Огненная Орхидея

Глава 22

Я забыла установить приват. За что приходит неизбежная расплата: рядом с моим столиком возникает Саттивик Типаэск.

Безо всяких церемоний он усаживается напротив. Ставит на стол локти, складывает свои трёхпалые гентбарские лапки домиком и смотрит на меня.

— Что? — не выдерживаю я пристального взгляда.

— Только что ты сделала огромную глупость, Ане, — говорит он. — Я здесь, чтобы вернуть тебя в чувство.

— Работать с Малькунпором я не буду, — тут же отвечаю я.

— Жаль. Но речь не об Итане Малькунпоре.

— Сат, не говори загадками. О ком же ещё?

— То, что вы поругались, не имеет никакого значения, — отвечает Типаэск. — Как поругались, так и помиритесь.

— Ни за что!

Он отмахивается изящным жестом «не смеши мою плазму». Ставит на стол свой специальный приборчик от специальных разработчиков его специальной службы, будь она неладна. Активирует приват. Невидимое защитное поле с еле уловимым, на грани слуха, шорохом накрывает нас надёжным куполом.

Всё. Никто не услышит и по губам ничего не прочтёт, а если сунется ментально — получит по мозгам и будет долго плакать.

— А вот то, что ты решила похерить проект «Огненная Орхидея» ни в какие чёрные дыры, уж извини.

— Ты контролируешь мои исходящие⁈ — возмущаюсь я. — Ну, знаешь ли, это уже за гранью!

— Не только твои, — отвечает он. — Поскольку данный проект вошёл в мою зону ответственности, я буду контролировать всё, с ним связанное. Нравится тебе это или нет.

— Контролируй, пожалуйста, я не против. Только без меня.

— Без тебя не получится. Ты — автор.

— А ты меня заставь, — ласково предлагаю я.

Мы сверлим друг друга взглядами. Но Типаэск не Итан, вынести суровый взгляд его прекрасных гентбарских глаз простому смертному невозможно. Я сдаюсь первой. Смотрю на столик, на свои собственные пальцы, в сторону, куда угодно, только не на полковника…

— Заставить — проще, — говорит крылатый невозмутимо, словно подводя итог нашей игре в гляделки, в которой я бесславно проиграла. — Но тогда пострадает твоя интуиция учёного, а нам важно сберечь именно её. Под принуждением такие творческие задачи, как разработка новых генетических линий, не решаются в принципе. Мы попробуем тебя убедить. Будешь слушать?

Барабаню пальцами по столешнице. Нервный жест, почти истерика. Убираю руки. Жесты слишком многое могут рассказать о человеке, особенно если напротив — агент спецслужб, да ещё и с первым телепатическим рангом…

— Я слушаю, — нехотя говорю я.

— Предварительный анализ проекта готов. Все три версии. Расхождений там практически нет…

— Подожди, но в первой версии ожидалась манифестация пирокинеза именно, а не вот этого всего! — возражаю я.

— По первой версии, активация проходила бы в два этапа, — не соглашается Типаэск. — Сначала пирокинез, потом, спустя пять-шесть лет — вариация. Как у Полины. Только у прайма начало активации прошло в тринадцать лет, а у этих милых коллапсарчиков на ножках она ожидается в три-четыре года. Вторая версия убрала разнос по времени и собрала два в одном, и пирокинез и вариацию, но срок манифестации оставила прежним, ранним. А вот третья прошла интереснее. По нынешним оценкам, первая активация у четвёртой генерации проекта пройдёт примерно в десять-одиннадцать лет.

Молчу. Три реальности осталось за моими плечами, в двух из них я умерла, и очень хорошо запомнила каждую смерть. Больше не хочу. Но у проекта, получается, получилось три версии?

— На самом деле, — продолжает Типаэск, — «Огненная Орхидея» претерпела лишь косметические изменения, скажем так. Основные положения сохранились в прежнем виде. Пугающая устойчивость, не находишь? Она говорит о том, что проект является неким якорем, который нельзя просто так взять и выкорчевать с концами без серьёзных последствий для мироздания.

— Незаменимых нет, — повторила я. — Пусть проектом займётся кто-то другой, Сат.

— Кто?

— Не знаю, — раздражённо отмахиваюсь я. — Кто-нибудь! Шувальмина!

— Ей нельзя. Она слишком быстро потеряет берега.

— Нанкин!

— У неё недостаточно квалификации. И занимается она совсем другим направлением.

— Тогда не знаю. Найдите кого-нибудь!

— Вот и мы не знаем. Автор — ты, Ане. Ты вела разработку самостоятельно. Проект завязан только на тебя одну. Без тебя он умрёт. И вместе с ним может умереть очень многое.

Мне нечего сказать на это. Если Типаэск про полмиллиона детей четвёртой генерации…

— Мы могли бы предъявить твоей совести детей четвёртой генерации, — подхватывает между тем Типаэск мои мысли. — Но данный аргумент — слишком уж ниже пояса… Просто подумай вот о чём. Полина уходит к Ситаллемам — очень неприятно, но мы ничего не можем здесь сделать. Ни убить поганца — его важность для Федерации неоспорима, ни оторвать от него Полину. Вариатора с активированной паранормой лучше не толкать в расстроенные чувства. Добром не окончится. Вторая девочка, Юлия Теплова, слишком мала. С чем мы остаёмся? Практически ни с чем. Эта страшная паранорма решила придти в мир — ничем иным не объяснить появление твоего проекта, переехавшего в третью реальность с минимальными изменениями. Мы не можем её уничтожить вместе с её потенциальными носителями. Их слишком много, они рассредоточены по обжитым заселённым мирам. Не говоря уже о том, что эвтаназия такого количества детей — безумно тяжёлое решение, о котором мы не можем думать без содрогания.

— Главным образом потому, что не можете, — решительно не могу удержаться от злорадства. — Если бы могли…

— Если бы могли, всё равно постарались бы сохранить, — решительно возражает Типаэск. — Потому что дети. Убить ребёнка — тяжёлый поступок, кто бы что ни говорил про нашу службу. Убить полмиллиона детей — нереальная задача. То, что невозможно уничтожить, следует возглавить, Ане. И только так. Пора нам уже выбираться из колыбели родной реальности! Время пришло.

Мне не нравятся слова Сата, мне уютно и в моём скромном мирке, я не претендую на галактический масштаб. Всё, что я хотела в своей жизни — выдернуть носителей пирокинеза из клетки короткой жизни. Мне многое удалось, признаем очевидный факт. Средний возраст в сорок пять-пятьдесят лет практически ушёл в прошлое. Старые генетические линии выведены из программ репродуктивных центров полностью. Нынешние дети проживут не меньше восьмидесяти лет, а то и больше.

Всё равно мало. Можно — больше. И ещё больше! Можно продлить у всех до ста пятидесяти, до двухсот! Пусть не сейчас. Пусть не при моей жизни. Но если работать… и обучать смену… и работать снова…

Но я ведь уже решила уйти из профессии.

— Анализ «Огненной Орхидеи» в сравнении с запретным проектом профессора Ольмезовского, Homo Sapiens Nova Superior или HSNS, показал очень интересные результаты, — продолжает между тем Типаэск. — У тебя не было допуска. Ты не знакома с протоколами HSNS. Ты не имела доступа к базе данных HSNS. Ты нашла решение самостоятельно. И вот скажи-ка нам, пожалуйста. Где гарантии, что это не сделает кто-нибудь другой?

— У нас в Тойвальшен-Центре немало хороших специалистов, — говорю я. — Почему бы и нет…

— Ты не понимаешь, — с терпеливым сочувствием говорит Типаэск и смотрит на меня ласково-ласково, как на носителя добавочной двадцать первой хромосомы. — Что, если решение найдётся за пределами Земной Федерации? Например, в Радуарском Альянсе, ведь они — наследники школы Яна Ольмезовского. Они ему памятники ставят и почитают почти как бога, а его записи хранят, как иные расы берегут какие-нибудь святыни божественного происхождения.

— Ещё бы радуарцы не почитали того, кто решил проблему биологической совместимости разных рас! — бормочу я. — Он им будущее подарил, фактически. Иначе вымерли бы все в первое же столетие…

— Профессор Ольмезовский материалов по HSNS им не оставил, хоть на этом спасибо. Но где гарантии, что радуарские биоинженеры не совершат открытие сами? Как совершила его ты. Пойми, Ане. Есть и другие народы в Галактике, почти равные нам по достижениям в биоинженерии паранорм. Есть те, о ком мы вообще на данный момент не знаем. Мы не одни во Вселенной, Ане.

— Я…

— Подумать? Нет. Здесь не о чем думать, надо продолжать работу. Кроме того, анализ твоих последних медицинских сканов говорит о том, что тебе необходимо продолжать лечение именно у Итана Малькунпора. Никто другой не возьмётся. Советы давать — о да, желающих будет много. Но взять на себя твой случай — нет.

— Ни за что, Сат! Даже не проси.

— Парный случай, целители говорят, — объясняет Типаэск. — Все, к кому мы обращались с вопросом, говорят на один голос — парный случай. Ты и Малькунпор. Полина и Ириз. Простенький пример для наглядности: обе истории начались с пролитого кофе.

Я вспоминаю, как задумалась тогда, держа в руках чашечку с кофе, и к чему это привело. Вспоминаю, как Полинка только что рассказывала мне тоже самое! Ириз зазевался и облил её кофе…

— Я с ним поссорилась, Сат, — говорю я. — С Малькунпором. Ни за что я с ним не помирюсь, не проси. Он себя повёл как последний гад. Не прощу!

Формирую память о том, как Итан, не стесняясь Полины… Сгораю в ярости, не желающей униматься. Отправляю Типаэску ментально. Дойдёт быстрее, чем словами!

Типаэск молчит, словно раздумывая, стоит ли рассказывать. Молчу и я. Что я могу сказать? Разве только повторить под протокол свой отказ работать с Итаном. С лечением, наверное, уже ничего не сделаешь, стисну зубы и перетерплю, но вот работать — ни за что на свете! Никогда. Он считает дело всей моей жизни — «поделкой», как с ним работать после этого?

— С кем же ты собираешься вести проект дальше? — спрашивает крылатый с интересом.

— Да вот хоть с Шувальминой, — в запале отвечаю я.

Горячусь, конечно. С Шувальминой вместе работать невозможно, с ней только Энн Ламберт способна управиться. И то, как они орут друг на друга — со стороны кажется, что сейчас кровь фонтаном брызнет и кишки по стенам разлетятся. Обе ведь паранормалы, у обоих силушки дурной — контейнерами черпай…

— Шувальмина в любом случае будет консультировать, — говорит Типаэск. — Её память, интуиция и знания очень нужны, именно здесь. Но исключать профессора Малькунпора я бы не спешил.

— Я не буду с ним работать. Всё, Сат. Или без него или без меня.

— Вы помиритесь…

— Никогда в жизни.

Между нами висит напряжённая тишина, полная кипящего чувства. Я не могу, я не хочу, ну что за пытка, склонять меня к примирению… и с кем⁈ С тем, кто позволил себе шпынять меня при Полине! Как будто не мог за дверью всё высказать. Обязательно при ребёнке надо было!

— Ты ведь знаешь, что я женат, — говорит вдруг Типаэск.

Не новость. Я знаю. Я даже знаю, что у него есть дети. Где они все живут, в каком из миров — большой секрет, программа защиты семей военнослужащих и всё такое… Но я из тех немногих, кому доверен краешек этой тайны, хотя я в глаза не видела ни жену Типаэска, ни его детей.

— Но вряд ли ты знаешь, что моя супруга отказывается признавать, скажем так, некоторые физиологические особенности нашей репродуктивной системы. Иными словами, она упрямо не желает разделять радость полёта с другими мужчинами…

Я вспоминаю особенности гентбарской брачной жизни, и понимаю, в какой беде мне сейчас признаются. Крылатой даме необходим брачный рой из нескольких партнёров единовременно, чтобы она могла зачать нормально. Семейные женщины, у которых мало мужей, приглашают на праздник жизни молодых холостяков со стороны. Всё очень сложно регулируется как древними традициями, так и ныне действующими законами. Учитываются права и интересы всех, и особенно будущих детей: они признаются детьми того дома, к которому принадлежит женщина. Строго говоря, детьми старшего из мужей, хотя генетически это может быть и не всегда так…

— Поэтому детей у нас очень мало, — продолжает Типаэск. — Девочка, трое мальчиков, семеро чабис, две свитимь и один кисмирув. Дочь заявила, что станет военным пилотом, а младший сын собрался на Альфа-Геспин. Можешь себе представить, как отнеслась к этому их мать.

Я догадываюсь. Крылатые не созданы для армейской жизни. Они слишком хрупкие и утончённые. Воины в гентбарской семье-улье — бескрылые особи, не способные к размножению — чабис, свитимь, тальпе. Даже не в стереотипах дело, а в банальной физической силе и специализации. Крылатый на Альфа-Геспине это примерно как двенадцатилетняя девочка с недобром массы тела и без генетической модификации по паранорме пирокинеза — там же.

В пилоты крылатую девицу в целом взять могут. В гражданские. В армии — все пилоты универсалы. То есть, обязаны уметь драться, врукопашную в том числе. Я хорошо понимаю чувства матери: воздушный балет для крылатых детей куда лучше подходит, чем плазмоган в кобуре на поясе. Особенно если детей так мало и родятся ли ещё крылатые в моногамном браке — большой вопрос. И так им повезло невероятно: и девочка есть, и сразу трое сыновей…

Но вот сидит передо мною один, сумевший прыгнуть выше головы. А у его дочери и сына, надо думать, наследственная склонность к авантюрам. Какой правильной гентбарской жене такое понравится?

А поделиться бравому полковнику своей бедой не с кем. И он решил выговориться — хотя бы передо мной, человеком. Я сочувствую ему. Нет счастья под звёздами, рано или поздно обязательно вылезает какая-нибудь дрянь и калечит общий эмоциональный фон двоих, любящих друг друга…

— Вы поссорились? — тихо спрашиваю я, потому что Типаэск молчит очень уж долго.

— Смертельно, — кивает он. — Всерьёз и надолго.

— Твой сын отправился на Альфа-Геспин? — спрашиваю я.

Почему-то мне не безразлична судьба крылатого мальчика. Если его заставили остаться дома… ведь всё равно же рванёт, рано или поздно! Бунтарский дух, попавший не в то тело, коллапсаром не остановить. Только сломать.

— Отправился, — отвечает Типаэск. — Первый круг уже прошёл, кстати. Дочь ещё мала, едва только из третьего метаморфоза вышла, впереди четвёртый, последний. Но мать смирилась с её решением. Если девочка не передумает, пойдёт на вступительные испытания в лётную академию Бета-Геспина.

— Мне кажется, твоя супруга надеется, что девчонка всё же передумает, — говорю я. — Это же дети… всё может быть…

— Не тот случай, — усмехается Типаэск. — Упрямства ей не занимать. Она уже сейчас гоняет прилично. В атмосфере, что сложнее пространства. Я проверял её реакции — значительно выше среднего.

Я думаю о том, что Типаэск, как универсал, то есть, полная автономная боевая единица, и сам тоже отличный пилот класса «атмосфера-пространство». И умеет водить всё, что движется. А как иначе? Если не можешь сам себя вывезти из середины заварушки — не умеешь! — на любом корыте с болтами, то грош тебе цена как агенту спецслужб Альфа-Геспина…

— Мы наговорили друг другу немало неприятных слов, — продолжает Типаэск. — Смертельных просто, если уж начистоту. После такого оставалось только или убить друг друга или разъехаться в разные концы Галактики. Но потом мы всё же выстроили диалог друг с другом. Не сразу, но выстроили. Знаешь почему?

— Почему? — меня всё ещё не отпускает нервное откровение того, чьим именем бандиты всей Галактики, а так же враги Федерации пугают друг друга до полного недержания. — Почему, Сат?

— Потому, — отвечает он со вздохом, — что тот, кто любит — поймёт и простит, Ане. Поймёт и простит. Мы смогли, хотя долгое время нам казалось, что это невозможно в принципе. Вот так и у тебя с Итаном. Он сорвался, сорвалась и ты, в гневе и ярости вы обидели друг друга. Обоим больно, оба желаете друг другу провалиться в чёрную дыру на досветовой скорости. Это нормально, бывает со всеми. Слишком непросто вам обоим пришлось за последние несколько дней. Нервный срыв — закономерный итог. Но — вы оба взрослые личности, Ане. С профессорским званием и множеством научных наград. Надо мириться.

Свожу вместе кончики пальцев. Да как же мне помириться с Итаном, если я видеть его больше не могу⁈

— Вы можете спустить в унитаз несколько лет, как я и моя малинисвипи. А можете не спускать, если выстроите мост между собой прямо сейчас. Всё равно же наводить его придётся, так или иначе. Так почему же — не сейчас?

— Сат, — говорю я медленно, — не дави! Мне надо успокоиться и подумать…

— Мы дадим тебе несколько дней, Ане, — говорит он, подводя итог нашей беседе в целом. — На то, чтобы придти в себя и успокоить разум. Но потом — тебя ждёт напряжённая и увлекательная работа. И лучше бы ты занялась ею без эмоциональной дыры в душе.

— Я могу не справиться, — с отчаянием признаюсь я в самом главном своём страхе.

— Мы в тебя верим, — от лица всей инфосферы заверяет меня Типаэск.

Он забирает со стола свой прибор и выключает его. Шатёр тишины рассеивается с лёгким, еле слышным уху, звоном.

Я долго сижу одна, кручу в руках подсохшую, давным-давно остывшую, вафельную трубочку. Кофе тоже остыл, но я не спешу заказывать новую порцию.

Ко мне приходит через инфосферу обещанный пакет снятых с меня воспоминаний. Плюс полный отчёт по анализу сходства и различий «Огненной Орхидеи» и HSNS. Плюс полный доступ к данным по HSNS, и от него я мысленно ёжусь: всю же жизнь учили, что нельзя, нельзя, нельзя, нельзя! А вот теперь получается так, что персонально мне — и вдруг можно.

Я справлюсь?

Мы в тебя верим.

Тру ладонями виски. Мне страшно. Не только подорвать доверие, а ещё и за детей четвёртой генерации моего проекта и за тех детей, которые пока что не родились.

Но паранорма вариации реальностей решила придти в мир. Точнее, не сама решила, мозгов у неё нет, просто так проявляется какой-то закон, о котором мы толком пока что не знаем. Закон развития или эволюции мира или назовите его по-другому, как захотите. Что-то, что действует вне наших желаний и возможностей, просто потому, что оно — процесс, а не результат.

Оно идёт к нам из будущего, проявляется в настоящем, и если мы, Федерация, отвергнем его, оно прорвётся где-то ещё. И те, кто справится с новыми вызовами, кто сумеет обуздать эту странную и страшную силу, вытеснят нас, Человечество, из обитаемой Вселенной. Мы уйдём в прошлое. Не исключено, что в такое прошлое, где нас никто уже не будет помнить и знать. Даже космическая археология не найдёт артефактов! Нигде.

Полное и безоговорочное забвение. По нашему собственному выбору. Потому только, что однажды мы испугались. Я испугалась!

Ужасно, ничего не скажешь.