Огненная Орхидея

Глава 3

Киваю. Про «художества» приходится проглотить, деваться мне некуда.

— А прайм где? Я бы прямо сегодня посмотрел.

— Полина попала в финал конкурса по конструированию станций закрытого цикла, — объясняю я. — Увлекается техникой девочка, перспективы хорошие. Она сейчас на Луне. В Селеналэнде. Финал проходит там. Вернётся после праздников…

— Луна, — Итан кривится так, будто съел ведро лимонов под дулом плазмогана, и я его понимаю.

Учитывая конец года, на Луну сейчас так просто не попасть даже частным порядком: все космопорты забиты. И в любом случае, одним днём тут не обойдёшься. Пока на орбиту, пока до Луны, пока там — на посадку… и очереди же ещё в принимающие порты, не забываем про очереди!

— В том-то и дело, Итан. У прайма всё прошло без эксцессов! Паранорма пробудилась в положенный возраст, четырнадцать лет. Стабилизация прошла успешно и, в среднем, быстрее, чем обычно. Ничто не предвещало…

— Если думать не головой, конечно, что там предвещать будет, — он всё ещё безумно зол, это чувствуется влёт.

Молчать. Не связываться. Не ругаться. Он мне нужен больше, чем я ему.

— Ты можешь посетить Вишнёвые Ясли, — говорю я. — У них как раз плановый медосмотр, вот и придём туда вместе. Визит согласован заранее, они не удивятся.

— Когда?

— Послезавтра… Это плановое посещение, оно было заложено в график ещё летом.

Летом, да. Когда я ещё не догадывалась о постигшей проект катастрофе.

— Хорошо. Послезавтра.

— Значит, возьмёшься всё-таки?

— Возьмусь, — коротко отвечает он.

Гора с плеч. Всё-таки я боялась, что он откажется. Вероятность была ненулевой!

— Мне нужны все материалы по проекту. Отчёт по форме семнадцать-а.

Семнадцать-а — это специальный отчёт для паранормальной медицины, он составляется в нашей работе буквально на каждом чихе, и именно с тем, чтобы врачи знали, куда смотреть и как исправлять, если вдруг что.

Работа биоинженера, увы, не может идти безупречно, хотя мы и стремимся к идеалу. Ошибки — случаются, и каждая из таких ошибок стучит в сердце создателя: ведь речь о детях.

Каждый ребёнок имеет полное право на здоровое тело и ясный разум.

Именно с этого девиза начинался Старотерранский Институт Экспериментальной Генетики, впервые в истории Человечества приступивший к разработке изначальных, ещё очень примитивных и слабых паранорм.

Почти все нынешние законы, регулирующие биоинженерную деятельность генетических лабораторий сегодня, написаны именно тогда, в первые сто лет функционирования Института.

Институт, кстати, действует и поныне! Чья у меня лицензия? И сертификация Лаборатории Ламель. То-то же.

— У тебя сегодня вечер свободен? — спрашивает вдруг Итан.

— Дешёвый подкат, — сообщаю я. — Мимо.

— Вообще-то, я по проблеме поговорить хотел, — делает он невинные глазки. — После пары часов знакомства с материалами проекта у меня появятся вопросы, наверняка. Но если тебе не надо…

— Мне — надо, — говорю. — Сейчас забронирую свободную аудиторию. Встретимся через четыре часа… Полагаю, четыре часа достаточно? Тебе ещё одежду менять. Как график на сегодня? Я — свободна до завтра.

— Четырёх часов хватит.

Мы согласовали встречу, записали на себя небольшую аудиторию — слава всем богам, повышенным спросом пользовались сейчас просторные помещения, а маленькие комнатушки в самых непопулярных частях здания никого особо не интересовали.

— Давай на все восемь дней согласуем, — предлагает Итан. — По итогу будет большой разговор как раз в заранее определённое окно.

Не может он без ехидства. «Большой» разговор! Стискиваю зубы и терплю.

Что ещё мне остаётся?

За окном медленно разгорается уличное освещение: солнце зашло и сумерки остыли как раз для того, чтобы запустить автоматическое включение фонарей.

Каждый раз любуюсь, когда вижу. Ведь фонари не могут вспыхнуть одновременно, всегда присутствует небольшой временной лаг. И, если смотришь с высоты, кажется, будто свет катится по улицам мягкой волной.

Мне нужно отдохнуть, вот что.

Мы с Итаном опять поругаемся, можно даже не сомневаться. И будем ругаться до утра, а утром у меня переговоры по контракту. И если я его упущу, Лаборатория Ламель войдёт не в самый лучший год своей истории.

Рамсув, душа моя, нашёл для меня отличный номер, с террасой и прекрасным видом на город. Привожу себя в порядок, заказываю ужин и барствую, наслаждаясь перспективой.

Минуты покоя безумно редки в моей жизни. Отключены все экраны, входящие вызовы поставлены на стоп, в голове — цветное конфетти из прожитой жизни…

Давным-давно, когда я была молода и полна огня, я вышла замуж. За солдата-пирокинетика, Игоря Жарова. Мы прожили вместе счастливую жизнь, а потом он умер, потому что его генетическая модификация не предполагала долгой жизни. Вот так вот, два десятка лет с ним, и вся остальная жизнь — без него.

Я сделала всё, что смогла! Я пошла в науку, я распутывала проблемы одну за другой, я наизнанку вывернулась, расчётное время жизни наших детей — до семидесяти у старших сыновей и до девяноста у Полины. Против прежних сорока семи — пятидесяти двух. И это ещё не предел, со временем носители пирокинетической паранормы будут жить ещё дольше, средний срок приблизится к такому же сроку для натуральнрождённых и целителей — до ста десяти лет, может, и больше.

Если только удастся сейчас купировать мою ошибку!

Если проект «Огненная Орхидея» не отправится на свалку тупиковых историй.

Если Итану удастся…

Игорь — на фотографии. Я эту фото везде с собой ношу, ставлю на рамочку и изучила до последнего пикселя. Его улыбку. Его взгляд. Какие же мы были тогда счастливые! Как мы даже думать не хотели о том, как мало нам отмерено, и торопились жить, пока ещё было у нас время…

Именно из-за Игоря я и поругалась с Рамсувом. Единственный раз, но очень серьёзно. Он, раздосадованный очередной неудачной попыткой познакомить меня с мужчиной для семьи и брака, спросил что-то вроде — сколько ещё лет своей жизни я собираюсь потратить на скорбь по ушедшему. Стыдно вспомнить, на какой визг я тогда сорвалась. Взрослая женщина, бионженер с галактическим именем.

Мне было очень плохо тогда. Плохо, больно, страшно. Рамсув всё понял, поддержал, утешил. И перестал донимать. Хотя укор в его прекрасных гентбарских глазках живёт до сих пор. Мол, сколько лет?..

Самое страшное, что я уже почти забыла своего мужа. Его прикосновения, его лицо, его голос. Потому и нужна мне фотография. Она — стержень, кристалл памяти, она всё ещё держит то, что ушло из души безвозвратно.

Слишком много времени уже прошло.

Слишком много.

Дети выросли, разлетелись кто куда по Галактике. Полинка — не знает отца совсем, она появилась на его донорском материале, позже его ухода.

Я одна помню, я одна знаю. Мне одной плохо настолько, ведь второго такого Игоря нет на свете, а его сыновья и даже клоны, если возникнет вдруг такая безумная идея, — всё-таки не он сам.

Клонов, кстати, не будет. Эта генетическая модификация полностью выведена из популяции именно из-за дефекта в генах, ответственных за раннее угнетение пиронейронной сети в зрелом возрасте. Я нашла эту поломку, я её разгадала и выкинула ко всем чертям изо всех биолабораторий Федерации; это была эпичная битва, по всем фронтам, ведь пришлось, помимо прочего, физически уничтожить некондиционный донорский материал — и проследить за тем, чтобы его не двинули на сторону, в какие-нибудь заштатные локальные пространства, чьё население не жаль. Убытки на миллиарды энерго, но оно того стоило. Поле боя осталось за мной. За последние несколько десятков лет в этой генерации не родился ни один ребёнок. И впредь не родится.

Но со мной-то что сейчас не так?

А ведь не так.

Проверю Полинку, что ли. Как она там. Должна была уже долететь и на месте устроиться.

Оказалось, девочка бодра, здорова, не унывает. Замуж собралась за парня, с которым познакомилась сегодня. Какой замуж, развлекалки тебе ещё детские смотреть, про счастливую любовь! Но вслух я этого, конечно же, не сказала. Вряд ли Полина сама придавала такое уж значение своему новому знакомству. Да и не древние у нас века, в восемнадцать лет замуж не выскакивают, потому что в голове ещё звёздный ветер, и он меняется со дня на день со сверхсветовой скоростью.

Сегодня хочу замуж, завтра замуж уже не хочу, а хочу, чтоб этот гад шишку себе на лбу набил! А послезавтра уже снова хочу… Юность! Гормоны.

Но на всякий случай вызываю Рамсува и советую ему тихонько, ненавязчиво проверить, с кем там наша девочка познакомилась. Мой малинисув берёт под козырёк: с его-то дотошностью и исполнительностью я узнаю всё до мельчайших подробностей не позднее, чем через сутки.

Кстати, о гормонах.

Вспоминаю, что всегда ношу с собой портативный анализатор, вещь незаменимая в контрольных поездках по выпускникам наших репродуктивных центров. Стандартные — тоже хорошие штуки, но этот я заказывала по индивидуальному дизайну, с добавочными функциями, специально под некоторые случаи, требующие серьёзного контроля.

Дофамин… Серотонин… Эндорфины…

И, на финальном этапе, дурацкий блескучий экран, явно с лишней хромосомой, добавившей ему розовых сердечек. Или заднюшек, смотря под каким углом наблюдать. Руки настроить до конца не дошли в своё время, потому что обычная направленность исследований всё же другая, а это…

Это уже ни в какие гейты никаких пересадочных станций не влезает!

Вызов.

Резкий всплеск раздражения: кому понадобилось⁈ Но сбрасывать визит я не могу, не имею права. Не та у меня должность, не та работа.

На экране терминала проявляется невыносимая клетчатая физиономия Итана Малькунпора:

— Ну, что, Ане, готова к разгрому?

В аудитории — скромно, светло, опрятно. Цветы вдоль стеночки… Кроме нас с Итаном — никого.

Он говорил почти час. Я не перебивала, слушала. С его точки зрения всё выглядело кошмарно, однако такой великолепный он уже нашёл решение. Отключить практически весь домен, составляющий суть проекта. То есть, фактически торжественно похоронить мою многолетнюю работу с помпой и пафосной надписью на могильной плите.

— Что ты молчишь, Ане? — сварливо интересуется он.

— А что ты хочешь услышать? — устало спрашиваю я. — Что ты не озаботился опцией «включить мозг и подумать»?

Он на глазах раздувается примерно втрое.

— Я раскладывал твои безобразия в течение четырёх часов по всем параметрам! Я…

— Профессор, — фыркаю я насмешливо. — От Номон-Центра. Лучший спе-ци-а-ли-ст паранормальной медицины. Вот это вот, что ты мне тут пытался выдать за соколиный полёт научной мысли, я в клинике Девлятова получила в качестве предварительного анализа. Сделай одолжение, напряги извилины свои клетчатые и выдай что-нибудь интереснее студенческой работы на коленке.

— Ане, ты забываешься, — холодно заявляет он.

— Я? Ничуть. Я рассчитываю на высококвалифицированную работу, а бросовую поделку в стиле «на отцепись» можешь потереть о голову и засунуть себе в одно место. Проект надо сохранить в базовом его исполнении.

— Вот здесь я немного не понял, — прищуру Итана может позавидовать любой космический пират из числа тех, чьи физиономии транслируются по всей информсети Федерации с пометкой «живым не брать». — Ты хочешь, чтобы я проделал за тебя твою работу?

— Я хочу, чтобы ты вместе со мной проделал работу. За которую тебе, возможно, памятник при жизни из стрин-камня установят. Только не говори мне, что ты не в состоянии стабилизировать любую паранорму! Я изучала твой список заслуг. Он пополнился ещё двумя экранами. Можешь распечатать очередной, если постараешься!

Он складывает руки на груди и смотрит на меня совсем уже нехорошо.

— А может, мне разорвать контракт? Демоны чёрных дыр с неустойкой, я не самый бедный учёный в Галактике — оплачу.

Сердце ёкает, будем справедливы. И ведь откажется, я же его знаю. Как тогда отказался. Что я делать тогда буду? Ведь катастрофа неминуема…

— Разрывай, — только я одна знаю, чего мне стоит сохранить каменное выражение лица. — Не тянешь серьёзную научную работу, так и скажи. И — разрывай контракт.

Мы пронзаем друг друга яростными взглядами. Никто не хочет уступать. Злость, принципы, амбиции, репутация, — всё вместе, и ещё сверх того.

Любопытно, у него ко мне такое же личное, как и у меня к нему? Как бы так исхитриться и забрать у него немного крови для моего портативного анализатора…

— Хочешь, я разорву? — нажимаю я. — И компенсацию тебе выплачу, по социальному капиталу в том числе. За потраченные время и нервы.

— Нет, Ане, — сердито говорит он, — не будет по-твоему. Я знал, во что ввязываюсь. Я следил за тобой.

— О как, — восхищаюсь я. — На самом деле следил?

— Ни одну твою статью не пропускал, ни одну конференцию. Всё собрал, всё по папочкам разложено. Я знал, что однажды ты прибежишь ко мне с криком «Итан, миленький, у меня тут проблемка, помоги». И раз уж ты всё-таки прибежала, может быть, будешь меня слушать? Хоть немного.

— Я не позволю тебе упороть мой проект! — не собираюсь уступать ни пяди.

— Да ты уже его упорола! — злится он. — Прекрасно справившись с этим достойным делом без меня.

— Итан…

— Я знал, что ты раздуешься до размеров утыканного колючками шара. Поэтому смягчил формулировки и…

— Смягчил он!

— … и после первого приёма, у меня будут результаты фактических паранормальных сканов. Вряд ли они меня удивят, скажу сразу. Ане, придержи амбиции, добрый тебе совет. У тебя на носу катастрофа с ранней манифестацией опасной паранормы у полумиллиона детишек, а ты ведёшь себя как девочка-практикантка, впервые дорвавшаяся до практической работы с CRISPR! Подростка контролю попробуй ещё научи, вечно дурь из него лезет молодецкая, а потом он оказывается у моих коллег на приёме с во-от такими глазами: спаси и помоги. Я не хотел, я не подумал, не догадался, мозги запрограммировать мне забыли криворукие биоинженеры, оно само, враги подкинули. А здесь малышня самого что ни на есть ясельного возраста.

Молчу. Упрёки справедливы. Потом всё же пытаюсь оправдаться:

— По моим расчётам, манифестация паранормы начнётся с шести лет… То есть, два года минимум у нас в запасе есть.

— Два года! — фыркает он уничижительно. — Два года! Да, готовь корабль — в самое ближайшее время, какое только найдётся. Летим на Луну, мне нужно посмотреть на прайма.

Он всё тот же. Резкий, безжалостный, манеры ни к чёрту. Но — подвинул все свои дела, чтобы помочь. Не мне, а детям. Психокинез в пять-шесть лет — слишком страшная штука, чтобы свалить её на биолабораторию, допустившую ошибку, и заявить, что это проблемы генных инженеров, как создавали, так пускай и разбираются. Нет, он вывернется наизнанку, но спасёт зато всех. Как — не знаю, полмиллиона детей всё же, не все из них на Старой Терре, не все даже в локальном пространстве Солнца.

Но он сделает это.

Поможет всем.

Профессор Малькунпор — целитель по призванию, что есть, то есть.

… волосы у него светло-коричневые, не рыжие, а коричневые именно, и глаза в тон, светло-карие, темнеют, когда он взволнован или, вот как сейчас, злится. И я бы назвала его призраком из прошлого, но не получается.

Он весь — здесь и сейчас, и всегда был таким.

— Что ты на меня так смотришь, Ане? — подозрительно спрашивает вдруг он.

Отвожу взгляд.

— Прости, задумалась. Давно тебя не видела…

Он следил за моей работой. А я за его делами — нет. После той нашей дикой ссоры я постаралась выкинуть его из головы, и мне это удалось. Долгие годы я ничего не слышала об Итане Малькунпоре. Потому что не хотела слышать, принципиально. А он прилетал на Старую Терру, вёл здесь мастер-классы.

И следил за моими достижениями!

Кажется, старотерранские целители не подозревали об истинной цели визитов на нашу ледяную планету светила паранормальной медицины с галактическим именем. И я не… Тоже не подозревала. Что он бывает здесь. Почти каждый год.

Это то, о чём я думаю, или?..

— И как, на мне с тех пор цветы распустились? — язвит он.