Патрис Лумумба

Пирога конголезской жизни

Африканца учат все: администраторы, бизнесмены, плантаторы, врачи, учителя, учат жены и малолетние дети европейцев. Но никто не может сравниться в назидательных способностях с католическими миссионерами. Администратор отругает конголезца за мнимый или действительный проступок — и дело кончено. Учитель общается со школьниками лишь во время занятий, плантатор с батраком — в период уборки урожая.

Миссионер же опекает конголезца всю жизнь.

Миссионеры никогда не следовали в точности за колониальной администрацией. У них была своя программа действий, и если говорить об африканизации в сфере религиозной жизни, то она начала практиковаться здесь задолго до провозглашения независимости. Еще в 1952 году на арене духовной жизни появился первый конголезский епископ. В декларации епископов Бельгийской Африки, опубликованной в 1956 году, содержатся положения, свидетельствующие о том, что церковь во многих вопросах отмежевывалась от колониальной администрации, которая все заметнее компрометировала себя в Конго.

Естественно, оппозиция церкви была кажущейся, и в основных вопросах она не расходилась ни с администрацией в Конго, ни с бельгийскими государственными деятелями, определяющими колониальную политику. Однако поставленную цель можно решать и штыком, и искусной дипломатией, и умной пропагандой. Вопрос о «человеческих отношениях между белыми и неграми», о котором говорили в Бельгии в преддверии конголезской независимости, удачнее всего решала армия католиков — прибывших из-за океана и доморощенных.

Бельгийская административная система, взявшая под свой контроль провинции, округа и районы, оставила без должного надзора конголезскую деревню. В выборах деревенского вождя бельгийские власти прямого участия не принимали. Деревня, заброшенная в саванны или джунгли, в горные или заболоченные места, служила объектом редких и кратких наездов чиновников и полицейских: это когда власти заподозрят что-то неладное, узнают о невыплате налогов, об увиливании от трудовой повинности, об убийствах, грабежах, насилиях. 70 процентов конголезского населения, занятого в сельском хозяйстве, почти не имело возможности систематически соприкасаться с бельгийским административным аппаратом. Крестьяне чаще видели католического миссионера, чем официального представителя власти. Фанатики «божьего дела» отличались от других прослоек европейских поселенцев и своим поведением. Рядовые миссионеры довольствовались малым: одевались просто, ели африканскую пищу, не обзаводились имуществом. Многие из них окончили жизненное поприще в глухих местах: их могилки можно видеть при въезде в деревню или на площади.

Следует отметить и состав католической паствы. Свыше 50 процентов населения Конго составляла молодежь в возрасте до 25 лет. На нее и делался упор. Молодежь тянулась к миссиям, при которых, как правило, работали начальные, а кое-где и средние школы. В колониальном Конго не было и в помине светского образования. Тяга молодежи к знаниям ловко использовалась миссионерами. Хочешь учиться — становись католиком! Принадлежность к религии открывала двери школ. Религия и образование сливались в одно понятие: церковь безраздельно господствовала в духовной жизни конголезской провинции, то есть в духовной жизни абсолютного большинства населения.

Церковные деятели не скрывали намерений, заявляя: «Распространяя среди доверенного нашей опеке населения христианскую религию, которую исповедует большинство бельгийцев, мы устанавливаем между этим населением и населением нашей страны общность верований, обычаев и привычек. Мы привлекаем его к участию в такой же самой религиозной жизни и тем самым сближаем нашу расу с их расой, мать-родину с колонией».

Желаемого сближения бельгийцев с «их расой» не произошло, но католическая церковь все же пустила достаточно крепкие корни на конголезской земле. Глава католиков в Конго Пьер Можайский пользовался огромным влиянием. Его разъезды по провинциям собирали многотысячные толпы народа. Миссионеры выводили на дорогу всех школьников, и те простаивали часами на боковых тропинках, сопровождающих любую дорогу в Африке. Многие лидеры политических партий воспитывались в католических миссиях: без осмысления этого факта нельзя во всей полноте представить расстановку конголезских патриотических сил перед независимостью и после нее, как немыслимо понять политическую борьбу в Катанге без «Юнион миньер». Католическая система в Конго являлась духовным империалистическим синдикатом, своеобразной идеологической «Юнион миньер».

В политической жизни некоторые африканские католики, достигшие заметного положения, играли реакционную роль. Магистр Жозеф Мадула, апостольский викарий в Леопольдвиле, выступил с проповедью, направленной против Национального движения Конго. Он был тесно связан с высшими лицами правящей бельгийской иерархии. Частый гость Рима и Брюсселя. Одно время был назначен администратором леопольдвильского университета Лованиум. Жозеф Мадула обрушился с личными нападками на Лумумбу на то, что Патрис в одном из своих выступлений высказался за введение наряду с церковным и светского образования, за открытие государственных школ. Были и другого рода католики.

Лумумба встретился с одним из них сразу же по прибытии из Брюсселя — оказывается, отец Атанас Джади уже несколько дней поджидал своего земляка в столице. Он приехал из Санкуру, где его избрали администратором, и привез оттуда тревожные вести.

Население поддерживает партию Национальное движение Конго. Но другие партии засылают в провинции своих агитаторов. Появился какой-то провокатор из Катанги, выступил на митинге и от имени Лумумбы заявил, что после провозглашения независимости в Конго будет установлен коммунистический строй. Другой, также ссылаясь на «директивы партии», призывал учинить разгром домов бельгийцев.

— Ну и учинили? — спросил Лумумба.

— К сожалению, да. Благодарение богу, что не было жертв. А имущество растащили. Кое-кто из бельгийцев скрылся. Бельгийский комиссар сидит в Лулуабурге, выехать на место не решается. Может быть, к лучшему. Наступило безвластие. Вот меня и избрали администратором. Успел проявить данную мне власть: несколько человек наказал…

— Ах, как хорошо ты сделал, что приехал, отец Атанас! Теперь все будет определяться подготовкой к майским выборам. События в Касаи показывают, что кто-то уже опередил нас. Провокации направлены на то, чтобы отпугнуть избирателей от Национального движения Конго. Надо включаться в кампанию.

— Я благословляю тебя, Патрис, и надеюсь на успех. Ты не относишься к глубоко верующим людям, но ты сын нашего племени. Мы — братья…

— Я не отвергаю религию, отец Атанас, — стал защищаться Патрис. — Откуда это вы взяли, что я неверующий? Как руководитель политической партии я считаю, что школу надо отделить от церкви…

— А церковь от государства? — перебил его Атанас. — Как у коммунистов?

— Светское образование, как тебе хорошо известно, давно уже введено в большинстве буржуазных стран мира. Почему то же самое нельзя сделать у нас? Из-за боязни нелепых обвинений?

— Не горячись, Патрис. Я тебя понимаю, но поймет ли тебя простой народ? Я тебя очень прошу — продумай все, прежде чем поехать по стране. Беспокоюсь за тебя. Уж очень много приписывают тебе из того, чего ты никогда и нигде не говорил.

— Вот за это спасибо! Мы еще поговорим, Атанас. А куда ты спешишь?

— У моего велосипеда оборвалась цепь. Сам никак не смог починить. Пойду в мастерскую… Конечно, встретимся и поговорим. А как же! Ну, храни тебя бог…

Патрис Лумумба давно уже заметил эту закономерность: с приближением независимости росло число проблем, возникающих на конголезской почве, между самими жителями страны. Кроме конголезско-бельгийских отношений, так или иначе решаемых то в Брюсселе, то в Леопольдвиле политическими деятелями, существовали конголезские дела, касающиеся земель, расселения, положения племен и их представительности, оплаты батраков и постоянных рабочих и т. д. Общенациональная партия, каковой считало себя Национальное движение Конго, должна была отвечать народу на все эти запросы, и в этом состояла трудность. Мелким, трибальным организациям, претендующим на руководство незначительными родоплеменными образованиями, было значительно легче — их поле деятельности было ограничено, круг вопросов сужен.

Партия Лумумбы входила во все районы страны и вбирала в себя все ее большие и малые заботы. Многие собеседники Лумумбы ставили перед ним конкретные вопросы и ждали конкретных ответов. Необычайно запутанным было положение в конголезских профсоюзах. Разброд, пестрота, соперничество, отсутствие единого центра. Странно, что Ассоциация служащих колонии АФАК открыто выступила против независимости. Профсоюзы были раздроблены по профессиям, по провинциям, по связям с бельгийскими профессиональными союзами. Конфедерация христианских профсоюзов Бельгии насаждала в Конго подчиненные ей профсоюзы. Профсоюзная федерация Катанги слилась в единый центр и действовала под руководством Всеобщей федерации профсоюзов Бельгии.

В Конго прибывали профсоюзные боссы из Брюсселя. В начале 1959 года оформился Национальный союз трудящихся Конго, который сделал шаг к размежеванию профсоюзного движения колонии и метрополии. Заявка на самостоятельность была встречена в штыки: новый профсоюз подвергся резкой критике за то, что ставил своей целью разрешение не только экономических, но и политических проблем. Лумумба часто встречался с секретарем Национального Союза трудящихся Конго Антуаном Чиманга. Двадцатитрехлетний руководитель «политического союза», как его окрестили лидеры других профсоюзов, обратил на себя внимание антиколониальными выступлениями. Он требовал введения равной оплаты европейским и конголезским рабочим. Факты, приводимые им, были убедительными и давали полную картину угнетения. Средняя заработная плата конголезца в 1958 году была меньше, чем у европейца, в 30 с лишним раз! Миллионная армия конголезских чиновников и служащих получала столько же, сколько выплачивалось 24 тысячам европейцев, занятых в колониальной администрации. Бельгийцы в Конго зарабатывали в три, четыре и более раз больше, чем их коллеги на таких же постах в Бельгии. И это при условии равенства конголезского и бельгийского франков!

Христианские профсоюзы осуществляли свою деятельность в тесном контакте с предпринимателями и компаниями. Они пропагандировали лозунг: «Рабочий класс Конго, как молодой и неопытный, необходимо охранять как от чуждого влияния извне, так и от собственных заблуждений». Ассоциация африканских средних классов, созданная администрацией, подхватила это теоретическое новшество и стала внедрять его в практику. В леопольдвильских поселках Дамье, Барумбу, Сен-Жан, где проживали конголезские рабочие и служащие, развернулось строительство макомено — домиков из сырого кирпича. В них вселялись семьи африканцев. Колониальная администрация создала специальное Управление африканских поселков, куда были привлечены и африканцы. Там работал Жозеф Илео, редактор ежемесячника «Консьянс африкэн», со страниц которого раздавались неясные призывы, вроде: «Мы хотим быть цивилизованными конголезцами, а не чернокожими европейцами».

К кому только не примыкал Илео! Одно время состоял в партии Патриса Лумумбы. Затем вошел в контакт с Альбером Калонжи. Выступал заодно с Партией африканской солидарности. Поддерживал АБАКО. То расходился, то сближался с бельгийцами. Над его поведением иронизировали, а самого его называли: «Мы хотим, мы не хотим», намекая этим и на переменчивость позиций, и на то, что многие статьи редактируемого им органа начинались словами: «Мы хотим», «Мы, конголезцы, не хотим…» Жозеф Илео был связан с кругами высшего духовенства в Леопольдвиле: его друзьями были апостольские викарии, префекты, настоятели церквей и соборов, выступавшие в его журнальчике под различными псевдонимами и определявшие позицию церкви перед независимостью. Теоретики из капиталистических стран обсуждали характер будущей конголезской конституции, государственного уклада нового независимого государства Африки, которое, по их мнению, должно избежать «светской агрессивности» и не забывать о существовании бога… «Мы не хотим, чтобы внешняя видимость политической независимости стала в действительности лишь средством порабощения и эксплуатации, — говорилось в «Манифесте» сотрудников ежемесячника. — Мы никогда не допустим, чтобы бельгийско-конголезская федерация была нам навязана без нашего согласия или же чтобы ее сделали условием нашего политического освобождения».

«Мы хотим, мы не хотим…» Низкорослый, щупленький Илео выезжал на строительство «образцовых» поселков для учителей, санитаров, шоферов, механиков гаражей, столяров, сапожников, портных/приказчиков, рассыльных, служащих компаний и банков. Улицы в них выглядели благоустроенными, чистенькими. Женщины брали воду из колонок, а не из грязного ручья. Стирку производили в бетонных ваннах, сооруженных около колонок. Опрятнее выглядел и африканский рынок. В поселках действовали магазины, мастерские по ремонту велосипедов, принадлежащие новой африканской буржуазии, существованием которой начали гордиться даже бельгийцы, ставя себе в заслугу ее нарождение.

Антуан Чиманга не скрывал своей антипатии к Жозефу Илео. Лумумба занял позицию примиряющего. Чиманга предлагал избавить национальное движение от людей «Мы хотим, мы не хотим» — отмежеваться от них.

— Нельзя этого сделать, Антуан, — внушал Лумумба. — Сейчас как никогда нужно единство. Авторитет нашей партии будет измеряться голосами избирателей, числом депутатов, прошедших в парламент от нас. Илео пошел на поводу у бельгийцев — болезнь, свойственная многим из нас. Не забывай, что я ведь тоже работал в Стэнливиле вице-председателем провинциальной секции либеральной партии, состоящей в основном из бельгийцев. Там я основывал бельгийско-конголезский союз. Политическое развитие событий меняет наши взгляды и представления. Обострять отношения с Илео не следует. Разберемся после независимости. Все экономические проблемы будем решать потом. Некоторые твои призывы, Антуан, преждевременны…

— Это какие? Меня во всем поддерживают рабочие!

— Все это так, Антуан. А как мы будем решать этот вопрос, когда приобретем независимость? Мы не сможем пойти на это. И тогда нас обвинят в том, что мы не выполняем своих обещаний. Квалифицированный рабочий везде и всегда получает больше неквалифицированного. Сможем ли мы чернорабочему конголезцу выплачивать столько же, сколько получает европейский инженер или техник? Кто из европейцев согласится работать на таких условиях? А без них наша промышленность остановится. Мы можем обещать некоторое повышение заработной платы, выступать за обучение рабочих в технических школах, за подъем их квалификации, с тем расчетом, чтобы со временем они смогли заменить европейцев. Предстоит длительный процесс. А ты все это подменяешь требованием равенства в оплате. Надо поправлять положение, друг мой Антуан, иначе мы прослывем людьми несерьезными. Ты чаще беседуешь с рабочими. Скажи, как они представляют свою жизнь после независимости?

— Кто как, Патрис. Но все надеются на лучшее…

— А откуда эти слухи о том, что новое правительство отменит всякие налоги, что на плантациях и заводах не надо будет работать, а деньги будут раздаваться каждый месяц, что жен можно будет брать сколько угодно и без всякого выкупа? Смеешься? Нельзя расходиться с бельгийцем только потому, что он европеец, и соглашаться во всем с конголезцем только потому, что он наш соотечественник. Так мы растеряем все принципы и отступим от правды.

— Обниматься с бельгийцами я не намерен, Патрис…

— Никто тебя не заставляет! В народе более чем достаточно ненависти к колонизаторам, но это чувство конголезцев надо использовать разумно, с выгодой для страны, для нашего общего дела. Ты знаешь, что бюджет будущего конголезского правительства будет состоять из отчислений европейских компаний? Знаешь? Отсюда следует вывод: переход от колониального правления к независимости не должен повлиять на бесперебойную работу фабрик и заводов, плантаций и транспорта. Дадим волю анархии — останемся у разбитого корыта. И тогда вслед за бельгийцами народ погонит и нас, конголезских правителей. Головные уборы из шкур леопарда носить легче, чем руководить страной. Мы приобретаем кое-какой политический опыт, но у нас нет никакого навыка в хозяйствовании. Ты думал о том, как нам удастся ликвидировать безработицу?

— Организуем общественные работы, создадим фонд…

— Да, да, фонд помощи безработным! Я так и знал! — воскликнул Лумумба. — Откуда возьмем деньги? Я считаю, что Сесиль Родс не так уж далек был от истины, когда говорил: империя есть вопрос желудка. Сказано нарочито грубо. Так вот этот «вопрос желудка» придется разрешать и нам…

— С помощью бельгийцев? С каких пор ты стал пессимистом, Патрис?

— Не надо путать пессимизм с реализмом. У батетела есть поговорка: на одной пироге всю деревню не увезешь. А мы с тобой не имеем ни одной пироги! Не знаю, как еще сложится избирательная кампания и кому народ предоставит пирогу, на которой можно въехать во дворец генерал-губернатора и сформировать правительство. Наша независимость двинет вперед весь континент! Это тебе не Конго аббата Юлу. Каждый активист нашей партии должен проникнуться чувством ответственности за судьбу Конго. Мы переживаем исторический момент…

В ту пору Конго напоминало собой дискуссионный клуб, в котором каждый посетитель был оратором и политиком, обвиняющим колониальную систему и ратующим за независимость. Появлялись все новые и новые политические союзы. Кто-то уверял даже, что подпольно действует коммунистическая партия. Предприимчивые торговцы стали распродавать хлопчатобумажные ткани с цветными изображениями Лумумбы, Касавубу, Калонжи, Боликанго, Чомбе, Гизенги, Кашамуры, Илео. В большом ходу были ваксы — набедренные повязки, изготовляемые в Голландии, испещренные портретами конголезских лидеров. Африканские джазы наигрывали песенку «Индепенданс ча-ча», в которой перечислялись фамилии наиболее известных политических деятелей. «Памба, памба, памба!» — «Даром, даром, даром!» — выкрикивали мальчишки, сновавшие по улицам и переулкам, раздавая фотографии «гребцов конголезской пироги», устремленной к независимости.

В леопольдвильском пивном баре «Рубенс» встречались африканцы и европейцы: запрет на доступ в город местным жителям был снят. Обстановка диктовала равенство, которое проявлялось за кружкой пива. Теперь уже на африканцев не покрикивали: их выслушивали, хвалили за ум и ораторские способности. А уж потом, оставшись наедине, бельгийцы позволяли себе откровенность:

— Конголезцы хороши тем, что они ничего всерьез не принимают.

Больше всего доставалось Бельгии от бельгийских граждан в Конго. Между официальной точкой зрения и мнением поселенцев в колонии расхождение шло решительно по всем пунктам. «Правительство нас предает» — таков был общий вывод. Бельгийских министров именовали кретинами, и это не было самым сильным выражением. Какая независимость? Кому она предоставляется? Кто возглавит страну, по своим размерам превышающую Бельгию в 77 раз? Где конголезцы наберут министров и комиссаров? Что прикажете делать: этих недоучившихся черных придется называть монсеньерами и превосходительствами. Так это же величайшая комедия! Понятно, политика требует игры, гибкости, изобретательности. Но, господи, с кем ведется игра!

Ученые, казалось, убедительно доказали, что интеллектуальное развитие конголезца затормаживается или совсем прекращается в период наступления половой зрелости. Какое верное наблюдение! Весь опыт поселенцев говорит в пользу такого учения. Конголезские дети умилительны в своем послушании белым. В начальной школе они учатся отлично, а дальше — хуже и хуже. Из средних учебных заведений выходят одни говоруны, политики. А техника? Она им противопоказана. На все Конго ни одного инженера! Все хотят сделаться адвокатами или экономистами. Не все политические лидеры знают таблицу умножения. Ну, не позор? В какой ловушке мы оказались! Дали детям в руки спички. Несчастная Бельгия!

Колониальная пропагандистская кисть не жалела черных красок, упражняясь в изображении обобщенного типа конголезца. Упражнение в напраслине и клевете на целый народ, в изощренных, унизительных историйках, появление которых продиктовано озлобленностью, страхом перед будущим. Предавалось забвению и то, что говорилось раньше хорошего о конголезцах самими бельгийцами. Перед независимостью расцветал еще один ее враг — расизм. Собственник, для которого в нажитом — все, готов защищать свои богатства с помощью любых средств. Пренебрежительное отношение к целому народу порождает ответную реакцию — прогрессировал африканский расизм, оживлялась слепая ненависть к любому белому на том только основании, что он белый. Классовый подход подменялся расовым. Обстановка накалялась. Все чаще стали случаи избиения европейцев, ограбления их особняков, насилия, оскорблений. В одиночку бельгийцы уже не появлялись в африканских кварталах больших городов. «Бельгийско-конголезское общество» дышало на ладан.

Колониальные власти круто повернули избирательный курс: в атмосфере антагонизма нечего было и помышлять о выдвижении в члены парламента депутатов от европейского населения. Колония бельгийцев оказалась в состоянии изоляции.

Расизм африканцев сдерживался военно-политической машиной, системой наказаний, тюрьмой, и все же он давал о себе знать и выходил наружу. В Леопольдвиле на бронзовый бюст короля Леопольда навешивали веревку, окрашенную в черный цвет. На пальмах и баобабах вешали чучела европейцев. Предпринимались ночные налеты на загородный фешенебельный ресторан «Давиньер». Африканская прислуга отказывалась от работы в домах белых. Волна расизма захватила и цветных, мулатов, рожденных от браков европейцев с местными.

Собственно, настоящие браки были редки: в большинстве речь идет о временных связях. В Конго не существует бракоразводного института. Африканские браки базируются на традициях, на моральных обязанностях одной семьи, одного клана перед другими. Главную ответственность за воспитание детей несет женщина. Ребенок знает мать, и ее присутствие он ощущает всю свою жизнь. Во многих случаях отец — понятие номинальное. Многоженство стирает личность родителя. Кроме того, супруг может оставить одну семью и обзавестись второй, а то и третьей. Дети остаются с матерями, которые и выступают в роли настоящих глав семей. Отец не несет материальных обязанностей перед брошенным на произвол судьбы потомством.

Нетрудно открыть ночное кабаре «Белое и черное», пригласив туда танцовщиц из Европы и Африки. Но мир знаком с черно-белым обществом Соединенных Штатов Америки, где, конечно же, не все американцы расисты и не все негры проникнуты жгучей ненавистью к белым. Жизнь — не красочная этикетка, она глубже легковесных слов о дружбе. Раздоры бывают даже в одной семье, среди одного народа, между родственными племенами и народностями, между самими белыми и самими черными. И если избавить страну от всех европейцев, схлынет ли волна гнева, воцарится ли спокойствие? Вряд ли. Да и без европейских специалистов страна не сможет нормально существовать. Так думал Лумумба, но… продолжал критиковать бельгийцев. Один случай внес существенную поправку в его разоблачение колонизаторов.

Лумумба выступал в Стэнливиле, где его знали, уважали, где большинство жителей шло за ним и беспредельно верило ему. Полно знакомых по работе, по партии. В политическом отношении этот город всегда опережал официальный и более сдержанный Леопольдвиль — лозунг «Долой бельгийских колонизаторов!» прочно вошел здесь в обиход ораторов, и никто не боялся произнести его. Этим призывом закончил свою речь и Лумумба. Вдруг из взволнованной публики раздался женский голос:

— Не все бельгийцы плохие!

Наступило замешательство. Лумумба ответил:

— Я не утверждал этого. Вы меня неправильно поняли. Подойдите сюда, мы объяснимся. А, это ты, Донасия! Я так рад тебя видеть…

Эта молодая бельгийская женщина прибыла в Конго на работу по контракту с колониальной администрацией на родине она не могла найти себе занятия. Вышла замуж за конголезца Мондеке и нарожала ему кучу детишек. Лумумба заходил в их семью. Он спрыгнул с импровизированной трибуны, подошел к Донасии и пожал ей руку.

— Я конголезцев не эксплуатирую, Патрис, и тебе это хорошо известно.

— Ну, полно, Донасия, сердиться! Я критикую монополии, систему эксплуатации в целом, а не отдельных людей…

— Про монополии я бы сказала не менее резко, чем ты. Тут у нас нет расхождений. Но ты задел всех бельгийцев. А мы с мужем не можем сколотить денег на билет до Брюсселя. У меня там больная мама…

В Стэнливиле только и разговоров было об этом происшествии на митинге.

Конфликтов и тяжб между конголезцами и европейцами становилось все больше и больше. Кто-то уже, чувствуя недоброе, ликвидировал свои дела, упаковал грузы и отправлял их через Леопольдвиль и Матади в Антверпен: морем дешевле. Старые отношения в «бельгийско-конголезском сообществе» лопались еще до официального объявления независимости, а как сложатся новые — никто не мог предвидеть. Председатель социал-христианской партии Бельгии Лефевр обратился с открытым письмом к союзу синдикалистов Восточной провинции, в который входили европейские предприниматели и часть служащих. Вот текст этого обращения к соотечественникам в Конго, датированного 12 мая 1960 года: «Господа, ответственные бельгийцы в Конго, которые сеют панику или позволяют, чтобы ими овладела паника, являются или преступниками, или никчемными людьми. Они компрометируют труд Бельгии в Конго, подрывая бельгийский авторитет зрелищем морального падения. Многие территории в Африке и в Азии уже перешли от колониального режима к полной независимости без всякого кровопролития. Я не вижу причин, доказывающих, что в Конго будет иначе. К тому же все предосторожности были сделаны для поддержания порядка — и это при помощи европейцев, сумевших сохранить хладнокровие».

Причин назревающего кризиса не видел не только господин Лефевр. Конголезская пирога заметно оседала под тяжестью больших и малых проблем, политических и расовых, экономических и социальных, финансовых и племенных, общественных и семейных. Но течение несло и несло ее вперед.

Лумумба не знал покоя. Летал самолетами. Из городов отправлялся в провинцию на автомашинах, украшенных лозунгами партии. Митинги длились по шесть-десять часов. Ночевал в деревнях у костров, где снова начинались беседы, длившиеся до утра. Назавтра то же самое. Собравшиеся настоятельно просили, чтобы перед ними выступил непременно Лумумба: других ораторов слушали не с такой охотой. И он говорил, вызывая на полемику, на спор крестьян. Каждый митинг убеждал его, что в народе пробуждается чувство человеческого достоинства, укрепляется понятие национализма с явным оттенком местничества. Этот национализм не был общеконголезским, он всегда, упирался в то или иное племя, в гордость за своего вождя, который в какой-то схватке наголову разбил иноплеменных соседей.

В Конго не было общенационального героя. Отдельные вожди, как случалось в истории, объединяли родное им племя, а перед угрозой нашествия вступали во временные союзы с другими. Кончались войны — распадались союзы. Недавние соратники ссорились, друг становился врагом, а вчерашний противник превращался в единомышленника. Корыстные цели примиряли конголезских вождей с европейскими предпринимателями, открывателями новых рынков на территории Африки.

В районе Кванго Лумумба услышал повествование о киамфу Наимба Нкумби, который сколотил войско и долго сопротивлялся бельгийскому отряду. В одном из сражений король был убит. Его нож, символ власти и одержанных побед, бельгийцы передали враждовавшему с Наимба Нкумби вождю Луко Киза. Тот не любил верховного повелителя племени баяка, но еще больше ненавидел бельгийцев. Чтобы не запятнать себя сотрудничеством с иноземцами, Луко Киза сбежал в Анголу. Его сыновья не желали брать ножа Наимба Нкумби из рук бельгийцев. Свыше шестнадцати лет скрывались они в лесу. Когда район был усмирен и в нем утвердилась бельгийская администрация, народ все равно признавал своими вождями сыновей Луко Киза. В лес им носили подати, приводили жен, гнали в джунгли провинившихся, чтобы вожди определили наказание. Теперь полномочная делегация племени баяка прибыла к Лумумбе за советом: кого выдвигать в парламент — наследников Наимба Нкумби или братьев Луко Киза?

Конголезская провинция навечно вписала вождя в свою повседневную действительность, теперь же у него появлялся реальный соперник не из числа прибывших из-за океана чиновников, а из среды своих соотечественников. Лумумбу считали большим вождем, его слушали и слушались. В провинции Киву после одного собрания к Лумумбе подошел плохо одетый африканец.

— Выслушайте меня, бвана Патрис, умоляю вас…

Лумумба провел с ним весь вечер. Проспер — так звали конголезца — лишь на днях прибыл в родную провинцию из Уганды, где он скрывался от бельгийских властей. Ему мстили за отца, вождя глухой деревни. Бельгийские геологи искали золото. В свой отряд они взяли предводителя деревни, заявив ему, что не отпустят до тех пор, пока он не покажет места, в которых конголезцы добывают золото. Охотники до благородного металла были поражены внешним видом плохо питающихся и почти неодетых жителей. Морщинистая кожа рук и ног престарелой женщины украшена золотым ожерельем весом не меньше килограмма! Пепельница вождя — еще два с лишним килограмма. Местный кузнец не успевал справляться с заказами, горн горел круглые сутки, а мехи, сделанные из листьев банана, приходилось то и дело менять. Он отливал серьги и кольца, пуговицы и булавки, мундштуки и расчески. Все изделия отличались массивностью. В бедной деревне человек рождался и умирал в золоте и с золотом. Появившемуся на свет приносили дары — золотые колечки на шею, руки и ноги. По поверью, золото давало здоровье. Умершему оно давало спокойствие в загробной жизни. В могилу клали золотые маски, предметы домашнего обихода, украшения.

Никто из этих лесных людей не знал, что закапывать золото в могилы — значит проявлять дикость, отсталость. Геологическая группа решила положить конец столь расточительному и нелепому способу обращения с благородным металлом. Вскрывались могилы, оказавшиеся настоящими копями. Конголезцы отдавали украшения за табак, за спички, за яркие кусочки материи. Но всего этого было мало: геологи хотели видеть золотоносную землю. Вождь согласился показать место, откуда приносят слитки. Он привел партию к озеру, а сам бросился в воду и утонул. Обескураженные геологи вернулись в деревню и не обнаружили там ни единого жителя — все ушли в лес. Гибель вождя послужила сигналом к вооруженному выступлению против чужаков. Конголезцы истребили весь отряд. Золото вернулось к хозяевам. Через несколько лет бельгийцы снова навестили деревню: они нашли конголезца, который показал им золотые россыпи. В районе началась промышленная разработка.

— Мой брат сидит в тюрьме, — заканчивал рассказ Проспер. — Возможно, схватят и меня, когда узнают о моем возвращении. А сын человека, который показал бельгийцам, где растет золото, поставлен сейчас во главе районной организации вашей партии. Моя деревня не будет голосовать за него. Справедливость дороже золота, бвана Патрис, намного дороже. Так говорил мой отец. Вот все, что осталось от него…

Проспер развернул узелок и показал золотую рукоятку от посоха вождя.

— Спасибо, Проспер, что пришел и рассказал обо всем. Я распоряжусь, поправим положение. Да, золото отыскать легче, чем надежных людей. Твой отец был патриотом и мудрым человеком. Мы его не забудем. Ты иди в свою деревню и объяви народу, что я тебя прислал и назначил главным. Только ты выступай не как вождь, а как представитель нашей партии. Нелегко нам разобраться с вождями. Многие из них сотрудничали с бельгийцами. Их и прозвали лемба — ряжеными, потому что они носили бельгийские медали. Дочерей своих отдавали европейцам, чтобы спасти свои шкуры. А теперь рвутся в руководители. Отдыхай, Проспер, до утра. Солнце приносит свежие мысли!

В майские дни в Восточной провинции идет ливень: мвуля ико минди. Идет дождь. Конголезцы долгими часами просиживают в хижинах. В такое время хорошо ловится рыба самаки. В бухтах и заводях полно косакоса — больших креветок. Рыбаки трудятся и в дождь.

Деревня Батикалела стоит на берегу Луалабы. Рядом — речки Амуньяла, Мамболе, Моби, лес, кустарник, камыши. На возвышенностях грядки моинди — кукурузы. По тропинкам снует народ. Вождь деревни Пенелонгу выдвинулся вперед. Молодой паренек Жюль Мванга держит над ним большой зонт. На голове Пенелонгу шапка из леопардовой шкуры, украшенная перьями. Обнаженный торс с красной лентой через левое плечо. Длинные брюки, поддерживаемые веревкой. На ногах шлепанцы из пластмассы. В руках подобие жезла с наконечником из слоновой кости в форме змеиной головки. Поверье: пешехода с таким жезлом змея не укусит. Залитая дождем Батикалела ожидает гостя. Он должен появиться с минуты на минуту. Наконец показалась еле ползущая грузовая автомашина. Остановилась. Лумумба вместе с товарищами сидел в кузове. В кабине, рядом с шофером, находилась его жена Полин с сынишкой Роландом, уснувшим у нее на руках. Народ кричал: «Свобода! Лумумба! Конго!» Пенелонгу приблизился к машине, поздоровался со всеми и передал Лумумбе свой жезл и шапку.

— Теперь ты наш вождь, — сказал Пенелонгу. — Но ты должен выполнить мою просьбу. Пойдем в деревню — без обеда я вас не отпущу. Таких косакоса вы нигде больше не увидите и не попробуете. Женщины наготовили курочек. Есть и пиво. Машину оставьте на дороге. Мвуля ико минди, дождь идет, но у костра высохнете. А голосовать вся деревня будет за тебя, Патрис. Так что не беспокойся. Пошли, пошли. Скользко, не упадите. Я все понимаю, что к чему. Конечно, Конго нужен один большой-большой вождь. Умный-умный, честный и справедливый. И чтобы не боялся белых…

Пока шли до деревни, Пенелонгу успел нарисовать образ вождя всего Конго, каким он ему представлялся. Обрывками фраз коснулся множества тем и окончательно расположил Лумумбу своей непосредственностью и добротой.

В хижине, куда они вошли, было тепло и дымно: в углу, выложенном камнями, горел костер. Женщины увели Полин, а Патрис снял сорочку и повесил ее на просушку. Пенелонгу говорил без умолку, стараясь выяснить мнение Лумумбы по всем неясным для него вопросам. Одновременно он успевал ухаживать за прибывшими, подкладывая им в тарелки кусочки курятины в наперченном соусе, свежие и жареные бананы, рыбу и креветок, дымящуюся горячим паром кукурузу. Из бутыли тянули белесоватую жидкость — пальмовое пиво.

— Ты объясни мне, Патрис, — просил Пенелонгу, — почему не все племена поддерживают тебя? Что у них там — другое Конго? Нужно их проучить. Скажешь — все пойдем на войну. Так мы решили в деревне. Кое-кого вздернем на деревья, пусть висят и дозревают! Остальные будут покорными. И нам лучше станет…

— А что думают об этом крестьяне? — поинтересовался Лумумба, удивленный странным рассуждением Пенелонгу.

— Я же сказал: все так думают. У большого вождя должно быть большое войско. Оружия мы наготовим. Есть и железо, и кузнецы…

Лумумба нахмурился, опустил голову и долго молчал. С чего начать, какими доводами опровергнуть опасные заблуждения человека, который так горячо поддерживает Национальное движение Конго? Он как-то горько заулыбался.

— Послушай, Пенелонгу, что я тебе расскажу. В нашей деревне жил один крестьянин. Крепкий, сильный. Любил работу. Не расставался с мупангой — то хижину строит, то рубит деревья, то делает табуретки. Однажды он пришиб себе палец. Возьмет мупангу в руки, а сила уже не та, что раньше: мешает больной палец. Лечил, да никак не заживает. Вот он и надумал отрубить его. Пошел к старику отцу и рассказал ему о своем намерении. Тот выслушал и ответил: «Я так и знал, что мне умирать еще рано. Господь видит глупость моего сына и сохраняет мне жизнь, чтобы я помогал ему своими советами. Твой палец, может быть, еще и заживет. Но если ты его отрубишь, можешь лишиться всей кисти и даже руки. Наберись терпенья и ума. Дай мне умереть спокойно». Вот ты и подумай, Пенелонгу, стоит ли отсекать пальцы только потому, что они больные или непослушные? Пожалуй, без рук останемся. А в Конго племен в сто раз больше, чем пальцев на руке! Ударь по одному — всем будет больно. Как же ты думаешь о войне?

— Мой отец давно уже скончался, посоветоваться не с кем, вот и спросил тебя, — отшутился смущенный Пенелонгу. — Выпей еще пива и забудь про мою болтовню. Как ты скажешь, так и сделаем. А все-таки здоровые пальцы должны слушаться человека. Что, не так?

— Так, так! — воскликнул повеселевший Лумумба. — Тут я с тобой полностью согласен. А ты, Пенелонгу, можешь жить и без отца…

Полин вошла в хижину и увидела компанию хохочущих мужчин. Довольный Пенелонгу стоял у низенького столика в петушиной позе. Лумумба держал очки в руках, откинул голову назад и заливался смехом.

— Дождь напугался вашего смеха и перестал, — оповестила Полин.

Стали собираться. Роланд, оказывается, успел поспать. Он подошел к отцу, держа в руках охапку сахарного тростника. По дороге к машине шла вся деревня. Забравшись в кузов, Лумумба надел шапку, подаренную вождем, и низко поклонился толпе.

Были и огорчения: в Экваториальной провинции некоторые районы отказывались принять у себя Лумумбу, ссылаясь на то, что там у них есть свои лидеры. Соперничающие партии предупреждали о нежелательности визита Лумумбы в места, где они обеспечили себе большинство. Сама идея о едином Конго трактовалась по-разному. Племена выступали за единство… одного племени. Многие представляли независимость как установление диктата нескольких больших племен над десятками малых и слабых. Катанга делала все, чтобы не допустить на свою территорию «опасных пропагандистов» из Леопольдвиля. Колониальные агенты сеяли слухи о том, что пойти на выборы — все равно что продать душу дьяволу…

Но выборы все же состоялись. Первые и единственно всеобщие в колонии. Они подтвердили, что большинство партий и союзов по своему влиянию на избирателей не смогло выйти за рамки регионально-этнического деления. Значительных успехов добились сторонники Патриса Лумумбы, но и у них наиболее сильные позиции были только в двух провинциях — Восточной и Касаи. Национальное движение Конго в Восточной провинции получило в парламент 56 мандатов из 70. Два места завоевали вожди, четыре — независимые депутаты, шесть — кандидаты злополучной «пенепе» (Партия национального прогресса).

В Касаи, чтобы противостоять Калонжи, партия Лумумбы выступила в союзе с организацией племени басонге и коалицией касайцев. Этому тройственному объединению удалось провести в парламент 25 человек, а Калонжи — 21. Двадцать четыре места завоевали представители других, более мелких партий.

Неожиданнымй оказались итоги выборов в провинции Леопольдвиль: АБАКО получила 33 места, уступив первенство Партии африканской солидарности, завоевавшей 35 мест. Национальное движение Конго довольствовалось лишь двумя местами от этой провинции, которая направила в первый конголезский парламент наибольшее число депутатов — 90. В Экваториальной провинции Лумумба собрал больше голосов, чем другие партии, но меньше, чем независимые кандидаты. В Катанге партия Лумумбы не провела в парламент ни одного своего кандидата, КОНАКАТ — 25, БАЛУБАКАТ — 18. На долю Калонжи досталось одно место. В провинции Киву большинство голосов собрала партия Кашамуры. Пробельгийские группировки потерпели поражение.

Формирование шести провинциальных правительств окончательно закрепило за ведущими политическими партиями сферы их наибольшего влияния. Клеофас Камитату, представитель Партии африканской солидарности, возглавил правительство в Леопольдвиле, Лаурент Габриэль Экетеби (ПУНА) — в Экваториальный провинции, Жан-Пьер Финант (Национальное движение Конго) — в Стэнливиле, Моиз Капенда Чомбе (КОНАКАТ) — в Катанге, Бартоломей Мукенге (сторонник Альбера Калонжи) — в Касаи. В провинциальных правительствах Леопольдвиля и Катанги не было ни одного депутата от партии Лумумбы. В Стэнливиле из десяти министерских постов девять принадлежали депутатам от Национального движения Конго: внушительная победа партии, одержанная в одной из шести провинций. В Касаи большинство министров также принадлежало к сторонникам Лумумбы, но чрезвычайно шаткими были взгляды самого председателя провинциальной ассамблеи Бартоломея Мукенге, который отстаивал идею создания автономного государства народности балуба.

Итоги выборов повергли в растерянность многих лидеров. АБАКО, сильные позиции которой в Нижнем Конго ни у кого не вызывали сомнений, не смогла добиться успеха в своем родном районе! Жозеф Касавубу срочно созвал совещание руководителей партии: оно приняло решение отказаться от участия в провинциальном правительстве Леопольдвиля.

В провинции Леопольдвиль создалось двоевластие: наряду с законно избранным функционировало правительство, возглавляемое Гастоном Диоми. К этому времени бывший бургомистр леопольдвильской коммуны Нгири-Нгири успел побывать в руководящих деятелях многих политических партий. Порвал с Национальным движением Конго, занимал особую позицию в группировке Калонжи, сотрудничал с Партией африканской солидарности, дружил с Боликанго и Чомбе, одно время поддерживал Партию народа, входил в клановый альянс Баянзи, прокламировал создание обособленного государства баконго, в чем нашел сочувствие со стороны беженцев из Анголы, проживающих в Леопольдвиле. АБАКО игнорировала правительство Клеофаса Камитату.

Раздоры в Леопольдвиле отрицательно влияли на положение и в других провинциях страны, где немало было сторонников «пересмотра выборов» и реорганизации недавно созданных правительств. Борьба за власть, честолюбивые устремления политиканов, которые не заняли никаких постов и оказались у разбитого корыта, а теперь жаждали реванша, толкали Конго в затяжной парламентский кризис. Помимо этого, отсутствие центрального органа власти вызвало разнобой в работе провинциальных правительств; главы их руководствовались предписаниями партий, членами которых они являлись.

В Леопольдвиль перекочевали все недовольные, озлобленные политики. Они снимали помещения, открывали бюро, печатали листовки и воззвания, устраивали митинги протеста, взывали к помощи Бельгии, чтобы она вмешалась и восстановила «попранную справедливость». К обиженным стекались родственники, знакомые, единоплеменники. Прибывали семьями, кланами со всех уголков Конго и пополняли свои землячества в африканских кварталах. Число безработных и праздношатающихся увеличивалось с каждым днем. Неистовствовал Альбер Калонжи, который из молодых касайцев создал отряды «добровольцев». Они сопровождали его всюду, производя внушительное впечатление на публику. Калонжи нападал на Лумумбу, утверждая, что он установит «новый и более худший колониальный режим», узурпирует власть и «накинет удушающую цепь на все Конго». Касайский вождь говорил, что без его участия не может нормально действовать ни одно правительство Конго. Делал реверансы в сторону Касавубу, доказывал, что «лучшие и достойнейшие» люди Конго отстранены от участия в управлении страной, так остро нуждающейся в «государственных умах». Себе он требовал пост министра национальной обороны. Позднее он соглашался принять министерство сельского хозяйства…

Неудовлетворенным оказался и Жан Боликанго. Его сторонники тоже устраивали скандальные демонстрации, которые направляли угрозы уже не по адресу бельгийцев, а в сторону патриотических партий.

Леопольдвиль переживал бурные и тревожные времена. А между тем на повестку дня встал вопрос о сформировании центрального правительства. Проходили беспрерывные совещания. Колониальные власти предпринимали попытку сколотить правительственную коалицию, благоприятную для Брюсселя. Жан Боликанго, которого бельгийцы прочили в президенты нового государства, зачастил к Жозефу Касавубу. Альбер Калонжи вступал в контакты с Партией африканской солидарности, с БАЛУБАКАТ и партией Унисета Кашамуры. В этих трех партиях находились сторонники объединения и с Лумумбой, и с Касавубу, и с Сендве, и с Калонжи.

Наступил июнь, приближалась дата провозглашения независимости, а Конго еще не имело центрального правительства. Официальный Брюссель, испытывавший удовольствие от ссоры конголезцев между собой, тем не менее тоже был обеспокоен затянувшимися переговорами, исход которых был неясен даже знатокам конголезского вопроса. Абаковцы активно заговорили о вполне возможном создании автономной республики Баконго. Бельгийцы могли пойти на военное вмешательство, на отсрочку обещанной независимости.

Обруч лопнул, бочка разваливается… Что не так? Распри между конголезцами служили самыми вескими доводами для колонистов, которые всегда утверждали: рано предоставлять африканцам независимость, они к ней неподготовлены. И что смотрит бельгийское правительство? Снова посыпались упреки и обвинения. Но это лишь казалось, что Брюссель бездействует и равнодушно смотрит на обострение общей ситуации в Конго. Вальтер Гансхоф Ван дер Мерш, назначенный после окончания Конференции круглого стола министром-резидентом в Леопольдвиле, то и дело совещался с бельгийским послом Жаном Ван ден Бошем. Бельгийские министры зачастили в Конго. Политические партии Бельгии слали своих наблюдателей для изучения обстановки на месте. Университеты и различного рода общества направляли делегации. Не только Бельгия, весь католический мир проявлял повышенный интерес к тому, что творят «черные братья».

Вальтер Гансхоф Baн дер Мерш продолжал встречаться с конголезскими деятелями, пытаясь сколотить подобие группировки, на которую можно было бы ориентироваться в дальнейшем. Ничего не получилось! Поддавалась провинциальная мелкота из легиона обойденных на выборах, но что с ней можно сделать! Правда, от подарков и поездок в Бельгию за счет колониальной казны никто не отказывался.

Министр-резидент встретился с Патрисом Лумумбой. Разговор протекал в мирной атмосфере до тех пор, пока не затронули главного. Вальтер Гансхоф Ван дер Мерш с пристрастием и назойливостью пустился в рассуждения о Касавубу, Калонжи, Илео и других, ожидая, видимо, оценок этим лицам со стороны Лумумбы. Получился конфуз. Лумумба, не скрывая раздражения, резко заявил:

— Оставьте все это, господин министр. Неужели вы не чувствуете, что ваши полномочия истекли? В Конго вам делать больше нечего…

Опытный колониальный чиновник, продолжавший верить в свое всесилие, получил первый чувствительный удар от конголезца. Раньше ничего подобного не происходило.

…Для Лумумбы этот день был памятным. Он решился на важный шаг — предложил пост президента Конго Касавубу. Одна фраза, как микроскопическая доза волшебного снадобья африканского колдуна, перевернула все.

— Я пришел сообщить вам, господин президент, что мне поручено сформировать центральное правительство…

В порыве благодарности Касавубу припал на колени, голос его дрожал. Оправившись от волнения, он привстал и стал пожимать обе руки Лумумбы. Трудно было начинать деловой разговор, но, как выяснилось, в нем и не нуждался Касавубу, сказавший, что он целиком и полностью доверяет Лумумбе формировать правительство. Конголезская пирога выскочила наконец из заводи!

Пост вице-премьера занял Антуан Гизенга. Из 23 министров, вошедших в кабинет Патриса Лумумбы, восемь представляли партию Национальное движение Конго. Жозеф Касавубу проголосовал за состав правительства, в котором был один абаковец — министр финансов Нкайи Паскаль. Портфель министра экономики получил член правления КОНАКАТА Жозеф Яв, Чомбе дал на это свое согласие. Председателем палаты представителей был избран Жозеф Касонго, известный деятель партии Национальное движение Конго, а председателем сената — Жозеф Илео, вышедший из партии Лумумбы и присоединившийся потом к Калонжи.

Когда довольный, улыбающийся Илео, у которого на шее раскрылилась синяя «бабочка» в белую горошину, вышел на сцену и начал благодарить депутатов за оказанное доверие, по залу прошел шепот:

— Мы хотим, мы хотим…

Была в результатах выборов и своя ирония — заместителем Илео был избран «папа Окито».

29 июня только что созданное правительство подписало свой первый внешнеполитический документ — договор о дружбе с Бельгией. В нем была одна важная статья, гласившая: «Всякая военная интервенция бельгийских сил, размещенных на базах в Конго, может иметь место только по ясно выраженной просьбе конголезского министра национальной обороны».

Этот пост принадлежал главе первого конголезского правительства.

Договор был подписан всего за несколько часов до провозглашения независимости! Бельгия намеревалась сковать по рукам и ногам молодое африканское государство, используя политическую неурядицу в колонии, разные позиции лидеров конголезских партий, отсутствие национального правительства.

Компромисс между Касавубу и Лумумбой оправдал себя: в переговорах с бельгийской стороной оба они выступали единым фронтом, что неизмеримо усиливало позиции конголезцев. В первоначальном варианте договора содержались статьи, согласно которым все внешние, военные и финансовые дела Конго оставались в ведении Брюсселя. Приведенный выше пункт договора, по существу, блокировал бельгийские войска — главную ударную силу метрополии, нейтрализовал их.

Лумумба проявил замечательную последовательность в отстаивании национальных интересов страны. Он не поддался шантажу и угрозам и в тяжелейших условиях выиграл бой с бельгийцами, сумев сплотить вокруг себя все патриотические силы, включая президента партии АБАКО. Лумумба зарекомендовал себя зрелым государственным деятелем, умеющим маневрировать, предпринимать неожиданные шаги, направленные на объединение националистов, на ослабление бельгийских колониальных устоев. Брюссель сделал окончательный вывод о том, что в лице Лумумбы он имеет основного противника.