восстанавливаю доступ к своим внешним хранилищам. Вывожу проект «Огненная Орхидея» на экран. Типаэск обещал мне анализ и восстановленную из дампов моей памяти информацию по проекту. Поскольку запрета на собственно работу не было, значит, я могу начать снова. Потом сравним восстановленную версию и новую, проведём анализ, возьмём лучшее.

Любимое дело успокаивает, приводит в порядок взбаламученные мысли. Я полностью забываю о времени, и к тому моменту, когда меня навещает Итан, у меня уже готово вчерне два варианта обновленного проекта. Здесь ещё долго сводить баланс и просчитывать последствия, но основное зафиксировано.

— Я смотрю, тебе стало легче? — спрашивает Итан.

Выглядит он уже не в пример лучше. Отоспался, пришёл в себя, перестал напоминать загнанную лошадь.

— Да, — отвечаю я.

Его тон исподволь настораживает. Что-то не то. Что-то не так! В виски бухает болью: что-то случилось. Но что? Пожар, потоп, ещё одна вариация?

— А что ты делаешь, позволь спросить?

Я с энтузиазмом начинаю рассказывать, и через некоторое время понимаю, что — всё. Яма, обрыв, тупик, ровно так же, как тогда, много лет назад. Непонимание и неприятие внезапно ранят больнее, чем я ожидала. Может, от того, что между нами образовалась ментальная связь, которой не было раньше, может, от другого чего. Но мне больнее, чем я ожидала, и у меня не получается справиться с болью быстро. До отчаяния. Я так хочу вернуться на десяток минут раньше и просто не начинать этот разговор!

Но ведь Итан же всё равно узнает. Да, но не прямо сейчас, а потом… Толку сожалеть. Отматывать время назад, выбирая другую реальность, я не умею. Паранорма не та.

— Ане, — тихим, но зловещим по оттенку голосом говорит Итан, — ты снова взялась за старое?

— Почему — за старое? — я всё ещё не хочу верить, но предчувствие тяжёлой ссоры обращается в горькую уверенность. — Ты сам взгляни. Мне интересна твоя оценка, и, конечно, без твоего визирования…

Замолкаю.

Сейчас. Вот прямо сейчас мы наорём друг на друга со страшной силой, и всё закончится. Всё несбывшееся — отправится в утиль насовсем. Второго раза я ему не прощу. Как и он мне.

— Два, — Итан понижает голос и поднимает вверх два пальца. — Два нестабильных ребёнка с убитыми дикой паранормой нервами, — тебе мало? На подходе ещё полмиллиона. И ты снова берёшься за старое⁈

— Я хочу исправить ошибку.

Голос у меня предательски дрожит, но я стараюсь держать себя в руках.

— Исправить ошибку, Итан! Перемкнуть паранорму на целительскую. Галактике нужны отличные врачи. У проекта — огромные перспективы, Итан, как ты не понимаешь!

— Я понимаю одно. Тебе хочется наплевать на всё и доказать свою правоту во что бы то ни стало.

— Что за глупости! — возмущаюсь я.

Вот уж о чём я совершенно не думаю, так это о своей правоте, в чём бы она ни выражалась.

— Глупости? — его глаза суживаются в маленькие бешеные щёлочки. — Пятьсот тысяч детишек, которых чёрные дыры одни знают, как стабилизировать без угрозы развала всего мироздания, и ты называешь это глупостями⁈

— Не передёргивай, — злюсь я. — Ты бы посмотрел для начала прежде, чем… чем верещать, как укушенный! Я нашла баланс! Я его и в прошлый раз нашла, а сейчас вообще получилось красиво…

Проклятье, всегда со мной так, когда речь не заготовлена заранее. Слишком коряво излагаю свои мысли, а это чревато полным непониманием, особенно когда тебя уже заранее записали во враги рода человеческого. Приговор вынесен, плазмоган заряжен.

— Красиво⁈ Ты только вслушайся в свои собственные слова! Красиво ей! Красиво — играть детскими жизнями, как блестящими игрушками?