Патрис Лумумба

Короли, вожди, президенты

И язык и племя имеют одно и то же название — баши, или кинья бонго. Расселившись в провинции Киву, баши имеют несколько родов или кланов: кабаре, варега, нгвеше, пиангези, катана, бахоле, мутанта, никязиба, панинджа и другие. У каждого клана имеется свой вождь: клан объединяет порой десятки деревень, в каждой из которых тоже есть вожди.

Верховный вождь, мвами, пригласил на совет много муфрума и мнуганга, то есть знахарей и волшебников. Они и выбрали после многодневных трудов Ньякигимба — Добрый холм, где наконец и поселился избранник династии Кабаре. У него не менее 100 тысяч подчиненных. Его родитель поклонялся фетишам, а сын пошел в ногу со временем и принял католичество, как и большинство грамотных конголезцев. Так и стал мвами Александр Кабаре полновластным хозяином значительной части провинции Киву.

Вождь переходного периода. От каких-то традиционных обрядов, клановых ритуалов и поверий он отказался: жизнь идет вперед, а с нею и вожди. Александр Кабаре запретил идолопоклонство и лично уничтожал статуи божков, когда обнаруживал их в домах африканцев. Он стоял за то, чтобы его подданные носили европейскую одежду, чтобы дети их посещали школы, хотя школ почти не имелось, а на европейские костюмы не у всех хватало денег. Прогресс состоял и в том, что мвами охотно заменял натуральный оброк денежными приношениями. Но и тут не все было ладно — в королевстве Кабаре жители так мало имели в своем распоряжении благородного металла, отчеканенного в виде монет в той же Европе! Выход современный король нашел в том, что отправлял африканцев на различные работы, а их заработную плату получал сам.

Город Букаву, который не являлся его вотчиной, но где трудились многие сотни подданных мвами, считался чуть ли не лучшим в Конго. Он разместился на изящной узкой стрелке озера Киву, занял сравнительно небольшую долину и поднимался, расстраиваясь, все выше и выше в горы. Конголезская Швейцария — так называли город справочники. В Букаву насчитывалось около 50 тысяч населения: почти пятая часть его приходилась на европейцев. Кого тут только не было! Бельгийский натуралист, увлекавшийся сбором африканских бабочек, индийский магараджа, проводивший время на охоте, греческий торговец, израильский банкир, американский консул, французский парфюмер, итальянец, владевший модным кафетерием, англичанин, открывший яхт-клуб, пакистанские и индийские плантаторы, инженеры из бывших русских подданных, пристроившиеся на золотых рудниках. В титулах не было недостатка: князья, бароны и другие превосходительства. Например, фон Пален — сынок того самого Палена, который служил последнему царю России.

Между европейским обществом и верховным вождем установились замечательные отношения. Особенно примечательна была светская сторона общения: в день рождения, в праздники монарх Кабаре получал разнообразные подарки. В особнячок на холме слали все — от индийского сари до смирновской водки. Не оставался в долгу и его превосходительство Александр. Время от времени он приглашал к себе любителей африканской экзотики и закатывал пиры. Приглашался прославленный танцевальный ансамбль из Бурунди «Чангве ету», в котором подбирались солисты ростом в два метра двадцать сантиметров. Фантастические прыжки в высоту сменялись мягкой, лебединой поступью, а песня мирных пастухов переходила в грозный воинственный напев. Изготовив луки, натянув тетивы и вытащив из колчанов боевые стрелы, батутси молниеносно бросались к публике и застывали, вызывая у нее оторопь. Разрядку вносили женщины. Они выбегали стайкой почти обнаженные и бились час, другой, третий в жарком африканском танце. И когда некоторые из них падали, то невозможно было определить — не то от усталости, не то по определенному заранее плану.

На площади устраивались выводы коров уджиджийской породы — красавиц с могучими лирообразными рогами, украшенными золоченой и посеребренной фольгой. На шеях животных висели разнокалиберные колокольчики, издающие звон. Кожа их лоснилась от пальмового масла. Копыта аккуратно обрезаны, выкрашены краской. Пастухи, ведущие их на поводу, одеты в длинные расшитые тоги. Священнодействовали барабанщики, взвалившие свои инструменты на головы. Воинскую выучку демонстрировала личная охрана верховного вождя, его детище, его гордость. Хор избранных, от которых всегда попахивало пивом из банановой муки, исполнял величальную песнь великому хозяину. Судя по словам песни, такого правителя никогда не бывало ни в самом Конго, ни за его пределами…

В Букаву, кроме организаций землячеств, действовали кружки, создавались политические партии. Особую активность проявляла Федерация бывших фронтовиков. В нее вошли люди с военной закалкой, побывавшие с войсками союзников на африканских и европейских театрах военных действий. Благословенная Киву с ее мягким климатом, земельной дешевизной, рабской покорностью населения объединила людей всех национальностей, отшлифовала их былые крайности в мировоззрении и слила в один кулак колонистов. Свои взгляды они излагали открыто, а меморандумы и пожелания направляли в Брюссель. Требования сводились к следующему: бельгийское правительство должно гарантировать всеми имеющимися в его распоряжении средствами частные инвестиции бельгийских подданных в Конго; всемерно усиливать власть конголезских вождей и местной знати; вести беспощадную борьбу с политическими демагогами, которые подбивают конголезцев на необдуманные действия. В требованиях содержался призыв к тому, чтобы исключить женщин — и европейских и африканских — из политической жизни колонии. Политикой должны заниматься ответственные лица, то есть плантаторы, бизнесмены, предприниматели. Собираясь вечерами, колонисты живейшим образом обсуждали все перипетии, связанные с положением в колонии. На всякий случай они выработали план разрыва с Леопольдвилем, выхода из Конго. Они помышляли о создании федерации Центральной Африки, которая бы включила в будущем Киву, Катангу и Родезию. В дальнейшем это объединение богатейших земель Центральной Африки могло бы вступить в контакт с Южной Африкой. Материальные и финансовые предпосылки для такого шага уже налицо: многие бельгийские, американские, английские и западногерманские компании имеют свои филиалы и в Киву, и в Родезии, и в Катанге, и в Южной Африке.

Бельгиец Вэн официально значился функционером: на этот пост назначались люди, умеющие ладить с местными конголезскими вождями, знающие язык африканцев. Они являлись связующим звеном между колониальной администрацией Леопольдвиля и всеми теми, кто представлял конголезский народ в провинциях. Они отлично знали обстановку на местах. У них хорошие контакты с вождями, с руководителями политических партий, с провинциальными органами управления.

Господин Вэн с его услугами появился на колониальной арене как раз тогда, когда к сложившимся и апробированным жизнью институтам (бельгийские власти — местный вождь) прибавился третий, совершенно незнакомый элемент в виде африканских политических партий. Проколониальные группировки поначалу стремились выдать себя за представителей всего конголезского народа. В провинции Киву существовал так называемый Прогрессивный сельский альянс, в который входили плантаторы. Альянс поддерживал вождей, вожди ратовали за альянс.

Функционер Вэн сам редактировал меморандумы и заявления альянса. В одном документе содержалось заявление о том, что независимость в Конго немыслима без превращения конголезцев в… бельгийских граждан! Одна партия так и называлась — Бельгийский союз конголезских жителей. В союзы принимались бельгийцы, и эти ряженые участвовали в собраниях, на которых неграмотное население деревень «единодушно» голосовало за пространные резолюции об уважении бельгийцев, о благодарности конголезцев метрополии.

Мнение вождей выдавалось за мнение всего народа. Грубость такого подхода замечали и сами защитники колониального режима.

Положение в Киву не являлось исключением. Мода на создание политических партий перебросилась на Катангу. Исторически сложилось так, что Катанга заняла ведущее положение в экономике и финансах. Промышленно развитая провинция претендовала на особую роль в любом Конго — в бельгийском, колониальном, и в конголезском, независимом. Бельгийская прослойка в Катанге была значительно многочисленнее, чем в других районах страны. Профессора и преподаватели из бельгийского института «Сольвей» создали Конголезскую социалистическую партию. Католические миссии имели свою партию — Конголезский прогрессивный союз. Колонисты не оставались в долгу: появился Катангский союз. Бельгийский адвокат Рюббенс, либерал по убеждениям, сколотил Конголезский союз. Томас Чомбе возглавил Национальное движение для защиты сельской среды.

Его родной брат Моиз Чомбе создал Катангское объединение — КОНАКАТ. Партия отстаивала необходимость сотрудничества с Бельгией, чем и привлекала в свои ряды европейских поселенцев. Делая реверансы в сторону бельгийских компаний, КОНАКАТ стремилась заручиться поддержкой и местного населения, в частности рабочих, занятых в «Юнион миньер». В одном из заявлений партии говорилось о желании привлечь к управлению горнопромышленными предприятиями африканцев. КОНАКАТ пропагандировала идею о децентрализации власти, о создании из конголезских провинций «будущих федеративных штатов». Каждая составная часть проектируемого бельгийско-конголезского сообщества сохранит свою внутреннюю автономию.

Вначале компания «Юнион миньер» довольно прохладно относилась к партии Моиза Чомбе. В силу чисто экономических причин промышленники были заинтересованы в сохранении единого Конго. Руководителей «Юнион миньер» настораживало то обстоятельство, что Чомбе выступал против привлечения на работу конголезцев из других провинций и из соседних африканских стран. Компании легче было эксплуатировать раздробленных рабочих, разъединенных языковыми и этническими перегородками. Но таких пролетариев труднее было объединить КОНАКАТу. В пригороде Элизабетвиля — Катуба — проживало до тридцати национальностей! Среди них были батраки из Малави и Бечуаналенда, квалифицированные рабочие из Родезии и Южной Африки, выходцы из Азии. Подобные поселения существовали и в других городах промышленной Катанги — Жадовиле, Колвези, Луилу. Катангский пролетариат находился в стадии формирования, был организационно и политически слаб. Классовые интересы подменялись региональными, клановыми, этническими соображениями. Интересы племен диктовали политику вновь созданным партиям. В это слабое место национально-освободительного движения и метили колониальные провокаторы.

Почти одинаковое влияние КОНАКАТ и БАЛУБАКАТ определялось почти равной численностью населения двух различных племен, а не прогрессивностью или реакционностью партийных программ и заявлений их лидеров. Картель БУЛАБАКАТ, как тогда говорили в Конго, качало ветром. Если договоренность с партией Лумумбы можно было при поверхностном подходе истолковать как союз на политической или даже на идеологической основе, то блокирование с Альбером Калонжи у БАЛУБАКАТа произошло на основе этнической общности. Впрочем, на первой робкой стадии своей политической карьеры Альбер Калонжи примыкал к позициям Патриса Лумумбы и входил в руководящее ядро партии Национальное движение Конго.

В Касаи фамилия Калонжи весьма распространенная. Эварист Калонжи — брат Альбера, был президентом Движения солидарности балуба. Сенатор Исаак Калонжи вошел в коалицию с картелем БАЛУБАКАТ, с ФЕДЕКА и АТКАР. У него были прекрасные взаимоотношения с Жозефом Касавубу и его партией. Тимофей Калонжи, президент объединения «Нгонга Мулуба», сколотил свою партию в Леопольдвиле из касайских беженцев. Был жив еще Герман Калопжи, отец Альбера и Эвариста, также принимавший участие в политических делах. Эммануэль Мокупа Калонжи возглавлял провинциальное бюро партии Альбера Калонжи, отделившейся от лумумбистского движения. Раскол в партии Национальное движение Конго произошел летом 1959 года: Жофер Илео, Альфонс Нгувулу, Сирил Адула и Альбер Калопжи, входпвшие в состав руководства партией, обвинили Лумумбу в узурпировании власти и демонстративно вышли из НДК. После этого в Касаи начали создаваться новые партии. Кроме лулуа (400 тысяч) и балуба (500 тысяч), там проживали басонге, батетела, бачоко, бампенде, бакуба, бабинджи, бакуалупту, бакете, басаланпасу, балуалуа и другие более мелкие этнические группы. Один за другим возникали союзы и картели всех без исключения племен. Межфедеральное объединение выходцев из Касаи в Леопольдвиле имело свои партии и союзы. После разрыва с Лумумбой Альбер Калонжи направил свои усилия на то, чтобы обосноваться в конголезской столице и шумными демонстрациями своих приверженцев доказать колониальным властям, сколь велик авторитет лидера, противопоставившего себя Лумумбе.

В Кокийавиле возникла Партия национального прогресса — ПНП. Африканцы переделали ее в «пенепе», что на языке лингала означает «продажная». Ее еще звали «партией подкупленных африканцев». В Экваториальной провинции Жан Боликанго обнародовал манифест о создании Объединенной партии конголезцев — ПУНА. Многие партии назывались социалистическими, народными, патриотическими, африканскими и т. д. Каждое племя старалось не отстать от другого. Возникали Партия защиты народа лулуа, Объединенное движение басонге, Коалиция касайцев, Союз народа баянзи, Объединение племени монго. В 1960 году было зарегистрировано свыше 40 политических партий.

Дробность течений и направлений была поразительна. В провинции Леопольдвиль в апреле 1959 года возникла Партия африканской солидарности. Главенство АБАКО было поколеблено. В комитет новой партии вошли: Антуан Гизепга, Клеофас Камитату, Пьер Мулеле, Габриэль Юмба, Рафаэль Кинки, Массена, Мулунду и другие. Жозеф Касавубу не замедлил с предложениями: он направил своих представителей к Аптуапу Гизенге, с тем чтобы выработать единую программу действий. Партия африканской солидарности не спешила с ответом. Она заняла выжидательную позицию. Гизепга несколько раз встречался с Патрисом Лумумбой.

Вожди и президенты партий получили возможность высказать свои взгляды на страницах печати. АБАКО заявило о своем намерении объединиться с Браззавильским Конго. Газета «Ремарк конголез» писала: «Белый будет находиться в нашей стране в большей безопасности, чем у себя на родине. Его капиталы дадут богатые прибыли. А его участие в административных органах обеспечено». Вождь из Восточной провинции Эбандромби изложил свою программу в следующих словах: «Ни один колонист не отнимал у нас земель… Мы хотим работать рука об руку с европейцами, которые стали, как и мы, жителями нашей страны. Между колонистами и нами не может возникнуть никаких разногласий».

Жозеф Касавубу в это время подружился с Панзу Фумукула, киамфу, королем племени банка. Тот выступал за немедленное изгнание всех европейцев и в первую очередь бельгийцев. В сложном политическом водовороте можно было, однако, уловить некоторые закономерности: о них писала газета «Авенир», издающаяся на бельгийские деньги. «Прежде всего следует отметить, — констатировала газета, — что патернализм не оправдывает себя и что Бельгия сохранит в запасе козыри на будущее, если она согласится обдумать свое отношение к имеющимся в настоящий момент перед ней двум диаметрально различным течениям общественного мнения в Конго. Предельно четкий раздел пролегает между теми, кто посматривает на Аккру или другие места, и теми, кто в отчаянии обращается к Бельгии».

Аккру вспоминали частенько. В глазах колонизаторов Гана при Кваме Нкрума была олицетворением нового африканского государства, которое намерено последовательно бороться с засильем империалистов и постепенно вытеснять позиции сильнейшего британского хищника. Коммунистический ярлык приклеивался к ней ради того, чтобы отпугнуть от подобного направления конголезцев, раздумывающих над выбором пути. Да, многие видели будущее Конго в тесном союзе с Бельгией. Нельзя такие взгляды назвать проколониальными: союз с метрополией диктовался практическими соображениями. Перед независимостью ни одна политическая партия в Конго не выступала за разрыв бельгийско-конголезских отношений. Националисты всех оттенков возлагали надежды на Бельгию с ее фундаментальными позициями в экономике колонии. Сложность политической ситуации определялась и противоречиями между националистическими партиями Конго и Бельгией, и раздорами между самими конголезцами.

Незрелость политического движения в Конго — результат исторического процесса. К руководству партиями пришли служащие средней руки. Почти все они длительное время вращались в бельгийской сфере обслуживания и без опекунства Бельгии не мыслили своего существования. Клерк компании или банка отрывался от родной почвы: он ушел из деревни или города, оставил семью, его воспитавшую, и в значительной степени утратил, растерял характерные черты своего народа. Образование у него жиденькое: он ничему серьезному не учился. Бельгийские курсы и школы, куда принимались конголезцы, готовили служащих, пригодных лишь для работы в колониальной стране.

В мае 1959 года Национальное движение Конго опубликовало свою первую программу. В ней говорилось о необходимости создания независимого демократического государства Конго, о проведении всеобщего голосования. Программное заявление партии осуждало расовый подход к разрешению национального вопроса. В экономической части программа предусматривала пересмотр статуса монополий и компаний, введение твердой заработной платы для конголезцев. Говорилось и о «разумном уважении» европейских вложений в конголезскую экономику. Национальное движение Конго разработало программу социального обеспечения трудящихся, о чем ни слова не говорилось в программах других партий. Был выдвинут лозунг об обязательном школьном обучении. Значительное место отводилось работе партии с молодежью, привлечению к движению женщин. Съезд партии, проходивший в Лулуабурге, осудил федералистские тенденции, проявляющиеся в тактике многих союзов и организаций. Национальное движение Конго наживало врагов внутри страны…

Король Каса, постоянно сидевший в Леопольдвиле, приглашал лидеров наиболее влиятельных политических партий в столицу, вырабатывая с ними общую программу действий. Партия африканской солидарности, имевшая солидные позиции в районах Кванго и Квилу, поддерживала федералистские тенденции АБАКО. Партия Жозефа Касавубу претендовала на исключительное положение и выставляла себя единственной, имеющей законное право вести переговоры с бельгийским правительством от имени всего Конго. Любое посягательство на это право встречалось в штыки. Появление новых партий в Баконго причиняло беспокойство деятелям АБАКО, но, оказавшись перед фактами, они стремились подчинить себе руководителей новых объединений. Сам Касавубу смотрел скептически на возможность создания единой конголезской партии, как и единого Конго: эти лозунги он относил к митинговым, которым никогда не суждено будет прочно осесть на конголезской земле. Он находил собеседников, разделяющих его точку зрения. Однажды в Леопольдвиль прилетел Моиз Чомбе. Они и до этого встречались, но на этот раз основательно поговорили и остались довольны беседой.

Касавубу обрадовался прибытию катангского гостя. Пожалуй, никто, кроме Моиза Чомбе, не имел таких связей с бельгийскими государственными деятелями. С ним вели беседы министры из Брюсселя, миллионеры катангских компаний, профессора, публикующие статьи и книги о будущем Конго. Политическую атмосферу в бельгийской столице он знал в деталях.

Чомбе преуспевал и как политик, и как предприниматель. Он умел ладить со всеми: с вождями, с бельгийскими капиталистами, с католическими священниками, со своими сторонниками и противниками. При случае разносил в пух и в прах бельгийцев, но в их компаниях состоял держателем акций. В городах Катанги и самом Элизабетвиле имел свои отели и магазины. Частную собственность он уважал, поскольку сам являлся собственником. Чомбе был прирожденным оратором — он в любой момент готов был произнести импровизированную речь. Он оперировал примерами, взятыми из практики всех стран современного мира. На митинге рабочих возьмет и скажет, что в Советской России нет безработицы, а в Катанге она есть. Он заявлял о том, что народное образование и медицинское обслуживание он организует с помощью советских специалистов, которых пригласит, как только Катанга станет независимой. Соединенные Штаты хвалил за дух предпринимательства, но резко критиковал за расистскую политику по отношению к „негритянским братьям“.

Все это импонировало Жозефу Касавубу, который в частных беседах развивал мысль о том, что он отдает все свои силы и способности народу баконго и Конго.

С Патрисом Лумумбой Касавубу был в более простых отношениях, хотя и расходился с ним во взглядах. С Чомбе они были во многом единомышленниками.

Чомбе первым начал задавать вопросы, волновавшие его.

— Как себя ведут бельгийцы в нашей столице? — спросил он.

— Вы прекрасно знаете, уважаемый гость, что столица бельгийцев находится в Элизабетвиле, — говорил Касавубу. — Здесь находятся чиновники, и они ничего не решают. Это — чаку, попугаи. Не думаю, что это явится для вас новостью, но все они перепуганы. Бегают, суетятся, переводят свои вложения в Европу. Некоторые даже упаковывают багажи и отправляют своих жен и детей в Брюссель.

— Печально, печально, — с улыбкой сказал Моиз Чомбе. — Не надо их пугать. Это не в наших интересах. Просто непрактично. Антибельгийскую шумиху следует прекратить. Иначе мы останемся перед независимостью с одним нашим маниоком. Испуганные бельгийцы опустошат банки, свернут производство, запустят плантации. Конго обеднеет. Мы окажемся наследниками пустой казны. Сейчас как никогда надо развивать идею о тесном союзе с бельгийцами, заверять их о гарантии частной собственности, о незыблемости священных прав иностранных компаний.

— Это тактический шаг или ваше убеждение? — прощупывал собеседника Касавубу.

Чомбе расплылся в улыбке. Он не спешил с ответом.

— Самое главное сейчас — не спешить, не поддаваться энтузиазму толпы, которая абсолютно ничего не понимает в большой политике…

Беседа закончилась мирно. До чего же хороши бывают поговорки! Чомбе произнес на суахили распространенную в его провинции фразу: «Когда два слона дерутся, то от этого страдает даже трава». И тут же перевел ее на французский. Касавубу припомнил аналогичную поговорку на лингала: «Когда схватятся два крокодила, то охотник пляшет от радости, зная, что убьет обоих».

— Кстати, — спросил перед самым уходом Чомбе, — что делает Лумумба? Я слышал, что вы в близких отношениях. Каковы его планы?

— Он бывает у меня, — отвечал Касавубу. — Что вам сказать о нем? Он мечтатель, идеалист. Одержим идеей единого Конго.

— Вы с ним согласны?

— Не больше, чем с вами, господин Чомбе. Мне кажется, что вы с ним стоите на различных полюсах. Я же хочу придерживаться разумной середины. Наши разногласия мы урегулируем потом — после независимости. Перед бельгийцами надо выступать сейчас единым фронтом. По этому вопросу между нами нет расхождений. Вы, Лумумба и я — за независимость. Разве этого мало?

А Патрис Лумумба предпринял большую поездку по стране. Среди руководителей Национального движения Конго были представители многих племен: это отличало партию Лумумбы от других. Впервые в Конго так широко распространялась идея национальной общности, ломавшая межплеменные перегородки, выбивающая опору у региональных образований. С кем он только не встречался! С политическими противниками и единомышленниками, с вождями и крестьянами, с европейцами и азиатами, банкирами и нищими, с рабочими и безработными, с женщинами и школьниками, с учителями и врачами, с охотниками и лесорубами, с волшебниками-колдунами и простыми смертными. Во многих местах митинги, на которых выступал Лумумба, заканчивались созданием отделения партии Национальное движение Конго. Тут же избирали руководителей. Он вступал в контакты с вождями племен, и они обещали ему полную поддержку.

— Мы не можем огульно охаивать все действия вождей, — говорил Лумумба в Стэнливиле. — Мы отдаем себе отчет в том, что некоторые свои поступки вожди совершали под нажимом колониальных властей. Я думаю, что большинство вождей — националисты, и им ближе интересы нашего народа, чем интересы бельгийской администрации. Вожди должны перейти на сторону национального конголезского движения.

Летом 1959 года Лумумба прибыл в район Катако-Комбе. Родная сторона встретила Патриса восторженно. На митинг собралось несколько тысяч жителей. Его приветствовал верховный вождь района Басамбала Пене Сеньха, его товарищ по детским годам. Он сказал:

— Я обращаюсь к Патрису с просьбой принять меня в члены его великой партии. Я буду выполнять все ее указания и готов сотрудничать с Национальным движением Конго.

Патрис был растроган. Они обнялись с Пене Сеньха под неистовые выкрики толпы. Здесь Лумумба впервые увидел в таком огромном количестве свои портреты. Его фотографии продавались во всех магазинах. Мальчишки на улицах носили их пачками и предлагали прохожим. Не хватало членских билетов: их раскупали моментально. Целые деревни и районы объявляли себя сторонниками Лумумбы. Наиболее сильные позиции Национальное движение Конго завоевало в Восточной провинции и Касаи. Генерал-губернатор ввел осадное положение в Стэнливиле и Лулуабурге. Командующий «Форс пюблик» бельгийский генерал Янсенс вылетел в Стэнливиль. Лумумбистское движение, не успев окрепнуть, принимало на себя удары карателей. Тюрьмы заполнялись людьми со значками, на которых был изображен Лумумба. Конголезцы носили их на груди, прикалывали к волосам, а при арестах зажимали в кулак или отправляли в рот, под язык…