Огненная Орхидея

Глава 8

Утром купол над городом всё ещё заметён снегом. Буран снаружи не собирается униматься. С неба льётся слегка оранжевое от уличной засветки дневное сияние. Ни намёка на солнце, да и откуда бы. Погодная карта показывает типичное для разгара зимы безобразие: ураганный ветер, мороз, метель.

Самочувствие — отличное. Обманываться только не надо, паранормальный скан всё равно покажет тихий ужас. Прогерия родителя — коварная штука. Ты живёшь, дышишь, мечтаешь, строишь планы, всё прекрасно и хорошо. А потом просто падаешь замертво. Или не просыпаешься в своей постели.

Семь веков развития паранорм психокинетического спектра накопили немало подобных случаев. Классификация, разумеется, есть, общие наработки, как справляться, тоже.

Но завязать себя на полмиллиона детей-пирокинетиков — это, конечно, новое слово в истории. Можешь гордиться, Ане.

Активирую терминал, вызываю характеристики «Огненной Орхидеи». И — думаю, думаю, думаю. Что здесь могло спровоцировать подобное. Как исключить его, чтобы обезопасить моих коллег и родителей детей проекта в будущем?

Весь психокинетический домен давным-давно кодируется в двух дополнительных хромосомах. Чтобы исключить репликацию хотя бы части его на двадцать первой хромосоме. Двадцать первая страшна тем, что её только тронь — получишь на выходе самые разнообразные нарушения функционирования мозга. Какие-то успешно лечатся возвышающими операциями, телепатическими ментокоррекциями в том числе, а какие-то нет. В любом случае, манифестация отклонений в умственной развитии — повод усомниться в профессиональной пригодности биоинженера. Со всеми вытекающими, вплоть до отзыва лицензии. Пожизненного.

Но если участки двадцать первой дублируются хотя бы на одной из бионженерных сорок седьмой и сорок восьмой, может возникнуть очень опасный эффект прогерии родителя. Ребёнку ничего, а вот донору биоматериала… и, согласно законам паранормальной физики, тому, кто берёт ребёнка на воспитание в семью, принимая его как своего собственного… заодно уж и биоинженеру, как создателю, тоже.

Задаю поиск по генным картам детей четвёртой генерации на предмет транслокации части двадцать первой хромосомы на добавленные психокинетические.

Глупость, конечно, ведь всё проверяется и перепроверяется много раз: перед инициацией зачатия, после побуждения эмбриона к делению, во время развития плода, после рождения…

Через полтора часа результат ожидаемый: отрицательный. Ни у кого…

Да уж. Напрасно я думала, что всё будет так просто. Наивность детская, одна единица.

Пришёл отклик из инфосферы. Ментальные образы всплывали один за другим: белый шар Аркадия Огнева, зелёная веточка Нильтанаху. С Нильтанаху я не встречалась раньше совсем, теперь познакомились.

И колючка Шувальминой. Ну, эта верна себе, кто бы сомневался. Никого вступления и приветствия, сразу — отчёт ей давай о самочувствии. Мол, Малькунпор первичные сканы предоставил, теперь надо сверить.

Мирно (хотя с мысли так и рвётся всё самое ласковое, мужественно утаптываю, чтобы не загрязнять ментальное поле недостойными учёного эмоциями) указываю, что не так быстро, мне нужно время. На что мне желают шевелиться быстрее, если я хочу работу работать, а не заниматься всяким бездельем.

Колючку тут же оттесняет зловещего вида боеприпас, который тут же раскрывается, омывает меня белоснежными «горячими» цветами поддержки — тёплый привет от Энн Ламберт.

Как же я рада воспринимать её, пусть и ментально! Многое между нами пережито, общая юность, общие потери… Жаль, далеко она живёт и работает, не выбраться в гости физически. Ни ей, ни мне.

А когда сеанс связи завершается — уровень доступа третьего ранга, ничего не поделаешь, — я долго смотрю на город под заснеженным куполом.

Энн — давняя и безнадёжная любовь Итана. У неё есть мужчина, растут дети, но… но… но… но…

Итан будет общаться с нею по моей проблеме.

Я с большим изумлением вглядываюсь в растущее во мне тёмное чувство.

Ревность.

Кажется, оно называется именно так.

Погодное окно на корпоративный космодром Тойвальшен-Центра появляется только на двенадцатый день с момента моей первой встречи с Итаном Малькунпором. То есть, тогда, когда я уже всерьёз начинаю беспокоиться. Сам-то космодром располагался на экваторе и работал круглогодично, но от нас в разгар зимы туда ещё попробуй выберись.

Наземный путь отпадает сразу же: долго и муторно, а в зимние метели ещё и опасно. Как застрянет поезд перед очередным заносом, вот уж развлечёшься… Подземку от нас на экватор ещё не протянули, и вряд ли сделают в обозримом будущем: расстояние безумное, шесть с половиной тысяч километров. Только по воздуху. Вариант — суборбитальный полёт, чтобы уж быстрее. Но для этого и необходимо погодное окно. В буран никто не летает, если хочет жить.

Рамсув решает проводить меня лично. Ему не по себе, я вижу, но рассказывать детали своего состояния не считаю нужным. Мой малинисув тогда сойдёт с ума от тревоги, зачем его зря мучить. Потом, когда мы с Итаном справимся с бедой…

Но Рамсув знает, что доктор Антонов побывал у меня. Без моего информированного согласия Антонов не имеет права что-либо рассказывать, даже ближайшим родственникам. И я полагаю, что Рамсув из доктора ничего внятного не вытащил. Следовательно, меня ждёт сейчас безжалостный допрос, глаза в глаза. И увильнуть от него будет ой как непросто…

Над лётным полем светит по-зимнему безжалостное белое солнце. Контраст между чистым покрытием посадочного пространства и белизной окружающего мира режет глаза, ведь защитное поле, по случаю отсутствия метели и сильного ветра, убрали. Далеко за пределами полётной зоны встают вершины «горячих» елей. Тёплый воздух дрожит над ними, поднимаясь почти вертикально.

— Красиво, — задумчиво говорит Рамсув.

Он смотрит сквозь панорамное окно вместе со мной. И я поражаюсь тому, насколько всё-таки он похож на человека. На подростка, скажем. Или на очень молодого юношу. Физиологические различия у нас с гентбарцами безумно глубоки, но они не лежат на поверхности.

— Старая Терра — чудесный мир, — убеждённо говорю я. — Я полюбила эту планету почти сразу… Немыслимое сочетание льда и пламени, ледяного века и «горячей» паранормы. Колыбель Человечества. Именно отсюда расселялись по космосу колонисты проекта «Галактический ковчег»…

— Мне здесь нравится, — говорит Рамсув. — Здесь холодно, но я уже привык…

К здешнему холоду привыкнуть невозможно, так что мой малинисув слегка лукавит. Но я понимаю его. Я ведь тоже когда-то приехала сюда за любимым. Я была здесь счастлива, здесь росли мои дети, и я думала, что здесь я и останусь навсегда. А теперь мне мешает что-то. Какое-то тревожное глухое чувство, как будто не хватает воздуха и нечем дышать.

Что-то будет!

Чем бы ни завершилась наша с Итаном работа, победой или поражением, так, как раньше, уже не будет больше никогда.

— Опаздывает! — высказываю недовольство вслух. — Заранее выехать не мог.

Рамсув бросает на меня острый взгляд, и я тут же корю себя за несдержанный язык. Мой малинисув — дьявольски наблюдательная особь, гентбарцы-кисмирув поголовно все такие. Появится Малькунпор, и надо натянуть на себя вежливую улыбку. У нас с Итаном чисто рабочие отношения, и нечего давать повод усомниться в этом!

А вдруг с Итаном что-то случилось?

Нет, на самом деле, а вдруг…

Климат у нас суровый. Сейчас зима. Аэропорт — за городом. Вдруг — на дороге что-то… Мало ли. Машина заглохнет. Лавина сойдёт.

Ловлю себя на том, что нервно заламываю пальцы. Усилием воли беру себя в руки: Рамсув же смотрит!

Заглохшую машину тут же отследит диспетчерская служба, никаких лавин на трассе «город-аэропорт» не бывает в принципе. А если некротипик встретится?

Ой-й… Ане, ты сходишь с ума. Уймись.

Некротипики — настоящий бич эпохи становления пирокинетических паранорм. Это энергетическая квазижизнь, созданная волей умирающего хозяина, которому хотелось как-то напакостить своим врагам. Посмертный выплеск паранормы давал начальный импульс, дальше это образование, так сказать, добывало себе энергию, высасывая её из окружающей среды. Желательно, из других паранормалов.

Чтобы такого не происходило, в добавочных биоинженерных хромосомах, в обеих, кодируется определённый ряд… Он не меняется вот уже какую сотню веков. Доказано экспериментально — оплачено кровью! — что любой шаг в сторону от устоявшейся конструкции, и беды не миновать.

Мы служим жизни. Мы создаём новые генетические линии, мы выпускаем в мир детей с новыми, улучшенными, возможностями… Но нам приходится думать и о смерти наших созданий. Где рождение, там и смерть, и только так.

Слава всем богам галактики, сейчас от некротипиков прошлого на Старой Терре остался лишь устный подростковый фольклор и межавторский литературный цикл под общим названием «Хроники метели», почти в тысячу книг.

Итан появляется едва ли не в последний момент.

— Прошу прощения, задержался, — говорит с обычной своей улыбочкой.

А мне хочется то ли треснуть его, то ли заплакать, то ли треснуть и заплакать одновременно. Не делаю ни того, ни другого.

— Надеюсь, ничего серьёзного? — спрашиваю нейтральным тоном.

— Абсолютно, — отмахивается Малькунпор. — Как у вас говорят? Поехали! Господин Жарув, вы с нами?

Рамсув когда-то объяснил мне, что для него не годится фамилия в мужском роде — Жаров — потому что он не мужчина, а кисмирув. И я разрешила ему преобразовать фамилию так, как он посчитает комфортным для себя. Он оставил корень — «жар» — и добавил гентбарское окончание. Получилось неплохо, а главное, Рамсув остался доволен.

Когда к тебе относятся с таким вниманием и такой искренней нежностью, поневоле хочется отдариться чем-то в ответ. Донельзя странный у нас с человеческой точки зрения союз. Нет той основы, заточенной под продолжение рода, какую обычно вкладывают люди, в понятие «брак». Но фиктивным его не назовёшь. В гентбарском смысле он ничуть не фиктивный, а самый настоящий. Такова гендерная роль кисмирув в гентбарском обществе. Забота. По всем статьям.

— Нет, — отвечает Рамсув на вопрос Итана. — Я всего лишь хотел посмотреть на вас в реале, профессор Малькунпор.

— И как? — усмехается Итан. — Посмотрели?

Что-то между ними случилось, понимаю я. Какая-то пикировка. Итан сам по себе резок на язык, но ведь и Рамсуву палец в рот не клади — откусит по самую голову. Мой малинисув только со стороны такой хрупкий и утончённый, а на деле там акулья хватка.

— Посмотрел, — с достоинством выговаривает Рамсув.

— Не ссорьтесь, — вмешиваюсь я.

— Даже не думал, — заверяет Итан, и Рамсув ласково улыбается ему в ответ.

Тут нас приглашают на посадку. Делать нечего, идём. В салоне — просторно, кресла развёрнуты друг напротив друга, между нами — столик.

— Итан, какое насекомое тебя укусило? — сердито спрашиваю я, убедившись, что меня никто, кроме собеседника, не слышит.

— Ну, как какое… Вполне конкретное!

— Итан! Что вы не поделили?

— Всё хорошо, — уходит от ответа Малькунпор.

Он ставит на столик локти, сцепляет пальцы, смотрит на меня так, будто в первый раз увидел.

— Врёшь, — прямо заявляю я. — Не смей с Рамсувом цапаться.

— Защищаешь его, — хмыкает он, и я не могу расшифровать его взгляд.

— Конечно!

— Поразительная наивность, Ане, думать, будто гентбарец-кисмирув в расцвете сил — это такая тоненькая прозрачная орхидея на ножке. Сидит в горшке, источает благоухания и…

— Ты не будешь рассказывать мне о Рамсуве, — твёрдо говорю я. — Трепать языком у него за спиной нехорошо, во-первых. А во-вторых, мне это не интересно. У него нет никого, кроме меня. Так получилось.

— Расскажешь мне эту историю? — вдруг спрашивает Итан.

— Рамсув выручил меня в очень непростой ситуации, — говорю я. — Рискнув всем, чем только можно — положением в обществе, репутацией, должностью. Он остался со мной и был со мной все эти годы; он мне дорог, он растил моих младших детей, включая Полину, он — моя семья. Не ссорься с ним, Итан. Даже если тебе покажется, что Рамсув невыносим. Ради меня. Пожалуйста.

Итан вдруг коснулся пальцами моего запястья. Сухое, электрическое прикосновение, большим усилием воли заставляю себя не дёргаться.

— Как скажешь. Ане. Ради тебя.

— Договорились, — киваю я.

Руку убирать очень не хочется. Не убираю, жду, что же будет дальше.

— Общее состояние удовлетворительное, — с важным видом сообщает мне Итан. — Мне нравится, как идёт процесс нормализации.

Ах, вот что это было. Паранормальная диагностика! Ну-ну.

— Я рада, что ещё поживу на этом свете, — в тон сообщаю я.

— А уж я как рад, — хмыкает Итан. — Проблема имеет решение, это самое важное. Антонов, — кривится, будто ведро лимонов под дулом плазмогана проглотил, — не видит дальше собственного носа. Ну, второй телепатический ранг, что с него взять. Я бы официально запретил паранормальную врачебную практику после выхода на второй ранг! Или лечи пациентов, или целуйся с инфосферой.

— Настолько сильно мешает? — спрашиваю я.

— Ещё как. Мне есть с чем сравнить, поверь.

— Не любишь ты инфосферу, — задумчиво сообщаю я. — У тебя к ней явно что-то личное, Итан.

— Да, личное, — хмуро отвечает он. — Сделай доброе дело, не береди. Тошнит, стоит только вспомнить.

Я прикусываю губу. По ассоциации приходит ворох воспоминаний, слишком живых и ярких, чтобы отмахнуться от них, как от назойливых мух. Нашла, о чём говорить! Память не нужна здесь и сейчас. Память способна теперь лишь помешать…

Но лавина трогается с места, и тянет меня в прошлое, в те дни, когда я была молода, наивна и исполнена веры в лучшее…

Мне было двадцать пять. Я недавно вышла замуж. Ни о какой генетике я даже не думала тогда, работала нейрохирургом. Мои возможности резко возросли после полного приживления имплантов из самого современного на тот момент хирургического комплекта. Я не вылезала из операционных… и даль моей карьеры ясна была мне полностью: стажировка в Номон-Центре, работа с лучшими специалистами в Галактике…

Вот там, в Номоне, я и встретила впервые Итана Малькунпора.

Он читал нам лекции по паранормальной медицине. Учил читать сканы — в них, переложенных на стандартные информационные носители, не оказалось ничего сложного. Просто надо было сначала научиться распознавать основные контуры, как алфавит, когда учишься читать, а потом, работая в паре с паранормалом, улучшать навык…

Очень уж хороша была связка в нейрохирургии: врач-паранормал и обычный хирург.

Итан тогда был молод и блестящ и ни одной юбки не пропускал, да. Девчонки у нас по нему сохли пачками. Но большинство понимало, что приключение — на один раз, может, на несколько, а дальше последует неизбежное переключение на другую девицу. И уж скандаль там, не скандаль… Будешь слишком сильно возмущаться, закончишь у телепатов-психологов. Вынут извилины, просушат, вставят обратно. Может, диссертацию ещё по тебе напишут на тему «Удушающая любовь как ментальная патология сознания».

Мне многое было непонятно. Ведь я не так уж давно вышла за пределы своего родного маленького мирка, где технологии, в том числе и медицинские, были не так уж развиты. Паранормалов, во всяком случае, у нас не встречалось вообще. Я оставалась, задавала вопросы. На каждый вопрос доктор Малькунпор отвечал обстоятельно и просто. Так просто, что каждый раз я удивлялась: вот же, вот, вот как надо, и что тут сложного, и где мои глаза были…

Привычный к женскому вниманию Итан решил, что мой интерес к предмету — это, прежде всего, интерес к нему, драгоценному.

Я так удивилась, когда мы однажды задержались после занятия надолго и так получилось, что остались в аудитории вдвоём. Все остальные ушли. То ли вопросы у них закончились, то ли время, то ли что-то ещё. И Малькунпор вдруг решил меня поцеловать.

Сцена встала перед глазами с такой поразительной ясностью, будто она случилась между нами всего лишь вчера.

— Что вы себе позволяете!

— Ничего из того, что не позволили бы вы.

— Что⁈

— Зачем-то же вы остались после занятий, Ане. Ради чего, если не для разнообразного и удивительного секса?

— Ради понимания! Мне сложно понять, я пытаюсь понять, и ничего больше. Что вы себе вообразили, какой ещё секс! Я вообще замужем!

Потом, много позже, я поняла, что очень многие тогда оставались после занятий ради понимания. И тоже задавали вопросы, разной степени глубины, иногда очень серьёзные вопросы, такие, после которых в паранормальной науке открывались новые течения. Но — практически всегда подразумевался именно последующий, абсолютно добровольный, перевод обучения в горизонтальную плоскость. Ничего другого доктор Малькунпор обо мне даже подумать не мог, просто в силу своего опыта, в котором напрочь отсутствовала реакция, подобная моей. Кто я была для него тогда? Одна из множества. Одна из того множества, которое его безумно хочет, уточняю.

Его удивил и разозлил мой отказ, а потом нам пришлось работать вместе, и мы не простили друг другу той стычки. Он мне — обманутого ожидания. Я ему — его наглость и святую уверенность в том, что секс в его исполнении есть отличный подарок любой женщине.

А жизнь сталкивала нас с завидным постоянством. Не по одной сложной проблеме, так по другой. И каждый раз — как по тонкому льду над бездной.

Бесконечная взаимная язвительность, сарказм, подколки.

Но когда ушёл Игорь, мой супруг… Когда его жизнь утекла сквозь пальцы, как песок, и закончилась на семейном кладбищенском участке за пределами Отрадного, Итан поддержал меня. Ни слова лишнего, просто был рядом. Как-то вот случайно так вышло, что мы пересеклись тогда здесь, на Старой Терре, на одном из научных симпозиумов.

Ссорились так, что пена с клыков летела! В какой-то момент я даже поймала себя на мысли, что хочу его прибить уже насовсем. Что он мне жизнь портит! И вообще.

А потом случилось то, что случилось.

Ожидаемое, ведь давно уже всё было ясно, к чему идёт. Ожидаемое, но — всё равно невыносимое.

Я вспоминаю морозный — а других на Старой Терре почти не бывает! — вечер, ясное небо, летнюю остывающую зарю над горизонтом. Коричневая полоса вдоль невысоких лесистых холмов вдалеке, глубокая синева позднего вечера, погребальное серебряное пламя над чёрной плитой, — прощальный дар ушедшему за край навсегда…

Итан взял меня за руку тогда. Просто — за руку, безо всякого подтекста или намерения или чего-то там ещё. Просто напомнить, дать понять, что в холодном мире ледяной планеты ещё осталось немного тепла. И оно рядом, оно со мной, я не одинока перед вечностью.

Я пронесла благодарность за поддержку через многие годы. Что, впрочем, не мешало нам спорить по научным темам сколько угодно, до хрипоты и полного посинения. Как с проектом «Огненная Орхидея»…

— О чём задумалась? — спрашивает вдруг Итан.

Я вздрагиваю и возвращаюсь из прошлого. Смотрю на него. Он всё тот же, и всё-таки, уже другой. Лицо стало строже. Из взгляда ушла та бесбашенная дурнина, считываемая каждой девушкой в поиске на раз-два: эй, не подходи мимо, красавица, тебе понравится… И эта острая складка на переносице. Её не было раньше.

— Да так… — отвечаю, объяснять подробности мне не хочется, да и ни к чему они сейчас между нами. — Вспомнилось кое-что… А у тебя дети есть, Итан?

— А говоришь, знаешь тамешти, — качает он головой. — Были бы у меня дети, я звался бы «ранеш».

Я вспоминаю полную форму его имени — Итан-нееш Малькунпор — и понимаю, что сижу в большой луже. Неловко вышло, да. Я ведь интересовалась языком поверхностно, в меру свободного времени, точнее, его отсутствия. Нейросети-переводчики слишком хороши, чтобы тратить ресурс своего мозга на полноценное обучение языку.

Разговорные фразы, умение составить простенькое предложение — это ещё не всё. Любой лингвист подтвердит вам, что язык — это, прежде всего, гигантский цивилизационный пласт. От древней истории с мифологией до современных искусства и культуры. Или вот, хотя бы, структура имени, по которой можно заранее составить некий портрет его носителя, даже если незнакома с ним лично…

— Раньше у нас считалось, что если нет детей, то ты ещё ребёнок, — объясняет Итан. — В правах ограничивали, к примеру. Нет детей — нет голоса в обществе, в определённые периоды истории — и полноценного гражданства.

— А королей… то есть, правителей, касалось? — интересуюсь я.

— Вовсю! — подтверждает Итан. — И какие же плелись интриги! До сих пор о них помнят. Но сейчас на наличие детей особо не смотрят… разве что в каких-нибудь совсем уже глухих углах Таммеша, где народ придерживается древних традиций жёстко.

— Традиционники, мягко говоря…

— Да, не очень приятный народ, согласен. Полная же форма имени сохранилась, и менять её никто не собирается. Не потому, что у нас все так уж чтят древний уклад, а просто всем всё равно. Кроме того, это ведь надо напрячься. Придумать что-то новое, внедрять, разгребать неизбежную при переводе из одной системы в другую путаницу. Работает — не тронь…

Итан рассуждает, в общем-то, вполне логично. Таммееш не хочет идти на большие затраты по замене старой административной системы на новую. Можно понять, правда?

Но за словами Итана мне чудится что-то ещё. Что-то очень личное. Профессор Малькунпор был когда-то на первом телепатическом ранге, и умение держать контроль над своими мыслями никуда не делось. Но прорвались не мысли, а чувства. Их держать в узде всегда сложно, они древнее разума и постоянно выплёскиваются в обход всех блоков.

Страх.

Вот что это такое было.

Страх, связанный с детьми. Не с детьми вообще, а именно с возможностью появления своих собственных.

Я припоминаю, что интрижек с девицами своего биологического вида у Итана как раз и не было. Не при мне, во всяком случае. При мне — две или три клетчатые таммеоточки очень сильно расстраивались из-за негодяя, но я не придавала значения, думая, что всё там как всегда, по единому шаблону. Соединились в экстазе, затем девочки вообразили себе свадьбу, придумали имена десятку девочек и двум десятков мальчиков, а потом — стена, тупик, апоптоз, и теперь надо как-то пережить боль. А оказывается, конкретно у этих бедолаг другая причина была…

То есть, получается, вся бешеная любвеобильность Итана Малькунпора в прошлом распространялась на дам, абсолютно не способных зачать от него спонтанно даже случайно. Однако. Какая похвальная предусмотрительность!

Здесь живёт какая-то тайна, которая теперь не даст мне спокойно спать по ночам. Но лезть к Итану в душу я не стану. Захочет — расскажет, не захочет — мне останется лишь смириться. Во Вселенной полно тайн, все узнать невозможно, как ни старайся, и передо мной как раз именно такая…

Кажется, похоже на генетическую предрасположенность к какой-нибудь нехорошей наследственной болезни. Я не умею читать по клетчатым таммеотским лицам такие признаки, всё же моя работа связана с Человечеством. Но можно попросить Рамсува аккуратно собрать сведения о всех Малькунпори…

Всё, что есть в открытом доступе. Если носитель разума не закрывает свой айди-профиль в глухой приват, то это автоматически означает, что он согласен показывать сведения о себе всем, кто захочет их получить. Ничего по-настоящему плохого я не делаю.

Итан-то, по его собственным словам, вообще следил за мной много лет!