Осень. Кофе. Акварель

Глава 6 Тени старого замка

Вторник, 15 сентября

Настойчивый стук в дверь отвлек от разговора с подругой по зеркалу. Любопытная Селеста привычно начала всматриваться мне за плечо, стараясь разглядеть, что происходит. Я тоже обернулась, но человек явно не хотел показываться возле панорамных окон. Стук повторился, сопровождаемый громким голосом с нотками легкого недовольства:

— Мадам, откройте, пожалуйста, вам просили передать…

— Стой, не двигайся, не открывай и ничего не бери! — всполошилась подруга, до которой смысл слов дошел быстрее, чем до меня.

— Но почему? — удивилась я.

Лицо Селесты с трудом различалось через магические помехи, но ее напряжение и тревога лучше передавались на расстоянии. Она красноречиво водила бровями, махала руками, что-то говорила, но почему-то беззвучно. Тогда по жестам подруги я догадалась задать уточняющий вопрос:

— Простите, но что у вас там? Я ничего не заказывала…

— Это подарок, мадам. От мужчины из домика три. Откройте, пожалуйста.

Несмотря на протесты Селесты, которые доносились испуганным криком чайки, я поднялась с большой кровати, и открыла дверь. Снаружи стояла горничная. Она с усилием удерживала вежливое выражение лица, хотя раздражение ощущалось физически. Без лишних вопросов и расшаркиваний, она сунула мне в руки сверток в плотной бумаге, обвязанный шпагатом, и быстро удалилась. Я вернулась обратно, сгорая от нетерпения. Подплывающее лицо Селесты тоже выражало скорее жгучий интерес, чем опаску.

— От кого оно? — донеслось до меня сквозь булькания помех зеркальной связи. — Там есть записка, открытка, хоть что-нибудь на обертке нацарапано?

Под грубой веревкой действительно обнаружилась записка. На выдернутой из нелинованного блокнота бумаге красивым размашистым почерком было выведено «Для Лори от Т.». Записка, слабо пахнущая морем, конечно, тут же была продемонстрирована подруге. Вопреки моим ожиданиям, что Селеста, как и я, взвизгнет от умиления, она вдруг посерьезнела и выдала:

— Слушай, Лори, тебе нужно быть осторожнее с этим «Т». А вдруг он маньяк, который охотится на красивых девушек?

— С чего ты решила? — спросила я.

Пронзило странное ощущение, как будто Селеста сейчас оскорбила не только Тео, но и меня. Я даже перестала разворачивать подарок, хоть и очень хотелось. Пусть вчера похожие мысли закрадывались и в мою голову, но за ночь, наполненную Ультрамариновым морем, все тревоги развеялись.

— Он как будто навязывается, — в некоторой задумчивости ответила Селеста. — Тебе так не показалось?

— Не показалось, — обиженно фыркнула я и принялась собирать волосы в высокий пучок. — Тогда можно сказать, что Томас к тебе навязывается, разве нет?

— Нет, послушай, не сравнивай! — горячо запротестовала Селеста. Ага, конечно, как только речь заходила о ее лучшем любимом друге, она тут же менялась. — Томас — это вообще другой случай, мы знаем друг друга очень давно, он мне как брат, как друг, как!.. Ого…

В моих руках оказался действительно драгоценный подарок. Мягкая розоватая кожа нежно касалась ладони, магический замок-заклепка сработал при легком нажатии. Внутри альбома в небольшом углублении лежал самозатачивающийся карандаш в ажурной серебряной оправе. А бумага! Бумага текла под пальцами, будто вода, мягкая, приятная и, в то же время, плотная, словно кора дуба.

— Ты все еще думаешь, что он маньяк? — спросила я полушепотом. Мне очень не хотелось тревожить это произведение типографского искусства громким голосом.

— Очень богатый маньяк… — хмыкнула Селеста, немного отойдя от немого созерцания. — Он явно не скупится. Хаос знает, чего он попросит от тебя в ответ.

Я зарделась от одной только мысли об этих просьбах. Наверное, Селеста заметила бы мое смущение, если бы не знакомый голос нашего магтехника. Томас звал подругу в подсобку на чашечку агаунского, и она оказалась просто не в силах отказаться. Пришлось отпустить ее с миром, пожелав напоследок определиться в чувствах и не мучить парня. Селеста фыркнула, тряхнула закрученными темно-каштановыми кудрями и прервала магическую связь.

Через десяток минут я выскочила из домика и припустила по деревянной дорожке. Рядом у ног понеслась черная, игривая тень. Присмотревшись, я различила в мелькании лап, ушей, хвоста и шерсти белое пятно на лбу и вострые усы кота Симона. Самый главный хозяин отеля и пляжа добежал со мной до самого административного здания, где уже заканчивался завтрак. Возле входа в столовую меня окликнула мадам Тильма. Симон уже сидел на высокой конторке рядом с ней и довольно журчал, чуть прикрыв глаза от удовольствия.

— Лори, доброе утро! Вы что-то сегодня припозднились, — заметила мадам, глядя на меня поверх роговых очков, как строгая воспитательница. — Боюсь, ваш завтрак уже слегка остыл.

— Главное, чтобы не остыл кофе! — отшутилась я и уже собралась юркнуть к вожделенной еде. Как что-то кольнуло, и я остановилась.

— Вас что-то беспокоит, моя дорогая? Я могу вам чем-то помочь? — мадам моментально отреагировала на мое замешательство.

— Вы можете рассказать мне, кто живет в домике номер три? — тихо ненароком поинтересовалась я.

Сердце забилось от наглости и неверия, как в клетке из шипов. Мадам Тильма, напротив, просияла.

— Там остановился Тео. Очень приятный мужчина, порядочный и приветливый, — выдала полную характеристику хозяйка отеля. — Не мусорит, не пьянствует, не курит, исправно платит и ходит на завтраки! Жаль только, не танцует. Ни по воскресеньям, ни вообще… Но, я уверена, все впереди. Не подведите, Лори.

И мадам подмигнула. Или это солнечный лучик прыгнул на стекло очков? Хитро улыбнулся и волшебный кот Симон. Я удивленно захлопала глазами и, быстро кивнув, просочилась в опустевшую столовую.

Сердце ликовало! Она знало, чувствовало и верило с самого начала, что Тео просто не может быть ни маньяком, ни подлецом. Вот, и мадам подтвердила. А значит, его, сердце, пора уже отпустить с поводка и позволить жить так, как хочется, чувствовать, как нравится, и вообще, дать ему сделать Лори счастливой!

От этих сумасшедших подпрыгивай и восторгов я спряталась за чашечкой абате́йского кофе с душистым кардамоном. Мое расшалившееся сердце любило кофе не меньше причитаний по разному поводу, оттого переключилось на постоянный объект любви и заурчало, почти как кот Симон.

Тюли в деревянной столовой были плотно сдвинуты, и в воздухе настоялся аромат мягкой теплой сдобы и терпкого утреннего кофе. Милая официантка молча принесла завтрак, пока я глядела за окно. Там схлестнулись две стихии, воздушная и морская. Море немилосердно гнало волны и било их об галечный пляж. Ветер закруживал рано оторвавшиеся листья и зазевавшихся птиц. Пожелтевшие верхушки берез дугой выгибало в сторону побережья. Я обнимала замерзшими кончиками пальцев чашку, принимала в себя ее мягкое тепло. Здесь было уютнее, чем снаружи.

— Привет. А я уж думал, что ты не придешь.

Я вздрогнула от неожиданности. Вкрадчивый тягучий голос заглушил свист ветра, изгнал посторонние звуки. Покой и уверенность Ультрамариновых глаз боролись с утренним буйством стихии, бередили трепещущее сердце. И, кажется, выигрывали.

— Ты так тихо подкрался…

— А ты была так далеко отсюда.

Ненадолго установилась тишина. В легком смятении я так и не смогла понять, нравится ли мне молчать рядом с Тео. Хотелось о чем-нибудь говорить, обсуждать, но ни одна мысль не приходила в голову. И я злилась на себя, злилась, что так впустую трачу время, которого и так было не много.

Тео тоже был на удивление молчалив и задумчив. Сегодня в его глазах не прыгали лучики смешинок. Сегодня его море пребывало в меланхолии.

— Я хотела поблагодарить тебя, — нашлась, когда показалось, что связь между нами совсем разладилась и истаяла. — Это очень красивый и дорогой подарок, и я…

— Возьмешь его с собой?

— Куда? — смутилась я.

На глаза упала белая прядка из взлохмаченной прически. Пришлось срочно заправлять ее за ухо под внимательным взором Тео. Мне показалось, или он любовался мной?

— Хотел предложить тебе осмотреть окрестности, — Тео наклонился ко мне, договорил заговорщически. — Здесь неподалеку есть атмосферные развалины старинного замка.

В душе снова всколыхнулась паника. Вдруг Селеста права, и Тео действительно маньяк? Вдруг он убьет меня там, на развалинах?

Пока я мялась, лихорадочно соображала и искала пути отхода, на столик запрыгнул Симон. Черный кот быстро и без всякого интереса оглядел Тео, а затем взгляд суженных кошачьих глаз остановился на мне. Хвост несколько раз нервно стукнул по столу. Боднув мою руку, кот кувыркнулся и вцепился острыми зубами в ладонь.

— Симон, ты чего! — взвизгнула я, обиженно отвоевывая руку обратно. Клыки прочертили по коже парочку ровных борозд.

Тео усадил кота себе на колени и принялся тихо втолковывать, что обижать девушек плохо. Симон по началу вырывался и недовольно поглядывал на меня. Однако вскоре двое мужчин так прониклись разговором друг с другом, что вовсе перестали обращать на меня внимание.

Я не знала, как на это реагировать… Симон пытался убедить меня, что Тео не опасен на своем примере? Ему не нравятся мои мысли? Откуда он вообще может знать мои мысли⁈

А еще очень хотелось зарисовать этот момент. Чуткий мужчина, нестерпимо пахнущий морем, уговаривает кота быть более дружелюбным. И я вновь потянулась к сумке, в которой с этого утра снова лежал блокнот и остро заточенный карандаш.

— Он просит прощения и обещает, что больше так не будет, — убежденно произнес Тео и отпустил кота на пол. — Больно?

— Нет, все в порядке, — ответила я, хотя поведение ласкового и умного кота здорово расстроило.

— Я могу осмотреть? — ненавязчиво предложил Тео.

Но я отрицательно покачала головой. Не стоит себя утруждать. Легкое восстанавливающее заклинание, схожее с теми, которыми я лечила картины, быстро затянуло царапины. И лишь потом я запоздало сообразила, что так глупо отказала самой себе в прикосновении к чужому теплу.

Симон, как бы извиняясь, но не от всей души, боднул мою ногу, и послал еще один весьма красноречивый взгляд. «Давай, чего же ты медлишь⁈» — говорил он. Вскоре кошачий хвост мелькнул в узком проеме входных дверей.

— Я готова к прогулке, — сообщила я, пытаясь удержать улыбку. — Только приведу волосы в порядок.

— Я буду ждать снаружи, — удовлетворенно ответил Тео и вышел, прихватив сумку с магокамерой.

Как жаль, что здесь не готовили кофе на вынос! Кофевар отеля обещал подумать над подобным расширением, но когда-нибудь в другой раз. Я опрокинула в себя остатки утреннего кофе и быстро зачесала длинные волосы в высокий хвост на затылке. Теплую куртку застегнула почти под самый подбородок. Ветер с моря мог нести не только ненастье, но и простуду.

Осень быстро изгоняла лето, любое его проявление. Утренняя роса сменялась утренними заморозками, солнце медленно забиралось все выше, все меньше дарило тепла. В освободившееся пространство набивались ветра в компании с дождевыми облаками. Гости отеля с меньшей охотой выбирались на улицу, предпочитая тепло библиотек и игровых комнат.

Только мы с Тео медленно шли вдоль берега по каменистому пляжу. Волны быстро набегали, облизывали мыски сапог, заливали и забирали с собой неглубокие следы. Вездесущий ветер играл с волосами, совершенно не стесняясь. Нес в себе мелкую морскую пыль, и соль, и песок. И я ощущала себя русалкой Сантелинского моря, только что покинувшей глубокие воды.

Расшалившийся ветер обдирал с дубов и берез желтые, подсушенные листья. Они ложились золотым ковром на разноцветную гальку. Вдруг под ногами что-то заблестело яркой капелькой солнца. Я остановилась, не веря своим глазам, своей неожиданно улыбнувшейся удаче. Присев, я стала аккуратно раздвигать камни, чтобы ничего не потерять, не повредить. Тео с магокамерой опустился рядом. Похожая капелька солнца зажглась и в его глазах.

— Это янтарь… — прошептала я благоговейно, когда яркий, зацелованный волнами кособокий овал оказался в моей ладони. Казалось, что удивительный камень все еще теплый, все еще хранит внутри любовь, которую получал от солнца.

Тео щелкнул затвором магокамеры. Вдвоем, затаив дыхание, мы ждали, каким янтарь увидел объектив. И он не подвел. Многочисленными, бесконечными лучами света танцевало в сердцевине Кадмиевое солнце. Яркость и жизнь исторгались из глубин тысячелетий. За всю свою долгую жизнь он не растерял этого света, этой большой солнечной любви.

— Можно я заберу карточку себе? — спросила я, крепко сжимая в ладони теплый кусочек.

Тео хохотнул.

— Получится нечестно! Тебе и карточку, и сам янтарь, что же тогда останется мне?

— Ладно, — быстро согласилась я. И, довольная, спрятала ладони за спиной. — Но тогда я подпишу тебе карточку. На память.

— Договорились, — ярким солнечным янтарем просыпалась улыбка Тео. — Доставай свой карандаш и подписывай.

Я сбросила с плеча сумку и, немного покопавшись, нашла подаренный Тео карандаш. Серебряная оправа блестела чуть менее ярко, чем янтарь на солнце. Я ненадолго задумалась, а затем на белом пространстве карточки вывела два слова и вернула ее владельцу. Позволила себе небольшую шалость, от которой вдруг заплясало сердце, и стало горячо и трепетно. Тео поднес карточку к глазам и практически по слогам выговорил:

— «Поцелуй солнца».

В чуть приподнятых уголках губ, в веселых морщинках у глаз запрыгали довольные чертята. Ультрамарин сиял на солнце.

— Ты романтичная особа, Художница Лори.

— Разве художники бывают иными? — улыбаясь, спросила в тон вопросу.

Карточку с поцелуем Тео убрал во внутренний карман синего пальто. Я слегка зарделась. Было волнительно, что мой янтарь и мои слова теперь будут находиться возле его сердца. Камушек юркнул в темноту моей куртки. От него исходило нежное, пока еще робкое, ни с чем несравнимое тепло.

— Почему ты выбрала акварель? — спросил Тео, когда мы возобновили прогулку. Ветер трепал его длинные волосы, как и мои, не щадя, делая нас одинаковыми растрепами. Но Тео не обращал внимание на неудобства и порывистый характер ветра. — Ведь это самая сложная краска.

— Наверное, потому и выбрала, — ответила я, пожав плечами. Этот вопрос я слышала часто и давно нашла на него удобный ответ. — Трудности меня никогда не пугали, а акварель… Она почти как магия. Без магии.

— Неужели тебе так претит магия? Она сделала жизнь многих людей проще и комфортнее… — задумчиво спросил Тео.

— И многих она оставила на обочине, — вздохнула я, вновь немного лукавя. Ведь в работе мне самой приходится использовать магию. — Моя мама тратит на заказы, сделанные руками, в пять раз больше времени, чем магшвея. Художников, таких как раньше, которые не создают живых картин, не перегоняют магическую энергию в мазки на холсте, осталось очень мало. Да и те предпочли создавать что-то совсем уж странное…

— Например?

— Например, абстракции и геометрию. Что-то бездушное. На самом деле оно ушло не так уж и далеко от тех же живых картин. Живые-то они живые, но та самая душа, чувство, что художник напрямую говорит с тобой, смотрит на тебя глазами с полотна, оно ушло… Знаешь, я тут недавно реставрировала одну картину…

Вдруг над нашими головами что-то громко просвистело и надрывно закричало. Я вздрогнула и отшатнулась, чуть не завалилась, сбив с ног Тео. Он успел среагировать быстрее и не дал мне упасть. Я оказалась прижатой к его груди и чуть не задохнулась от нахлынувших чувств. Сердце стучало в ушах, не давало расслышать мыслей. А вокруг на пару бесконечно-скоротечных секунд установилось обволакивающее, пряное тепло.

Четыре огромные морские чайки что-то не поделили. С жуткими криками, словно мифические сирены, они носились друг за другом и норовили побольнее тяпнуть и тюкнуть клювом. Вскоре к ним присоединились другие представители пернатой банды. Пляж стремительно превращался в поле боя. Летели во все стороны перья, крики становились истошнее и злее. Мы с Тео спешно сбежали, прикрывая головы руками. Уже оказавшись в кустах под старым дубом, шатен хихикнул:

— Вот теперь мы точно в расчете.

— Теперь ты считаешь себя освобожденным от обязательств сопровождать меня до развалин и покинешь меня? — спросила я нагло, выгнув бровь, играючи. — А вдруг я заблужусь и сгину?

— Как я могу? На такие ужасные поступки я не способен! — в притворном ужасе принял мою игру Тео. — К тому же, мы почти дошли.

Неподалеку от дуба, шагах в пяти, виднелась мощеная дорожка, полузасыпанная и поросшая желтеющей сорной травой. Мне наяву почудилось, как еще совсем недавно ее использовали, возили по ней грузы или, может, прекрасных дам в каретах. И все, что теперь от нее осталось — неровные камни и вековая пыль.

— Ты не знаешь, кому принадлежал этот замок?

— Судя по путеводителю — давно вымершему роду баронов д’Лампа́.

— Не слышала о таких… — задумалась я, перепрыгивая через кочку.

— Я тоже, — кивнул идущий впереди Тео. — Пишут, что они были богаты и влиятельны, держали неподалеку верфи и порт. Но постепенно море мелело, торговля ушла на запад и род обеднел, а потом и вовсе пресекся.

— Вот они причуды природы…

Мы шли вперед. Тео протягивал мне руку, чтобы помочь перелезть через поваленные стволы деревьев, и я с удовольствием принимала помощь. Я больше не допускала ошибок, как утром. Его ладони оказались очень теплыми и слегка грубоватыми. От прикосновений до самых ушей пробегали мурашки, от которых хотелось довольно жмуриться. Я будто нежилась на солнце и не переставала удивляться самой себе.

А светило, еще недавно единолично занимавшее небосвод, начало чаще прятаться за облаками. С моря и с запада брели и теснились все более темные тучи. Осень…

— А ведь обещали, что дождя не будет… — вздохнула я, глядя, как небо стремительно теряет яркость и сереет.

Тео тоже поднял глаза к небу, слегка нахмурился. Сверху на него упал красный кленовый лист, щелкнул по носу и зацепился за ворот пальто. Я потянулась и быстро сняла дар осени. Заберу его себе. Начну гербарий собирать. Никогда не собирала, но сейчас точно начну!

— Если поторопимся, то успеем до дождя, — предположил Тео и вновь протянул мне руку. — Осталось недалеко.

Развалины замка обнаружились на заросшем невысоком холме, их легко было не заметить. Две покосившиеся каменные стены образовывали угол, в котором был свален мусор и крошево. Чуть вдалеке стоял еще один обломок, с дымоходом и небольшим глубоким камином. Остатки пола взломали мощные дубовые корни, расползшиеся повсюду. Ветер заносил руины опавшими листьями. Меж камней кладки пробивались крошечные кустики белых ромашек. От крыши и второго этажа вовсе не осталось никаких следов. Только небо было крышей.

Я стояла в воображаемом центре старинной залы. Откуда-то из позабытых глубин поднималась дрожь и легкий трепет перед течением веков, перед неизбежными изменениями и смертью всего. В носу защипало, а сердце, сошедшее с ума от избытка чувств, сжималось и горевало о минувшем. Как жаль, что я не могу вернуть прошлое, вернуть жизнь этому месту.

Но ведь жизнь не покинула его… Разве эти ромашки — не есть символ вечной жизни и вечного возрождения?

Я подошла поближе, прикоснулась к белой ромашковой головке. Цветок поделился со мной дождевой капелькой. Маленькое чудо.

Я не могу вернуть этому месту жизнь, да оно и не нуждается в моей помощи. Зато я могу запечатлеть его. Сделать пару набросков. Показать маме и Селесте… И Тео… Почему нет? Ведь у меня есть блокнот и карандаш. Нужно использовать их по назначению.

Я отыскала сухой, прогретый солнцем камень напротив стены ромашек и присела. Даже ветер успокоился, перестал мешать и раздувать волосы. Все вокруг замерло, ожидая, предвкушая. Я тоже замерла над раскрытым белым листом, вооружившись карандашом.

Мир поплыл. Образы, только что наполненные смыслом, яркостью, красками жизни, вдруг сжались, исказились, обезобразились. Солнечный луч, освещавший цветы, скрылся за тучей. Открылась неприглядная серость камня. Ветхость.

Рука дрогнула. Кривая линия вместо белых ромашек. Она извивалась гадюкой, ползла через весь лист и зачеркивала, перечеркивала все мысли, все красивое и живое.

Я заскрипела зубами. На себя, на дурацкую линию, на ситуацию. С силой надавила на плотную бумагу, прочертила еще несколько линий. Теперь они змеились целым клубком, шипели и щерились. Я вздрогнула от нахлынувших воспоминаний. Мои краски также злобно шипели той ночью.

Я раздраженно выдернула лист, скомкала его и бросила в бездну сумки.

Надо начать заново.

В лесу сладким голосом запела птичка. Из-за туч вновь выглянуло солнце, проскакало быстро по бриллиантам ромашек. С тихим стуком отрывались от веток и падали желтые листья.

Я следила за их падением с тоской, словно падала сама.

Рука жила своей жизнью. Выводила что-то на белом листе, не давала мне смотреть, оценивать корректировать… И я продолжала наблюдать за тихим шелестом, слышать яркость осеннего солнца, ощущать молчаливые разговоры цветов. Я наполнялась этой странной осенней, тягучей тоской. Ею хочется дышать и ни с кем не делиться.

Невдалеке громко, неестественно, неуместно щелкнул затвор.

Карандаш выпал из ослабевших пальцев, юркнул в траву под желтый березовый лист.

Об набросок ударилась одна мелкая капля. Затем другая, покрупнее.

Я неловко провела ладонью по лицу, подняла глаза к небу.

Нет, это плакала не я, а небеса.

Или все же я?..

— Прости, я помешал, да? — в голосе появились нотки беспокойства. Нотки осознания.

— Нет, ничего… Ничего…

На всякий случай я еще раз провела краем рукава по лицу и, наконец, взглянула на свой набросок. Криво. Некрасиво. Недостойно.

Я ухватилась за край листа, потянула на себя и… Успела только надорвать. Тео присел рядом, держал за руки и внимательно вглядывался в глаза. Я хлюпнула носом, надеясь, что слезы не потекут, что карандаш размазался из-за дождя, а не из-за меня.

— Эй, ты чего?

— Ничего не получается…

Я пожала плечами и еще раз посмотрела на набросок стены, изрытой ромашками. Серость и промозглость. Совершенно безжизненно.

Тео тоже заглянул в альбом и только покачал головой.

— Ты к себе слишком строга.

— Может, пойдем обратно? Кажется, скоро пойдет дождь и мы совсем промокнем, — взмолилась я, признавая поражение.

Солнце окончательно скрылось в сонме тяжелых темно-синих облаков. Вновь поднялся ветер. Взмыли с земли упавшие листья, закружились в хищном танце.

Тео отпустил мои руки только после того, как я перестала судорожно сжимать лист с неудачным наброском. Затем он поднял карандаш с земли и аккуратным почерком вывел дату и место — «Северное побережье».

— Никогда не сдавайся, — вкрадчиво произнес он, прожигая меня Ультрамариновым глазами, обволакивая запахом моря.

И я, как завороженная, коротко кивнула. От его прикосновений, теплого взгляда, заботы, было легко и уютно. С ним я вдруг начала чувствовать себя оберегаемой маленькой девочкой, а не единственной добытчицей в семье.

Обратно возвращались спешно, выискивая хоть какие-нибудь козырьки, под которыми можно было спрятаться от дождя. По большей части молчали. Я вспоминала неудачные ромашки, которые точно будут сниться мне вместе с акварельными красками в кошмарах. Тео изредка поглядывал на меня, и я чувствовала эти взгляды всей кожей.

— Что тебе нравится изображать больше всего? — неожиданно спросил Тео.

— Природу. Море. Людей, — не задумываясь ответила я. — Я ведь родом из Петермара, в нем никуда не денешься от людей и моря…

— Значит, мы из одного города, — просветлел Тео, и улыбка вновь коснулась его губ. — Это хороший знак.

— Да, наверное… — улыбнулась я в ответ. Мне как будто стало немного легче. Плохие люди не живут в Петермаре. А Тео — очень хороший человек.

— Может ты потренируешься на мне?

— Чего? — поперхнулась я. Никогда бы не подумала, что объект моих тайных, толком не сформировавшихся желаний, может вот так, наперед, их прочитать.

— О, я буду отличной моделью! — хохотнул Тео и зачесал пятерней волосы. — Если не хочешь изображать мою физиономию, начни хотя бы с рук. Смотри, они очень красивые и изящные. Любой настоящий Художник гордился бы, предложи ему кто-то нарисовать такие руки!

И Тео под мой безудержный хохот вытянул перед собой ладони и принялся складывать их в фигуры, помахивать и сцеплять. Я сперва смутилась, но когда осознала, пришла в настоящий восторг от неожиданного предложения и не собиралась его упускать. Мысли о неудаче ушли куда-то на дальний план, беспокоили не более вчерашней пыли. Я вся сосредоточилась на моменте. На игре. И не собиралась упускать шанс.

— Наверное, ты не в курсе, господин фотограф, — принялась подначивать я. — Но изображать руки очень сложно. Тебе придется подучиться позировать.

— Думаю, ты сможешь научить меня этой сложной процедуре, не так ли? — улыбался Тео, поигрывая бровями. — А я обещаю стать самым лучшим и кротким учеником.

— В таком случае, предлагаю начать занятия незамедлительно, на террасе моего домика!

— Будет исполнено, моя дорогая Художница! — пофамильярничал Тео. Но интерес и желание в его глазах были подлинными, теплыми.

Перекидываясь шутками, мы добежали до отеля. Взбитые ветром волны захлестывали весь пляж. Дети с грустью наблюдали за неспокойным морем, лишившим их последних дней купания. Старушки из книжного клуба кутались в несколько пледов, но не покидали свой пост в беседке. За нами с Тео они следили особо, цепкими, наметанными взглядами бывалых читательниц любовных романов. И где-то в глубине души мне не хотелось сопротивляться мыслям, которые я своими фантазиями вложила им в голову.

В конце концов, никто не узнает о моем маленьком путешествии, если я сама не расскажу о нем. И о моем маленьком секрете, который распускается ромашкой и пробивается через плотную каменную кладку забот и трудностей.

А потом я потеряла счет времени и уничтоженным в порыве листам блокнота. Тео не успел спасти все наброски, хотя очень старался. Я писала его руки с тонкими, длинными пальцами, будто созданными для пианино или, как минимум, бесконечного любования. Их нужно изобразить идеально. Нет, не идеально, а так, как есть на самом деле. То есть, почти идеально.

Иногда сердобольные горничные приносили нам горячий клюквенный чай. Он остывал от холодного ветра, от того, что мы вечно забывали о нем, увлеченные набросками и друг другом. Пару раз к нам присоединялся кот Симон, довольный, словно разом слопал всех мышей в округе. Он поглядывал на нас из-под полуприкрытых глаз, слушал и запоминал. И урчал, словно тигр, когда Тео чесал его за ушком.

Тео частенько задавал вопросы, но очень неохотно отвечал на них сам. По началу мне казалось, что он просто напускал таинственности, но под вечер я научилась различать, когда он отшучивается, а когда не желает о чем-то вспоминать. В этот момент в его глазах вдруг вспыхивали и тут же тонули в Ультрамариновом море белоснежные звездочки затаенной боли. Пока я не настаивала. Пока время еще было.

Мы разошлись только когда дневной свет окончательно погас, уступив место сумеркам. Тео пообещал присоединиться ко мне за ужином и заставить выпить несчастный клюквенный чай, чтобы не заболеть. Я нежилась в этой заботе, с удивительной легкостью принимала ее. Я будто проваливалась в сказку, где за разговорами и шутками начинало маячить что-то большее.

Той же ночью я не могла уснуть от возбуждения и избытка впечатлений и чувств. Слишком много, слишком одновременно. Отель уже спал, даже фонари горели приглушенно, будто дремали. Закутавшись в одеяло, я дышала свежим воздухом, водила пальцем по деревянным перилам. Волны так и не успокоились, продолжали с шумом накатывать на берег. Я звала его, благодарила и признавалась в любви.

— Море… Ты слышишь меня, море? Знаешь, я так счастлива. Я будто взлечу. Ты ведь уже знаешь это, да, море?

Море шуршало камнями и соглашалось. Оно знало.

Небо избавилось от тяжелых облаков. Теперь за мной подглядывали звезды. Они тоже все видели. Видели, как под моими пальцами вспыхивали и гасли искорки Ультрамариновых глаз.