Патрис Лумумба

День рождения

Выматывали приемы, отнимая драгоценное время. Лумумба несколько раз беседовал с бельгийским премьер-министром Эйскенсом, министром иностранных дел Виньи, послом Жаном Ван ден Бошен, министром-резидентом, старым знакомым Вальтером Гансхофом Ван дер Мершем, который отреагировал на речь Лумумбы словами: «За такие вещи сажают в тюрьму». Узнав об этом, Лумумба ответил: «За такие вещи чиновников выгоняют из страны». Тайная словесная война продолжалась, но праздничная колесница катилась по блестящему асфальту апробированного этикета, удерживая стороны в рамках светского приличия. Соблюдалась корректность. Был доволен Пьер Виньи: его переговоры с конголезским коллегой Бомбоко протекали в духе полного взаимопонимания и завершились подписанием соглашения, согласно которому Бельгия будет представлять Республику Конго на международной арене. Кабинет министров узнал об этом позднее. Виньи спешил побывать в Стэнливиле, где находился принадлежащий ему пивной завод.

Нашествие визитеров! Специальный представитель президента США и глава американской делегации Роберт Мэрфи, адмирал Родригес, представляющий Португалию, целая свита из Организации Объединенных Наций, принц Луи Рвагасоре из Бурунди, король Кигери V из Руанды, послы из стран Европы, Азии, Африки независимой и Африки еще закабаленной, главы имеющихся в Конго религий, депутации от провинций… Мир в лицах, облеченных высокими полномочиями, проходил перед премьером только что родившегося суверенного Конго и заявлял ему о признании, о желании сразу же установить дипломатические и иные отношения, основанные на равенстве и дружбе…

2 июля Лумумба раньше обычного покинул свой рабочий кабинет, забрав папки с бумагами, и, сказав секретарю, что будет только завтра, поехал домой. Он не мог отказать жене в просьбе провести вечер в семейном кругу, чего так давно не было. Полин уже высказывала свое недовольство тем, что она и детишки все реже и реже видят его, что новая должность Патриса ее не радует, а огорчает, что вскоре она будет писать ему любовные письма на работу, где он пропадает днями и ночами, а домой приходит усталый и хмурый.

Жены ворчат, невзирая на чины и звания супругов! А сегодня был особый повод для совместного времяпрепровождения: Патрису исполнилось 35 лет. И он ощутил на себе, что такое быть премьер-министром и заниматься совершенно обычными, прозаическими делами, как-то: покупать цветы для супруги, сладости для детей, обновки для них, вино для гостей. И тут, как непреодолимый крепостной вал, стоял протокол! То, что раньше считалось само собой разумеющимся и исполнялось механически им лично, теперь вызывало протест со стороны всегда следовавших за ним секретаря и охранника. Лумумбе пришлось сидеть в машине. Удовольствие самому производить покупки, полюбоваться на товар, перекинуться при этом парой фраз с продавцами было отнято у него неписаным законом.

У него перед глазами встала такая сцена. Решался вопрос о заработной плате министров, сенаторов, членов палаты представителей, государственных секретарей, глав провинциальных правительств и их министров. Не потребовалось и минуты, как все было улажено при полном единодушии собравшихся: ставка министра была определена в 500 тысяч франков ежегодно. Обоснованием служило то обстоятельство, что высшее бельгийское лицо в колонии, генерал-губернатор, получал точно такую же сумму. Средний служащий в Леопольдвиле зарабатывал в год 25 тысяч франков — ровно в двадцать раз меньше. Рабочий в столице довольствовался 50–60 франками в день. Безработные соглашались трудиться где угодно за 20–30 франков. Как же тянет на эти жалкие франки рабочий люд?

Конголезские избранники ухватились за рукоятки кожаных портфелей: всего их в центре и на местах было 120. Помимо заработной платы, они получали еще различные, кем-то придуманные вознаграждения и командировочные в размере 150 тысяч франков в год. Астрономические расходы на содержание административного аппарата, своего, национального, африканизированного. А кусок голландского вакса, из которого женщины шили платья, стоил 325 франков. Самым дешевым и доступным была маниока — 4 франка за килограмм. Рис продавался по 9 франков за килограмм. Банка тушеной говядины стоила 26 франков: высокая цена отпугивала конголезцев от мясных блюд.

Багажник машины заполнялся покупками, но радостного чувства у премьера они не вызывали.

Полин обрадовалась, и эта ее радость моментально передалась детям: все вышли встречать отца. Франсуа, старший, названный так по дедушке, бросился на грудь Патриса и повис у него на шее. Второй, Патрис, оставив в стороне мапанда — ходули, на которых он расхаживал по садику, поддразнивая Франсуа тем, что он выше его ростом, устремился к папе. Жюлиана и двухлетний Роланд прилипли к матери и шествовали вместе с ней. Отсутствовала самая младшая: девочка спала в колыбельке, вынесенной на террасу. Так ватагой они и вкатились в гостиную, где Лумумбу поджидали гости.

Навстречу поднялись сенатор Джордж Гренфел и брат Патриса Луи, прилетевший из Стэнливиля, где он был назначен на пост министра внутренних дел провинциального правительства. Братья поздравили друг друга. Многие тысячи конголезских семей устраивали торжества в эти первые дни становления молодой республики: отмечали назначения своих родственников.

— Что у тебя — новые неприятности? — спросил он. — Бельгийцы, кажется, успокоились. Остаются свои, чего, впрочем, вполне достаточно для хлопот…

— Мы разоримся! — выпалил Лумумба. — Да, да, не удивляйся, Джордж. Поразительно, с какой легкостью мы решили вопрос об оплате государственных чиновников всех рангов. Доход Конго в настоящее время составляет около сорока восьми миллиардов франков. Сумма на первый взгляд кажется колоссальной. Но ее хватит лишь на то, чтобы расплатиться с чиновниками. Это ужасно! Какой урок мы должны извлечь!.. Ты подумай, ты осмысли, что мы наделали: депутат парламента получает за каждое заседание, помимо своей заработной платы, еще тысячу франков! За что, скажите? Если мы оставим все как есть, то наши конголезские националисты превратятся за короткий срок в самых настоящих капиталистов. Нам будут завидовать многие бельгийцы. А что скажет наш народ? Ведь он еще ни единого франка не получил от независимости и нет надежд, что вскоре получит.

— Я понимаю твое беспокойство, Патрис, — сказал Гренфел. — Следует подготовить соответствующий законопроект…

— Законопроект! Ты представляешь, сколько времени он будет обсуждаться? Полгода! Нет — год! Парламентарий станет тянуть, аккуратно ходить на заседания, за которые он тоже получает. Бюрократическая карусель! И это происходит в новом государстве! В бедной стране, ограбленной бельгийскими колонизаторами! У нас должна быть особенная щепетильность к финансовым вопросам: мы пришли к управлению нашей многострадальной страной чистыми путями, а не в результате интриг и дворцовых переворотов. Мы — ставленники народа, а не монополий. Как же мы можем брать столько денег с нищего конголезца? Какая, скажи, разница между бельгийцами и нами?

— Ты увлекаешься, Патрис, сгущаешь краски, — попытался успокоить его Гренфел. — Разница, позволь обратить твое внимание, состоит в том, что генерал-губернатор никогда бы не сказал того, что сказал сейчас ты. Может быть, бельгийский губернатор где-то в узком кругу и позволил бы себе такое — так, для очищения совести, чтобы прослыть либералом среди своих друзей. Но ведь ты не ограничишься разговором и вынесешь этот вопрос в парламент.

— Бесспорно. Но я удивляюсь, почему ни один министр, ни один государственный секретарь, ни один лидер партии не обратил внимания на это вопиющее беззаконие?

— Это они по скромности, — рассмеялся Гренфел и, сразу же перейдя на деловой тон, предложил: — Я готов, господин премьер-министр, возглавить комиссию по пересмотру ставок государственных служащих.

— Нет, ты опоздал. Вернее — я опередил тебя. Поздравляю, сенатор, правительство назначило вас чрезвычайным и полномочным послом Республики Конго в Гане. Поедешь к своему другу. Я приготовлю личное послание президенту Кваме Нкрума.

Гренфел встал и поклонился в знак согласия.

Лумумба всегда любовался и гордился им. Пятидесятидвухлетний сенатор, высокий и стройный, был одним из самых близких его товарищей. Они впервые повстречались в Стэнливиле почти десять лет назад, и с тех пор ничто не омрачило их отношений. Гренфел пользовался во всей Восточной провинции репутацией честного, правдивого человека, который всем своим существованием и образом действий опровергал сплошь и рядом высказываемые суждения относительно неравенства в интеллектуальном отношении европейцев и африканцев.

Он прекрасно разбирался в древней и новой философии, по праву слыл знатоком английской литературы и истории, писал исследования о работорговле, об африканских болезнях, собирал фольклор, обрабатывал рассказы своего отца, который служил проводником у многих европейских путешественников. Фамилия отца была Макуло. Гренфел — имя английского путешественника, предпринимателя и миссионера, который после многочисленных поездок по Конго обосновался в местечке Басоко, где река Арувими впадает в Конго. Гренфел открыл школу, и сынишка Макуло стал первым его учеником. Когда отец скончался, Гренфел взял мальчика на воспитание и дал ему свое имя. Мать сенатора — Доркас Лунгени помнила русского путешественника Василия Юнкера, добравшегося до Арувими. Его лагерь был разбит на берегу реки, а девочка Доркас вместе со своими подругами приносила к палатке бананы и плоды манго. Бородатый русский путешественник надел на шею маленькой африканки крестик и подарил серебряную монету. Деревенский кузнец припаял к ней ушко, и Доркас всю свою жизнь носила блестящий кружочек из далекой России…

Гренфел был первым медиком в Конго из африканцев: он закончил медицинскую школу в Стэнливиле, а затем высшие медицинские курсы в Леопольдвиле. Работал во многих госпиталях страны. Одновременно он создает клубы «Эволюэ» в провинциальных городах. Вступает в контакты с Уильямом Дюбуа, Джомо Кениатой, императором Эфиопии Хайле Селассие, Кваме Нкрума, Секу Туре, Леопольдом Сенгором, Модиба Кейта. Побывал в Гане, Мали, Египте, Марокко, Эфиопии и других африканских странах.

Он сражался на стороне эфиопов по время итало-абиссинской войны. Вместе с Лумумбой он создавал партию Национальное движение Конго. Он редко выступал на митингах и собраниях, но когда объявляли, что будет говорить Гренфел, послушать его сходились тысячи крестьян. Он разоблачал колониальные власти, приводя конкретные примеры беззакония, коррупции, воровства и взяточничества. У него выработался свой метод подготовки к выступлениям: перед ними доктор отправлялся в путешествие. Обходил пешком деревни, города, плантации, новостройки, ночевал в хижинах и бараках для рабочих.

Врач видел и болезни конголезцев, и язвы существующего строя. Колониальная система высасывала жизненные соки народа, но администраторы, чиновники, комиссары всех рангов беззастенчиво грабили казну. В столице Конго строительство Дворца Наций обошлось губернаторству в 300 миллионов франков! Действительные вложения не превышали и 100 миллионов. Разница осела в карманах подрядчиков и поставщиков материалов, каковыми были бельгийцы. Что же говорить о захолустных местах, отдаленных от Леопольдвиля на тысячу или полторы километров? Наживались на строительстве школ и больниц, дорог и пристаней, на скупке кож, пальмового масла, чая, хины, хлопка, кофе, кукурузы и маниоки. Любое строительство превращалось в источник наживы.

Однажды Гренфел прошел путь от Стэнливиля до Букаву. Между этими городами прокладывалась автомобильная магистраль. Вместо обещанных 600 километров бельгийская дорожная компания заасфальтировала около ста. Полотно выглядело весьма оригинально: оно все сужалось и сужалось. А на последнем участке, сданном в эксплуатацию, две машины никак не могли разъехаться или обогнать друг друга. Явное воровство, грабеж. Гренфел рассказал об этом на митинге в Стэнливиле. Он взял в руки блокнот, где все было записано: стоимость участка дороги нормальной ширины и урезанной нечистоплотными дельцами. Зачитал. Он не жестикулировал, не повышал голоса, а спокойно анализировал и делал обобщения. «Вот и судите сами, — обращался он к слушателям, — кто настоящий вор: конголезец, сунувший пригоршню кофе в карман, или богатые европейцы, имеющие все и стремящиеся иметь еще больше за счет сужения дороги…»

В другой раз он коснулся медицинского обслуживания конголезского населения, о чем трубила колониальная пропаганда. Приводились фантастические цифры о произведенных операциях, об уколах, переливаниях крови, о таблетках и микстурах, об израсходованном пенициллине и т. д. Гренфел взял официальные отчеты медицинского ведомства и произвел подсчеты. Выяснилось, что каждый конголезец, включая детей грудного возраста, оперировался трижды, а значительная часть взрослого населения вылеживается в госпиталях на белых койках. Бельгийская колония в Африке слыла «самой здоровой в гигиеническом отношении» в результате очковтирательства.

Еще хуже обстояло дело с просвещением, о чем тоже говорил Гренфел. Цифры подавляли: в Конго насчитывалось 28 500 начальных школ, 655 школ второй ступени и специальных технических, 214 учительских школ и два университета — Лованиум в Леопольдвиле, где только что был установлен атомный реактор, и учебный университетский центр святого Бонифация в Элизабетвиле. Число детей, посещавших все виды школ и учебных заведений, достигало 1730 тысяч человек. По этим данным, Конго занимало первое место в Африке. Но университеты не подготовили ни одного конголезского специалиста. Конголезские вузы — чистейшая фикция. Иноземные преподаватели получают хорошие деньги и довольствуются этим, не будучи заинтересованными в подготовке национальных кадров. Школьником же считается каждый записавшийся. Через месяц или полгода он бросил посещать занятия, пошел работать на плантацию или фабрику, женился, обзавелся семьей, но продолжает значиться… школьником. Гренфел приоткрыл занавес над этой бесстыдной спекуляцией цифрами. Бельгийцы его побаивались. В партии Национальное движение Конго его обожали. Этот гость был всегда желанным в семье Лумумбы. Он заходил к Патрису без приглашения, и их разговорам не было конца.

— Патрис, — сказала пришедшая с кухни Полин, — сегодня день твоего рождения. Нельзя ли перенести заседание парламента на завтра? Сколько можно говорить о политике?!

— «Любимая моя, зачем ты пошла за мной?» — произнес он фразу Тиля Уленшпигеля, так знакомую Полин. — Все, кончаем с политикой! Помнишь, я все повторял слова этого фламандца: «Не мы, так кто-нибудь другой освободит землю фландрскую»? А ведь освободили-то мы землю конголезскую! Мы, а не кто-нибудь другой. Я думаю, следует назвать один район Конго или город именем Уленшпигеля. Что в сравнении с ним все эти Леопольды, Элизабеты, Альберты? Как ты думаешь, Джордж? Решили?

— Согласен, согласен. Но сейчас я поддерживаю предложение Полин.

— Ни слова о политике?

— Ни звука, Патрис!

Выпив розового португальского вина, они уселись за стол. Полин пододвинула Патрису тарелочку с очищенными яйцами, только что вынутыми из кипятка. В блюдце находился толченый перец: красно-бурые пластинки его прилипали к теплой поверхности яиц и тоже отправлялись в рот. Пили-пили, как называют перец в Конго, — непременная специя на каждом столе. Он обжигает рот, взбадривает человека. Бывает пили-пили, настоянный на пальмовом масле и спиртном, но сухой, толченый лучше. О пили-пили сложено несметное число притч, рассказов.

Полин ушла с девочкой на кухню. Лумумба подсел к Луи и стал расспрашивать о здоровье родителей, о братьях, о детях младшего из них — Луи. Эмиль так и живет в родной деревне: городская обстановка ему не нравится. Шарль перебрался в Стэнливиль и помогает ему, Луи.

— В чем же он тебе помогает? — просил уточнить Лумумба.

— Мы с ним решили открыть магазин, — говорил Луи. — Торгуют бельгийцы, французы, англичане, греки, итальянцы, пакистанцы и индийцы. Израильтяне тоже. Теперь ничто не мешает заняться торговлей и нам, конголезцам.

— Твои деньги, а услуги Шарля? Ты перешел в категорию бельгийцев, а твой и мой брат Шарль остается в прежней роли слуги… Ты же министр, Луи! — не сдерживая раздражения произнес Лумумба.

— Я не понимаю причины твоего гнева, Патрис. Ты мне объясни спокойно. В нашей стране поощряется частное предпринимательство, не так ли? Значит, каждый конголезец имеет полное право покупать землю, машины, открывать магазины, строить фабрики, если у него есть на это средства. Где же у тебя логика: каждый, повторяю, каждый житель нашей страны может заниматься бизнесом, а министр лишен возможности. Такого закона нет. Вот Нендека открыл бар в столице…

— Ты прав, ты прав, закона пока еще нет, — согласился Патрис. — Но есть моральные обязанности. Человек должен своим сердцем чувствовать, что можно делать, а чего нельзя. Нам нужно выработать в себе новое отношение к этой священной частной собственности.

— Хорошо — допустим, ты убедил меня. Я бросаю эту затею с торговлей. Что от этого изменится? Министры центрального правительства занимаются бизнесом. Они раскупают акции иностранных компаний, спешат перевести деньги в банки западных государств, содержат бары, строят дома, гостиницы. Что же ты их не осуждаешь? Ты набросился на меня только потому, что я — твой брат…

— Полно, полно, Луи, теперь уже ты начинаешь горячиться. Но наш с тобой разговор заставил меня призадуматься над более общей проблемой.

— Патрис, вот тебе твое любимое сау, — произнесла подошедшая к нему Полин. — Угощайся и благодари Луи. Это его подарок.

Она положила плетенку с фруктами на колени Патриса. О эти волшебные сау! В Восточной провинции их много, а в Леопольдвиле их что-то нет на рынке. Сау — большое дерево, усыпанное красноватыми плодами величиной с орешек масличной пальмы. Мальчишки забираются на деревья и долгими часами просиживают на сучках, поглощая плоды сау. Если в комнате положить несколько сау, то в ней устанавливается приятный запах. Французские парфюмеры скупают эти фрукты, перерабатывают и используют в производстве дорогих духов.

Нахваливая сау, братья снова начали разговор. А отец и мать, оказывается, не хотят покидать Стэнливиль и переезжать в незнакомый им Леопольдвиль. Они благодарят Патриса за приглашение и, в свою очередь, просят его навестить их в Стэнливиле.

Было уже довольно поздно, когда раздался телефонный звонок. Лумумба еще не спал: он полулежал на кушетке и просматривал номера бельгийской «Суар», посвященные конголезской независимости. Говорил, извиняясь за беспокойство, секретарь Кигери V, которому крайне необходимо повидаться с Лумумбой сегодня же. Король считает, что удобнее всего встретиться в доме премьер-министра. Лумумба дал согласие.

Вскоре «мерседес» короля Руанды подкатил к особнячку. Из машины вышел Кигери V. Как и все батутси, он был необычайно высокого роста, над чем и сам частенько подшучивал. Вообще король отличался демократическими взглядами, поддерживал панафриканское движение, требовал ликвидации бельгийской опеки и провозглашения независимости Руанды. На этой почве у него осложнились отношения с Мвамбутсой IV, королем соседней и столь же маленькой Бурунди: тот стоял за союз с Бельгией.

— Я только что беседовал с высокопоставленными бельгийскими лицами, — начал Кигери V. — До этого я встречался с Бодуэном. Могу сказать, что два монарха говорили на различных языках. Бельгийцы отказались вести со мной переговоры о предоставлении моей стране независимости. Теперь вся надежда на вас, уважаемый господин Лумумба. Мне стало известно, что вы в скором времени отправитесь в Нью-Йорк, в Организацию Объединенных Наций. От имени королевского совета я прошу вас поставить вопрос о лишении Бельгии всех прав на опеку Руанды. Все необходимые материалы будут заготовлены и вручены вам для распространения их в качестве официальных. Могу ли я рассчитывать на ваше согласие?

— Несомненно, ваше величество, — ответил Лумумба. — Лично я полностью разделяю вашу точку зрения, но поскольку вопрос будет выноситься на обсуждение международной организации, я должен поставить его в нашем парламенте. Я полагаю, что депутаты согласятся, и независимое Конго возьмет на себя эту высокую миссию. Народ Руанды оказывал нам помощь в нашей борьбе, а мы, в свою очередь, будем содействовать вашему освобождению.

— Асанте сана! — поблагодарил на суахили король и, вновь перейдя на французский, сообщил: — Премьер-министр Эйскенс проводит консультации с военными. Присутствуют высшие офицеры «Форс пюблик», начальники всех гарнизонов, полицейские чины. Мне стало известно, что в Руанду и Бурунди начали прибывать отряды парашютистов. Я считал своим долгом поставить вас в известность об этом настораживающем факте…

Они расстались. Беспокойство овладело Лумумбой. Он наскоро набросал записку Полин и, оставив ее на столе, выехал в резиденцию на авеню Липпенс.