Падший ангел

Глава 13

– Его Величество зовет нас к себе, – Дом бесцеремонно врывается в мою комнату и плюхается на кровать. – Говорит, что случилось нечто неприятное. Что может быть хуже, чем то, что уже случилось, черт возьми?

После подрыва офиса Росса и перестрелки я редко выходила из комнаты. Думаю, что Дом думал, что я переживаю травматическое событие, но дело в том, что я поцеловала Росса. Увидев его живым, а потом и слыша звуки летящих пуль, я слетела с катушек. В здравом уме я бы ни за что не стала его целовать. По крайней мере, мне хочется так считать. Не могу признать, насколько приятно было чувствовать его руки на себе, ласку его губ, биение его сердца напротив своего.

– Ау, Земля вызывает Селену, – Дом щиплет меня за бок. – Ты здесь?

Перевожу взгляд на него и киваю.

– Что ему нужно? – спрашиваю я. – Я хотела поспать.

Доминик с сомнением смотрит на меня и смахивает темно-каштановые волосы со лба. Они с Гидеоном и правда очень похожи. Я встретила предпоследнего Кинга вечером после перестрелки. Гидеон почти точная копия Доминика, только его лицо чуть более вытянуто и покрыто щетиной, а спинка носа немного шире. Его волосы практически черные, а глаза цвета крепкого кофе отражают ледяное безумие. Гидеон холоден, отстранен, но вся его сущность кричит об опасности. Не той, что исходит от Николаса и Доминика. Гид пересек какую-то черту однажды, как и Росс, но его монстры словно страшнее. Они следуют за ним каждую секунду, а он пытается их сдержать.

Скажу честно: Гидеон меня пугает. У всех Кингов, видимо, заложена такая способность в геном ДНК.

– Не знаю, но они с Гидом уже в кабинете, – говорит Дом и стаскивает меня с кровати. Пытаюсь сопротивляться, но все усилия оказываются тщетны. Долбаные качки. – Быстрее начнем – быстрее закончим. А потом ты сможешь поспать, раз дети сегодня на няне.

Поворчав, все же иду с Домиником. В кабинете нас уже ждут Росс и Гидеон, оба больше походят на две тучи. Когда мы заходим, мужчины умолкают. От взгляда Гида все внутри меня съеживается. В нем отчетливо читается угроза, только вот почему он смотрит на меня так, словно хочет выпотрошить меня самым изощренным способом? Оба брата одеты в костюмы – сразу видно, кто больше всех вовлечен в семейный бизнес. На лбу Росса красуются швы от взрыва, на торсе также есть синяки и ссадины. Он пострадал во взрыве сильнее, чем готов признать. Прошло всего три дня, а он не отдохнул ни дня.

Стальные глаза Росса ловят мой взгляд, и я тут же опускаю голову. Мое сердце подскакивает и убегает в пятки, туда, где ему безопаснее, а щеки наливаются краской. Делаю глубокий вдох, пытаясь притвориться, что все нормально. Обычная среда. Если Росс отказывается признавать свои травмы, то я – признавать факт произошедшего поцелуя. Это был адреналин, не больше. В бреду я наобещала золотых гор, если Росс уцелеет, но я не могу сдержать своего слова, потому что это просто невозможно. Ни за что на свете.

Сажусь в кресло, а Доминик опирается локтями на его спинку и наклоняется. Он всегда рядом, даже если не знает, что я успела натворить. Будет ли он моим другом, узнав, что я поцеловала Росс? Доминик не остыл и все еще считает, что нам надо уезжать. Из Нью-Йорка, из США, подальше от Росса.

– В чем дело, мистер Важные штаны? – спрашивает Дом нарочито скучающим тоном. – О, шизик, и ты здесь. Случилось, несомненно, что-то серьезное.

Теперь я понимаю, почему Доминик называет Гида самым чокнутым в их семействе. Это чувствует каждая клеточка моего мозга. К сумасшествию Росса я привыкла, а вот Гид… что-то с ним не так. Осторожно подняв глаза, решаюсь взглянуть на него и, к своему ужасу, понимаю, что все его внимание сосредоточено на мне. Вся скрытая тьма направлена в мою сторону. От страха вжимаюсь в кресло и отворачиваюсь. Взгляд Росса, выражающий слишком много всего, действует ободряюще и слегка снимает оцепенение. Но в нем чересчур эмоций: непонимание, вопрос, надежда. Чертов океан надежды и желания.

– Боже… – бормочу себе под нос и решаю, что самое безопасное на этом собрании – смотреть в на стены.

Тем более, весь дом стал воплощением мечты любого декоратора. Никогда не видела столько рождественской атрибутики в одном месте. Ель, стоящая в гостиной, больше, чем на центральной площади Рокфеллер Центра. Клянусь! Ни один бы человек не сказал, что эта семья не празднует Рождество много лет.

– Мы хотели вас предупредить и показать кое-что, – откашлявшись, говорит Росс и протягивает папку. Не глядя на него, беру сверток в руки и смотрю содержимое. Черт. – Фотографии сделаны в день взрыва.

Мой желудок проваливается в ту секунду, как я вижу первый снимок. Мужчина, когда-то бывший моим другом, наклоняется над столом и нюхает белое вещество. Он в полном беспорядке, глаза потерянные и неживые, левая скула разбита, как и костяшки пальцев. На другой фотографии он лежит в отключке, пока какая-то женщина трахает его. На последнем снимке он валяется на земле, а возле его рта лужа рвоты.

Ник…

Это не тот Николас, которого я знала. Ник бы никогда… Мне хочется думать, что эти снимки постановка, но в моем сознании всплывает воспоминания из прошлого. В тот день я прочитала дневник Росса, и в нем была запись о передозировке Ника. Боже мой… Пока Николас находился здесь, он ни разу не появлялся трезвым. Я думала, что он пил, но похоже, что все намного серьезнее. Ник болен. Он зависим.

– У Николаса была передозировка, – ледяным тоном цедит Гидеон. Почему мне кажется, если я посмотрю на него, то встречу взгляд полный обвинений?

Росс тяжело вздыхает, ущипнув себя за переносицу.

– Он уже помещен в клинику. Если он будет звонить и просить забрать его, сразу сообщайте нам, – говорит он. – Мы вернем его.

Мужчина, подаривший мне нож и научивший стрелять, преподал мне еще один урок. Зависимый человек никогда не завяжет, если его будут лечить насильно. Это должно быть его решение.

– Поверьте, мы и не… – начинает Доминик.

– Я хочу его увидеть, – перебиваю я и, откинув от себя фотографии, решаюсь поднять голову.

Три пары глаз уставляются на меня. С моего возвращения мы ни разу не говорили. Я видела следы саморазрушения и ничего не сделала. Знаю, что ничем ему не обязана, но Ник был моим другом. Пора было признать, что он не виновен. Я была так горда, озабочена лишь своей болью, что не протянула руку, хотя когда-то Николас делал это для меня.

– Зачем? Извиниться? – выплевывает Гидеон.

– Гид! – шипят в один голос Росс и Дом.

Но Гидеон уже настроен на поединок. Собрав всю силу в руки, выпрямляю спину и отвечаю спокойствием на его взгляд, мечущий в меня кинжалы. Да уж, Гидеон точно не является моим фанатом.

– Да, извиниться, – мой голос срывается на рык. – Я же так облажалась, когда позволила сперматозоиду Росса оплодотворить мою яйцеклетку. Я ни в чем не виновата перед вашей семьей, уясни это, черт возьми.

Доминик сжимает мое плечо, то ли поддерживая, то ли пытаясь угомонить. Не в моих правилах выслушивать пустые обвинения. Гидеон хмыкает и качает головой. Похоже, он со мной не согласен. Плевать. Поворачиваюсь к Россу и, сохраняя все имеющееся самообладание, говорю:

– Я просто хочу поговорить с ним. Я встречала зависимых людей, и насильно вылечить их нельзя, как бы вы ни желали этого.

Росс не в восторге от моей идеи, но не по той же причине, что Гидеон. Сколько бы времени ни прошло, он помнит, что Николас любил или любит меня. И с ним я готова поговорить, а с Россом – нет. Я продолжаю юлить, и он не знает, как исправить это. Наша любовь была взаимна, но ему шанса объясниться я так и не дала. Поцеловала и вновь убежала.

– К тому же, я купила ему подарок на Рождество, и он не будет пылиться до следующего года, – добавляю я.

Росс стискивает край стола с такой силой, что его пальцы белеют, а дерево потрескивает.

«Я купила кое-что и для тебя,» – хочу сказать, но решаю пока молчать. Все и так сложно.

– Хорошо, Гидеон едет в клинику через час, – выдавливает он. – Ты можешь поехать с ним.

Я поняла кое-что об отношениях Росса и Гидеона: младший брат чертовски сильно уважал старшего, поэтому, несмотря на явную неприязнь Гида ко мне, он не ослушается Росса. Наверное, Николас мог бы быть таким же. Он верный, преданный Россу и их семье, но в Нике есть бунтарский дух. Не тот, что окунул его в омут зависимости. Хорошее бунтарство, придающее смелость и зажигающее сердце.

– Тогда я пойду одеваться, – бормочу я и, схватив Доминика за руку, убегаю в свою комнату.

***

– Ты же не собираешься извиняться? – спрашивает Дом, скептически подняв брови. – Ты ни в чем, черт возьми, не виновата. Николас всегда был… падок на алкоголь и вещества.

Не обращая внимания на его слова, подхожу к шкафу, где у меня спрятаны подарки и приказываю:

– Отвернись.

Доминик закатывает глаза, но ослушаться не решает. Не уверена, зачем я еду в клинику. Что мне говорить Нику? Это очень необдуманное решение.

– Я не знаю, ясно? – ворчу я, достав нужную коробку. – С того момента, как мы вернулись, я вела себя, как сука, хотя он сделал мне меньше плохого, чем Росс, которого я…

Мгновенно захлопываю рот и поднимаю глаза на друга. Черт побери меня и мой длинный язык! Доминик медленно поворачивается ко мне, и его лицо уже выражает множество эмоций, с которыми я не планировала встречаться сегодня. Мы с Домом – основатели клуба «не осуждающих», но вправление моих мозгов – его эндшпиль. Узнав об инциденте с Россом, он начнет читать мне лекцию, отведет к психиатру и, скорее всего, отправит на принудительное лечение. Прежде, чем Доминик заведет свою шарманку, я натягиваю его толстовку через шею, хватаю сумку с подарком и куртку и направляюсь к выходу.

– Поговорим, когда я вернусь, нянь, – бросаю через плечо и ускоряю шаг. Слышу, что Дом выходит за мной, и, чтобы смягчить его реакцию, добавляю: – Люблю тебя!

– Мы не закончили этот разговор! – кричит Доминик. Когда добираюсь до первого этажа, слышу: – И перестань воровать мою одежду!

Усмехнувшись, выхожу на улицу, и все веселье мгновенно пропадает. Скоро я увижу Николаса.

***

Он псих. Чокнутый. Ненормальный. За время поездки у меня появилось много эпитетов для Гидеона.

Сейчас объясню. За всю поездку Гид не произнес ни слова. Не скажу, что я очень болтливая, но за полтора часа, сидя в замкнутом пространстве с одним человеком, странно ни о чем не поговорить. Ради приличия он бы мог хотя бы вылить на меня очередную порцию обвинений. Знала же, что лучше ехать в машине с телохранителями.

Но самое странное не его молчаливость. Каждая вещь в машине Гидеона уложена буквально по линейке. Если во время поворотов что-то случайно сдвигалось, он тут же поправлял все. В салоне автомобиля можно проводить хирургические операции, хоть сейчас вырезай селезенку или пересаживай сердце. Машина стерильно чистая. Я не нашла ни единой пылинки, ни единого пятнышка. Видит Бог или любая другая дрянь на небе, я пыталась найти хоть что-нибудь. И остается вишенка на торте странностей Гидеона. Прежде, чем к чему-то прикоснуться, он обрабатывает руки антисептиком. Каждый раз. Если хочет попить, пристегнуть ремень, поправить пуговицы на рубашке – любое действие сопровождается удалением несуществующих микробов.

Именно поэтому, как только автомобиль проезжает через ворота клиники, буквально выпрыгиваю на морозный декабрьский воздух. У входа нас встречает медбрат, он же забирает все острые предметы и проверяет, есть ли при нас алкоголь или наркотики. Он заставляет меня снять оберточную бумагу с подарка. Гидеон таращится на небольшую коробку с домашним планетарием. Пусть он и считает меня последним человеком в мире, я знаю, что Николас любит звезды и хотел стать астронавтом в детстве. На этом проигрывателе можно включать музыку, и я уже закачала несколько его любимых песен. На панели выгравировано: «Пусть звезды будут ближе».

В клинике пахнет кофе и сигаретами. Нетипичный запах для места, где лечат людей, но мы и не в больнице. Во время беременности я бросила курить, но не могу сказать, что периодически меня не тянет к сигаретам. Ступив через порог клиники, мне захотелось курить слишком сильно. Психосоматика, наверное. В месте, где собрались зависимые люди, ты тоже чувствуешь себя зависимым.

Медбрат приводит нас к нужной палате и говорит:

– Мистер Кинг находится под капельницей. Мы пытаемся восстановить его физическое здоровье перед тем, как заняться разумом. Он немного слаб, но у него достаточно сил, чтобы хитрить.

– Хитрить? – переспрашиваю я.

– Он алкоголик и наркоман, Селена, – отвечает Гидеон, глядя куда-то в пространство. – А им нужно лишь одно – новая доза яда.

Тупо киваю, не зная, что сказать. Медбрат уходит, а мы с Гидом продолжаем стоять у дверей. Пространство между нами перестает быть таким враждебным, хотя Гидеон все еще пугает меня до чертиков. Я бы предпочла, чтобы он стоял где-нибудь в Антарктике, а не в паре сантиметров от меня.

Гидеон идет в палату первым, и я отхожу от дверей, чтобы Ник не увидел меня, и сажусь в кресло. Каждая минута его отсутствия заставляет меня сходить с ума. Кто-то в другом крыле кричит и рыдает, но я не могу представить Ника, бьющегося в конвульсиях из-за ломки. Он не такой. Он сильный.

Мой Ник всегда был и будет таким.

***

Гид выходит из палаты и указывает головой на двери, но его эмоции не прочитать. Чертова глыба льда. Он ничего не говорит и садится в кресло напротив, не глядя на меня. Взяв домашний планетарий в руки, поднимаюсь на ноги и иду в палату.

Ник, одетый в футболку и спортивные штаны, стоит напротив окна, а к его руке прикреплена капельница. Он заметно похудел. Нет, Николас все еще огромный, но одежда, которая раньше была по размеру, теперь висит. Я видела Ника не так давно, но при этом я его не видела. Он похож на меня двухгодичной давности. Тогда меня воротило от еды, а он стал зависимым от кокса.

Мелком оглядываюсь вокруг и кладу коробку на кровать. Палата довольно уютная, есть даже телевизор. Но это все еще палата в реабилитационной клинике.

– Николас? – зову я.

Ник поворачивается ко мне, и наши взгляд встречаются. Впервые с момента приезда вижу его голубые глаза, не затуманенные пеленой ненависти к Россу, ко мне и к себе. Ник замирает, а его изможденное лицо вытягивается в удивлении, словно он увидел призрака и теперь боится его спугнуть. Гидеон наверняка ему рассказал, что я приехала. На лице Николаса остались синяки и ссадины, на руках тоже.

– Привет, – тихо здороваюсь я.

– Привет, – шепчет Ник.

Мой приезд сюда – порыв сердца, не разума. Каждый поступок будет продиктован не умом. Не знаю, правильно ли я поступаю, да и что правильно в нашей ситуации? Сколько ни пыталась, ответа не нашла. Поэтому, сделав один неуверенный шаг, я прыгаю в объятия Ника. Мои руки облепляют его шею, а он, плюнув на капельницу, торчащую из руки, обнимает меня в ответ и поднимает в воздух. Из моих глаз текут слезы, и его футболка становится мокрой. Чувствую, он тоже плачет, а затем целует меня в плечо.

– Прости меня, дорогуша, – говорит Ник. Его голос слаб, как и сам Николас, но он держится. – Я был сволочью. Я так люблю тебя, но был эгоистом и хотел, чтобы ты любила меня. Я злился на тебя, Росса и даже ту маленькую крошку, с которой не успел толком познакомиться. Мне было очень больно, и я начал пить. Алкоголь не помогал. Наркотики тоже, но мне надо было как-то унять это щемящее в груди чувство.

– Ты понравился Марселле, – икая, заверяю я. Они едва ли познакомились, но Марси была в восторге от дяди. – Она похожа на тебя, принцесса. Такая же веселая и задорная, а еще у нее пропеллер в одном месте.

Мы оба заливаемся смехом, смешанным с истеричными рыданиями.

– Расскажи мне все, – просит Ник. – А я вылью на тебя все свое дерьмо, как в старые добрые времена.

Николас ставит меня на ноги и заглядывает за мою спину.

– А это…? Домашний планетарий?! – его голос оживает.

Ник поправится. Его дух не сломлен, и он покончит со своей зависимостью. Я больше не оставлю его, не потеряю кого-то, кем дорожу даже под толстым слоем гнева. Не хочу терять ни его, ни Росса, а кем они станут для меня и моей семьи? Пока не знаю. Я здесь, чтобы не дать Нику загнуться. Вот это я знаю.

– Это твой подарок на Рождество, – объясняю я.

Николас двигает капельницу за собой, когда садится на кровать. Он резко меняется в лице и выглядит озадаченным.

– А я не купил ничего для тебя, – бурчит Ник. – Ни для кого вообще-то. Чертова наркота.

Мы разговариваем не один час. Сначала расстояние между нами большое, но вскоре я лежу рядом с ним, на второй половине кровати. Все стены, что мы строили, чтобы не видеть друг друга, рушатся. Нет тех двух лет, в течение которых я ненавидела Ника, нет той обиды из-за невзаимных чувств.

Когда на улице становится совсем темно, в палату заходит Гидеон. Он замирает, как вкопанный, увидев улыбку на лице брата. Ледяные завесы впервые покидают его глаза.

– Нам… нам надо возвращаться, – откашлявшись, говорит Гид и пулей выбегает из палаты.

Ник хрипло смеется.

– Я же говорил, что он ненормальный, – он кладет руку на мою щеку и аккуратно убирает волосы с лица. Его глаза ловят мои. – Спасибо, что ты приехала, дорогуша. Я не заслужил этого.

Вижу, как любовь причиняет ему боль, и что-то внутри надламывается. Ничего не говорю ему и просто целую. Очень целомудренно, нежно и осторожно. Это прощание, а не надежда. Мои губы едва ли касаются его. Ник судорожно выдыхает. От него не пахнет привычным парфюмом, только чистота и родная душа.

– Побори эту суку и приезжай знакомиться со своей племянницей.

***

Аура враждебности пропала, или я просто слишком погрузилась в себя. Гидеон не язвит, не смотрит на меня так, словно я расчленила его домашнего питомца. Пишу Доминику СМС:

«Едем обратно. Как вы там?»

Ответ прилетает сразу же.

«Я зол на тебя, но жду с огромной пиццей и Скуби Ду. Ты скажешь, что случилось между тобой и Россом?»

«Потом, если обещаешь не бить».

«Тебя – никогда, а его живым оставлять не обещаю».

Автомобиль вдруг тормозит. Кидаю вопросительный взгляд на Гидеона.

– Надо заправиться, – бросает он и выходит.

Осматриваюсь вокруг. Мы в какой-то дыре, где заправка – единственный источник цивилизации. Желудок урчит, сигнализируя о голоде. Так странно вновь слышать свое тело. Улыбнувшись, поворачиваюсь назад, чтобы взять один из батончиков, без которых Росс и Дом не выпускают меня за порог. Они не разговаривают друг с другом, но покупают одну и ту же марку всегда. Кто бы что ни говорил, они очень похожи. Моя рука дотягивается до сумки, но резко замирает.

Картеж, который должен был бы уже припарковаться с нами на заправке, отсутствует. Ни одного охранника, ни одного света фар. Их нет.