Осень. Кофе. Акварель

Глава 8 Синие глаза заката

Суббота, 20 сентября

На завтрак я не пошла. Ночное море вымыло из меня все страхи и тревоги, оставило только сильную усталость и опустошенность. Мысли, что бешено неслись вскачь и кружили вороньем, улеглись, дали небольшую передышку. Я, не глядя, бросила куда попало планшет с холстом и упала в кровать. Огромное пушистое одеяло и ворох подушек приняли меня, убаюкали, помогли провалиться в акварельные сны.

Эти сны преследовали меня всю неделю, что я отдыхала в Северном береге. То яркие, то хмурые, они предрекали день, наполняли его сюжетами, которые потом так или иначе воплощались в жизнь. Я научилась прислушиваться к ним, различать оттенки и детали, находить параллели. Сегодня сны были наполнены Ультрамарином. Весь мир окрасился им, небо практически слилось с морской гладью, руки мои пропитались синевой, волосы напоминали парик акробатки-русалки. Только черный кот Сильвестр, (или это был Симон?), оставался неизменной, незыблемой деталью. Я отворачивалась, но эти Ультрамариновые глаза продолжали меня преследовать, куда бы я ни смотрела.

Тогда я побежала по галечному пляжу. Волны захлестывали, и вот ноги по колено были мокрыми и холодными. А я продолжала бежать. Задыхалась, закрывала глаза, ненавидела и прощала. С мрачного Кобальтового неба полился ливень. Теперь я промокла вся насквозь, волосы прилипли к лицу, мешали, закрыли обзор. А я все равно продолжала бежать. Глаза резало колючими слезами, но я не хотела делиться ими с дождем. Над скалой, поросшей Изумрудно-зеленой травой, возвышался маяк, и я бежала к нему, надеясь там найти спасение от этого вездесущего Ультрамарина.

Мир постепенно возвращал свои истинные цвета. Все кроме меня. Я по-прежнему была заложницей, была помечена, была захвачена. Под ногами струилась дорожка Сепии, Алой кровью горел огонь на маяке. Я коснулась стены и оставила на ней Ультрамариновый след ладони. Он говорил во мне. Говорил через меня. На самом краю скалы я увидела знакомое синее пальто, слегка длинные волосы. Я снова увидела ровную, строгую спину. Обоняния коснулся слабый свежий запах моря. Дыхание перехватило от тоски и грусти. От осознания ошибки. Ошибки ли?

— Если я — ошибка, — спросило небо, спросило море, спросила гордая спина, — то что тогда правда? Чего ты хочешь, Лори?

Чего ты хочешь, Лори?

Чего хочешь?

Лори?

Лори?

Лори…

Я проснулась, словно от толчка в спину, от ощущения короткого полета, от болезненного столкновения с холодными волнами. Потолок светился квадратом освещенного панорамного окна. В дверь кто-то настойчиво скребся. Я повернула тяжелую, словно похмельную голову. На веранде, забравшись пушистой пятой точкой на стол, сидел кот Симон и буровил меня недовольным взглядом. Даже усы встопорщились, и хвост опасно распушился.

Пришлось закутаться в одеяло и пойти открывать дверь незваному, недовольному гостю. Гость вальяжно, по-хозяйски зашел, потянулся и запрыгнул грязными лапами на чистые белые простыни. Я тяжело вздохнула — красавчик добавил забот моей горничной. А она и так не очень любит работать… То мои художественные принадлежности куда-то небрежно в угол свалит, то оставит на зеркале белоснежные разводы, будто кто-то мелками порисовал.

Симон начал громко и настойчиво мяукать — подзывал к себе и требовал ласку. Мне невольно вспомнились вчерашние серые нерпы. Светлое воспоминание наполнилось грустью, странным ощущением обманутости.

— Интересно, в чем еще ты врал… — спросила я то ли вселенную, то ли себя, поглаживая разнежившегося Симона.

Тео очень мало рассказывал о себе. Я поведала о маме-швее, об отце, который рано покинул этот мир, о Галерее, о Селесте и ее Томасе, о своей акварели… А он каждый раз уклонялся от прямых ответов. Что он скрывал? И зачем?

— Чего же я хочу… — задумчиво повторила эхом резонный вопрос из акварельного сна.

Я много чего хотела. Помочь маме открыть свою мастерскую. Стать начальником отдела. Поженить Селесту и Томаса. Забрать себе портрет кота Сильвестра. Написать портрет Тео акварельными красками…

Взгляд упал на кофейный столик. Ночное грозовое море лежало там, натянутым на небольшой планшет. Линии и штриховки издалека казались путанными, болезненными и грязными. Я выплескивала злость и обиду. Горячая кровь прилила к щекам и ушам. Теперь, при ярком дневном свете я устыдилась их.

Он не обещал быть честным. Он вообще ничего не обещал.

И от этой мысли внутренний жар почти обернулся горячими слезами. Я послушала глупое сердце и почти позволила себе сочинить сказку. Сказку, в которой мы окажемся вместе, даже после того, как эти короткие две недели закончатся.

Осталась всего неделя. В груди вновь кольнуло. Я утерла нос, твердо посмотрела на набросок. Не то. То, да не то.

Я больше не боялась акварели, не боялась брать краски в руки. Теперь я мечтала о них. Теперь сердце билось быстрее от предвкушения, а не от страха. Но нельзя подступать к ним без уважения, без должной подготовки.

Он помог? Чего еще ты хочешь?

— Я хочу кофе…

Простая мысль осенила, словно солнечный луч. Все остальное стало неважным, несущественным. Кофе! В животе призывно, протяжно заурчало. Погладив напоследок Симона, я вскочила и побежала умываться. Сперва кофе, затем все остальное. Пусть хоть мир рухнет, но — сперва кофе!

Мы с Симоном бежали в главное здание практически наперегонки. Я заставляла себя не смотреть по сторонам, не выискивать Тео среди отдыхающих. Не замечать, что он не сидел с бабульками из книжного клуба в беседке. Не видеть, что он не плещется в море и не катается на каруселях с детьми. Не подсматривать за гуляющими вдоль берега, там, где мы гуляли по вечерам. Не воображать, что он сидит на пледе там, где иногда сидели и говорили о живописи мы. Не думать. Просто не думать.

Я влетела в столовую всклокоченной птицей. Хлопочущие перед обедом официанты быстро оценили мое состояние и убрались с дороги. Я плюхнулась на высокий стул перед барной стойкой, рядом взгромоздился Симон.

— Вы не пришли сегодня на завтрак, госпожа, — флегматично отметил бармен-кофевар, натиравший бокалы. — У вас все в порядке?

— Да, не переживайте обо мне, — ответила с неловкой улыбочкой. — Можете приготовить мне эспрессо со щепоткой жгучего перца?

Мужчина с сомнением глянул на меня поверх бокала. Моя улыбка, кажется, его не убедила.

— Госпожа уверена?

— Абсолютно, — кивнула я. — Я всю ночь провела на берегу за работой, а перец поможет мне согреться и не подхватить простуду.

— Как пожелаете.

Кофевар поставил чистый бокал к батарее собратьев и отвернулся к огромному шкафу со столовыми принадлежностями. Турка с кофе и чистой водой вскоре оказалась на горячем песке, зарылась в него, как пустынная мышь. Я сидела рядом и вдыхала, пропитывалась божественным запахом. По моей просьбе непоседливому Симону налили блюдечко молока. Откушав, важный кот умылся и быстро сбежал на улицу. Жгучий красный перец из резной деревянной шкатулки мне дозволили насыпать самостоятельно.

Глаза заслезились, а пар почти пошел из ушей, когда я принялась пить кофе. Очень хотелось прокашляться, но не под хитрым взглядом кофевара. А тот, пока я держала рев внутри и продолжала крошечными глотками потягивать адское пламя, невзначай бросил:

— Ваш спутник тоже сегодня не пришел на завтрак. Случайно, не знаете, где он пропадал?

Рой кричащих мыслей ввинтился в черепную коробку. Осоловевшими глазами я посмотрела на спокойного и как будто бы безразличного бармена-кофевара. С одной стороны хотелось все отрицать, выложить, что эту ночь мы точно провели не вместе и пропустили завтрак каждый по своей причине. А с другой…

— Вы не знаете, что с ним? Он здоров?.. — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе. Неожиданный страх выдавил обиду на Тео на задворки сознания.

— Я потому и спрашиваю у вас, госпожа, — краешком губ улыбнулся мужчина. — Вы, кажется, сдружились, и нам было странно видеть вас одну и не видеть господина.

Понятно.

Я опрокинула в себя остатки жидкой магмы, аккуратно поставила на стол чашку, хотя и хотелось громко стукнуть ею об столешницу. Сплетники. Все-то они видят. А Тео потеряли. Ну, я и сама хороша. Развесила уши и дала окружающим повод для сплетен.

Покидая главный корпус отеля, я все-таки рискнула подойти к стойке регистрации. Вместо привычной мадам Тильмы за стойкой скучала симпатичная брюнетка с огромными Майскими зелеными глазами. Этот цвет так и просился на холст, как основа для летнего пейзажа.

— Добрый день, госпожа, чем могу помочь? — любезно проворковала администратор, и я отметила ее высокий и хрустальный голосок. Стало даже немного завидно. Наверняка, она еще и дивно поет.

— Добрый день. Подскажите, пожалуйста, как поживает господин из домика три?..

Я не успела договорить, как глаза девушки заблестели, а щечки порозовели. Она в неожиданном душевном порыве свела руки на груди и ответила, с чувством влюбленной гимназисточки:

— Да-да, с ним все в полном порядке. Господин извинялся, что не сможет сегодня присутствовать на завтраке. Ему нужно было срочно покинуть отель.

Вежливая улыбка стекла с моего лица, словно жидкая краска с холста. Осталось только непередаваемое удивление на грани легкой неприязни и совершенно окончательно растоптанных молодых чувств. Он бросил меня и уехал. Наплевал на все наши договоренности. Разорвал все пари, растоптал обещания и исчез с рассветом, в утреннем тумане. Я практически перестала слышать, что напевала красивая девушка своим дивным голосом, но этот фонтан было уже не заткнуть:

— Этот господин так прекрасен и обходителен. Вы видели, как он улыбается? А какая у него фигура! А как он пахнет! Как жаль, что он так быстро покинул «Северный берег», а то я бы…

— То есть, он уехал, — коротко и грубо уточнила я, перебив восторженные дифирамбы, и получила утвердительный кивок. — Спасибо большое.

Я быстро крутанулась на каблуках высоких осенних сапог и направилась в сторону выхода. Злость, успокоенная морем и ночью, снова клокотала внутри меня. Он уехал. И даже не предупредил меня.

На улице на узкой деревянной скамейке возле большой яблони грелся Симон. Я выскочила в растрепанных чувствах, ужасно задетая отъездом Тео и девицей, которая так быстро положила на него глаз. Сейчас я даже не могла понять, что раздражает меня сильнее — побег лгуна Тео или эта красотка. Я подставила разгоряченное лицо осеннему ветру, прикрыла глаза, попыталась дышать спокойно и размеренно.

— Нет, ну какой же подлец! — вырвалось у меня из груди.

Симон спрыгнул на гравийную дорожку и боднул мою ногу. Втянув в легкие похолодевший воздух, я присела и принялась гладить любвеобильного кота.

Эта осень так быстро менялась. И принесла в мою жизнь столько перемен! Зеленовато-желтые листья с каждым днем все быстрее теряли летнюю яркость, одевались в прощальное золото и багрянец. На аккуратных клумбах отеля отцветали последние, уже маленькие и слабые, розовые головки. Декоративные яблочки ковром устилали газон под яблоней. По округе разносился удивительный аромат яблочного повидла.

— Я знаю, что я хочу, — поделилась я с ветром, и он притих, прислушался. — Я хочу закончить этот портрет. Я пообещала, я сделаю это. Даже если этот подлец не счел нужным попрощаться.

Стремительно я направилась на склад отеля, где помимо разнообразного сезонного инвентаря, хранились метлы. Моя красавица из красного клена откликнулась на короткий свист, быстро юркнула в ладонь. Я на ходу запрыгнула и вскоре в ушах раздался громкий, отрезвляющий свист.

Я летела быстро, так быстро, как научилась за эту неделю. Я старалась обогнать свои мысли и, кажется, у меня это даже получилось. Во всяком случае, во время полета о Тео думалось в три раза меньше, чем этим утром.

А он наверняка и вовсе обо мне не думает.

Если от одной только улыбки и взгляда в него влюбляются все красавицы мира — зачем ему простушка Лори?

Мэтр Гильмо даже не понял, как я материализовалась в его лавке. Он пару раз даже заглянул мне за плечо во время торопливой беседы. Наверное, пытался разглядеть остаточный след от магического портала. Я просила его обеспечить меня приличным мольбертом, запасом красок синего спектра и хорошим набором кисточек. Обескураженный напором Мэтр кивал болванчиком и беспрестанно нырял под витрины.

Я придиралась. Я выбирала так, словно собиралась писать портрет нашего главы государства. Я утомила Мэтра приседаниями и подныриваниями в шкафы. Я торговалась и требовала сбить цену. Наверное, я просто спускала на бедного Мэтра свое дурное настроение. Когда я расплатилась половиной отпускных и собралась уходить, хозяин лавки облегченно вздохнул.

Лететь обратно в «Северный берег» было сложнее и опаснее. Нагрузившись покупками, я не подумала о грузоподъемности бедной метлы. Мы перемещались по небу со скоростью самой медленной курицы, только что научившейся летать. Поэтому вернулись мы, когда прошло не только обеденное время, но и время послеобеденного чая.

Весь день я пробегала на высоких скоростях. Не хотела, не желала отступать и жалеть себя. Моя работа, мои краски — вот мир, в котором я всегда находила покой и выход в любой трудной ситуации. Вот так, немного поубиваешься во имя вечного, и сиюминутное кажется сущим пустяком.

Я выволокла новенький, пахнущий свежим деревом мольберт, на пляж отеля. Холст плотной бумаги встал в выемку как родной. Ночной набросок аккуратно закрепился в верхнем углу. Я покрутила головой, отыскивая лучший ракурс и свет. Осеннее солнце уже уходило за горизонт, раскидывая последние яркие, янтарные лучи. Недолго думая, я подвесила возле мольберта рой магических светлячков направленного света. При реставрации они помогали отыскивать проблемы, плохо видимые невооруженным взглядом. Помогут и сейчас.

Отказаться от подарка предателя Тео — карандаша в серебряной оправе, я не смогла. Он лежал в руке так, словно был ее продолжением. Каждая линия, нанесенная им, была точной и правильной. Удивительное соединение магии и ручного труда. Можно сказать, квинтэссенция.

Я переносила ночные штрихи на большое полотно и они ложились неоспоримо, словно всегда были там. Я наметила линию прибоя, низкое темное небо, исхоженное дождевыми тучами. Рука дрогнула, и появилась разящая блестящая молния, плод фантазии, яркий штрих, поэма осени. Я готовила пейзаж к принятию в себя краски, извлекала из белоснежной паутины быль и истину, разрезала ее своим карандашом, словно ножом.

Ветер трепал длинные белые волосы, портил прическу, бросал в лоб и на глаза пряди. Я сдувала их, заправляла за ухо и не могла оторваться от работы. В самом нутре рождалось чувство творения, чувство благоговения, близкое к настоящему наслаждению. Оно получалось таким настоящим, таким чувственным. Казалось, нанеси акварель, протяни руку — и вода сама польется через раму, как в том сне. Только центральная часть оставалась пустой. Там должна быть фигура. И я пока не могу ее нанести. Она все еще стоит ко мне спиной…

Ветер усиливался. Ветер нес с моря сильный свежий запах.

— Ты очень красиво рисуешь…

Я вздрогнула и задохнулась от возмущения. Тело откликнулось на мягкий, красивый голос, кожа покрылась предательскими мурашками.

— Не могла же я отказаться от пари, — ответила я спокойно, хотя внутри все бурлило.

Головы я не повернула. Магические Ультрамариновые глаза действуют на меня завораживающе. Я ему сразу все прощу. А хотелось еще пообижаться.

— Мне кажется, что у меня тоже неплохо получилось. Оценишь?

Отказаться было выше моих сил. Стараясь не встретиться взглядом с Тео, я взяла протянутый мне лист дорогой плотной бумаги и оторопела. Там было вчерашнее небо, и море, и высокие яркие звезда. Мой набросок. Только немного с другого ракурса. Аккуратные тонкие линии, четкие и сильные. Рука талантливого человека. Я облизнула пересохшие губы, вернула рисунок владельцу.

— Ты зря говорил, что Художницы — только твои сестры. Ты сам отлично пишешь…

— Приятно услышать это от тебя.

Я бросила на него взгляд, желая найти насмешку, и потерялась. В лучах угасающего заката он был дивно хорош. Глаза источали мягкость, почти нежность, и все они были направлены на меня. Целиком и полностью.

— Ты меня оставил. Ничего не объяснил.

— Прости, это были срочные дела, я должен был торопиться…

— Ты соврал.

— Прости.

— Ты очень часто извиняешься…

— Прости…

— … и от этого мне начинает казаться, что ты что-то от меня скрываешь и врешь все время, — добубнила я, снова заправляя прядь за ухо. — Я не навязываюсь, но и не строю из себя Госпожу Таинственность, а ты…

— А я молчу и не люблю говорить о себе, — ответил Тео с мягкой улыбкой, спрятав руки в карманы. — В этом мой изъян. Один из немногих, конечно. Я не хотел тебе врать, правда. Просто хотел немного… Поиграть.

— Не делай так больше. Не играй, — сказала я.

Веско и твердо, неожиданно даже для самой себя. Я правда не хотела больше игр. Я решила и решилась. Чем чинить разбитое на кусочки сердце, которое в случае с этим Ультрамариновым Тео, может никогда не собраться обратно, лучше вообще не начинать играть.

А сейчас… Сейчас я готова была простить его.

— Я постараюсь больше так не делать. Постараюсь не обижать тебя. Лори… Эй, Лори, у меня для тебя кое-что есть…

И он извлек из кармана карточку. Мой фотопортрет с мольбертом на фоне заката. Сделанный прямо сегодня, сейчас. Оказывается, у меня такое одухотворенное лицо…

Пока я разглядывала карточку, Тео сделал два шага и привлек меня к себе. И я растворилась. Я уплыла и утонула в нем, в этом синем, глубоком море. Я зарылась носом в его кашемировый свитер и обвила руками за талию. Позволила себе эту глупость. Он же пообещал…

А если соврет?..

— Лори, завтра будут воскресные танцы. Ты пойдешь со мной?

— Ты же не танцуешь… — приметила я, тихо, почти шепотом.

Сердце замерло, ожидая то ли подвоха, то ли самого большого счастья за всю прошедшую неделю. Я забыла как дышать и только пряталась в нем, от него.

— Не танцую. Но с тобой — хочется танцевать.

— Я пойду с тобой, Тео…

Только не обманывай меня больше…