Патрис Лумумба

Калема дошла до Конго

Леопольдвиль рос быстро, как пальма в дождливый сезон. Исконное название города — Киншаса — некогда так называлась небольшая рыбацкая деревушка, расположенная на берегу крохотного ручейка, впадающего в Конго. Залив, где находятся сейчас верфи и судоремонтный завод, тоже сохранил в своем имени кусочек истории: это Нгальема. Так звали вождя, который правил Киншасой в то самое время, когда в Нижнее Конго пробрался Генри Мортон Стэнли. Стэнли нужны были договоры с местными вождями о приобретении конголезских земель, он заручался бумагами, уговаривая безграмотных людей ставить на них кресты вместо подписей. Нгальема выкручивался, хитрил: ему страстно хотелось получить диковинные подарки из Европы, но возможная расплата за них его настораживала.

Стэнли сердился, выходил из себя, прерывал переговоры, а потом снова принимался обрабатывать африканского вождя. Честолюбивый, избалованный газетной шумихой Стэнли не мог вернуться в Европу, где он был кумиром, с пустыми руками. Бельгийский король Леопольд II, агентом которого являлся Стэнли, ждал от него не каких-то там географических открытий и вкладов в науку — ему нужна была формальная зацепка для того, чтобы предъявить свои права на земли в Африке.

Бельгия к тому времени превратилась в маленькую империалистическую хищницу. Леопольд побывал в Египте и Индии: он своими глазами видел, как на этих землях орудуют англичане. Бельгийский капитал лез наружу, как перестоявшееся тесто из квашни, его монополиям нужны были новые территории. Многочисленные компании из Брюсселя устремлялись в Китай, Россию, Азию, Африку и Латинскую Америку. Стэнли был доверенным лицом короля Леопольда II, прославленным путешественником, сам писал книги о своих странствиях и таким образом навязывал читающей публике свои взгляды. Стэнли создал в литературе собственный образ — смелого человека, прорубающегося в неизведанные еще земли. Он писал: «Обещаю читателю быть кратким, хотя до весны настоящего 1890 года ни один папирус, ни одна рукопись, книга или брошюра не сообщали ни малейшей подробности об этой стране ужасов». Врубающийся в Африку Стэнли рисовал Конго как страну, совершенно неизвестную с тех пор, как «воды собрались в одно место и образовалась суша».

Он цитировал библию и расстреливал африканцев из современных ружей. Его порой кощунственная писанина заставляет призадуматься. Конечно, Стэнли вынес на листки бумаги далеко не все из своих похождений, но из них можно составить представление о характере экспедиции. Его книга «В дебрях Африки» содержит такие откровения: «Эти сыны лесов не возбуждают моих симпатий. Они подлы и злы, а лгут еще охотнее, чем обитатели открытой равнины. Я не верю ни единому их слову, не могу положиться ни на какие их уверения».

Нет, мы не выхватываем случайные цитаты, чтобы подтвердить заранее избранную точку зрения. В книгах Стэнли выражено ничем не замаскированное, откровенно пренебрежительное отношение к африканцам. Он запросто, походя говорил об «умственной несостоятельности» конголезцев. Надо полагать, говорил правду, когда писал: «Весь караван бросился в атаку, пробежал насквозь всю деревню, объятую пламенем, и, продолжая отстреливаться, остановился в каком-то предместье, в восточном конце местечка, которое еще не успели поджечь».

Стэнли пробирался от устья реки Конго к Киншасе, будущему Леопольдвилю, современной столице страны. «Бурливая и предательская река», как называл Конго Генри Стэнли, раздраженный и трудностью пути, и сопротивлением местного населения, все же несла его и его караван, набранный на острове Занзибар, к заветной цели — в глубь страны. «В этой чужой стране, — отмечал Стэнли, — мы все чужие и лишь ощупью пробираемся в этих дебрях».

Сохранились приказы Стэнли: даже во время сна ни в коем случае не расставаться с оружием. Пуще всего беречь патроны, порох и капсюли. И обобщающее заключение свидетельство: все население бежало внутрь страны. Стэнли оставил свои писания об африканском сафари, а конголезцы сложили песню о вторжении европейцев.

Вопреки желаниям, выраженным в приведенной песне, убиты были далеко не все ненавистные пришельцы, но положение Стэнли было отчаянное, о чем свидетельствует его письмо. «Кому-нибудь в Бома, кто знает по-английски, — говорилось в нем. — Я прибыл из Занзибара с 115 людьми. Мы умираем от голода. Туземцы отказываются продавать съестные припасы. Это заставляет меня обратиться к вам, хотя я вас и не знаю. Не откажите в моей просьбе: пришлите мне тысячу метров бумажной материи и 20–25 мер зерна. За все издержки будет заплачено. Нужно только, чтобы все это пришло в течение двух суток, иначе у меня перемрет много людей».

В приписке говорилось, что автор письма — тот самый человек, который отыскал доктора Давида Ливингстона. Помогли проживающие в Бома англичане. Лихорадочная судьба вынесла Стэнли к Киншасе, к вождю Нгальеме. Деяния Леопольда и Стэнли не остались незамеченными: им уже тогда дана была верная оценка. Марк Твен в «Монологе короля Леопольда» писал: «Страшная тень Леопольда лежит на Свободном государстве Конго, под этой тенью с невероятной быстротой чахнет и вымирает кроткий 15-миллионный народ. Это страна могил, не что иное, как Свободное кладбище Конго…»

«Свободное кладбище Конго» должно было обзавестись своей столицей. Набрав новую экспедицию, Стэнли добрался до Киншасы, разбил на ее окраине лагерь и, к своему ужасу, обнаружил, что на правом берегу виднеются палатки европейцев и развевается флаг Франции. Исследователь Саворьян де Бразза, направленный Парижем, опередил на этот раз пронырливого Стэнли. Последний рвал и метал, но вынужден был смириться: за ним на этот раз стояла не могущественная Англия, которая шла открыто на осложнения с любой державой при дележе африканских лакомых кусков, а крохотная Бельгия. Правобережное Конго пришлось уступить Франции.

Киншаса приобрела новую вывеску: Леопольдвиль, город короля Леопольда. Переименовывалось решительно все: реки, озера, города и селения, водопады и горы. Колодой карт, раскинутой в колониальном пасьянсе, на просторы огромной африканской страны внедрились европейские имена — Альберты, Шарлотты, Эдуарды, Виктории. Стэнли не обидел и себя: его именем назван город на порогах Конго. Стэнли-пул — место повыше Киншасы, где великая африканская река разлилась на протоки, образуя несметное число островков, малодоступных для человека и по сей день. Благодарные колониальные потомки Стэнли отгрохали ему монументальный памятник на окраине конголезской столицы. В одной руке палка, другая приподнята и сжата в кулак. Грозящий, жестокий европеец…

Лумумба не любил этот город и бывал в нем редко. Когда Патрису доводилось приезжать в столицу, он первым делом направлялся в африканские кварталы, останавливался у родных и знакомых.

На этот раз он, однако, направился к особняку на авеню Липпенс, принадлежавшему бельгийской колониальной администрации. Не ахти какие важные чины просиживали в особняке положенное по службе время, но все же он усиленно охранялся, и простые африканцы не имели к нему доступа. Теперь же, в 1958 году, положение стало меняться, и эти перемены чувствовал каждый служащий в особняке на авеню Липпенс. Раздается звонок из резиденции генерал-губернатора: примите такого-то африканца, да еще так, чтобы он уехал от вас довольным. Раньше подобных церемоний не было и в помине. А теперь африканцев принимали и выслушивали. Что-то определенно изменилось в Бельгийском Конго. Совсем недавно весь Леопольдвиль облетело известие: два чиновника из генерал-губернаторства были оштрафованы… за грубое обращение с конголезцами. И уже не диво, если при встрече с конголезцем бельгиец подаст руку, разговорится.

Войдя в особняк, Лумумба узнал, кто занимается оформлением виз в Гану, и подошел к столоначальнику.

— Мсье Лумумба? — не то спрашивая и уточняя имя, не то приветствуя вошедшего, спросил он. — Очень рад с вами познакомиться. Ваша виза ждет вас. Кстати, в Аккре работает на дипломатической службе мой старый друг. Вдруг вам потребуется какая-либо помощь. Вот вам его телефон и адрес. Ну что ж, как говорится, бон вояж.

Лумумба не произнес ни одной фразы: он только дважды сказал «Спасибо» — когда чиновник предложил ему адрес бельгийского дипломата в Гане и перед самым уходом. Лумумба хорошо знал, что указание о «новом подходе» к местным жителям исходит даже не от генерал-губернатора, а из Брюсселя. Это отражало общие изменения в политической атмосфере колонии. Издавна враждующие стороны — конголезцы и европейские поселенцы, в основном бельгийцы — готовились к новой схватке. Нет, Бельгия не наращивала войска в колонии: девятнадцатый век, век империалистического раздела Африки, отошел в прошлое. Кроме того, Брюссель учитывал опыт Англии и Франции: обе державы, неизмеримо сильнее Бельгии, отступали из Азии, а теперь сдают позиции и в Африке, выдвигая на первый план дипломатию. Речь может идти об условиях, о времени предоставления независимости — и только. Антиколониальный вал никому уже не дано остановить.

В Брюсселе имелись политические деятели, понимавшие, что Бельгия должна как-то договориться с конголезцами. Но с какими? Кто они, эти руководители недавно созданных партий? Существовала система слежки, и генерал-губернаторство знало о митингах и собраниях, о содержании речей некоторых лидеров. Но ведь и эти лидеры тоже знали, что за ними присматривают, наблюдают. А что бы они сказали при полной свободе?

Вопрос с визой для Лумумбы и его коллег был так быстро решен потому, что в Леопольдвиле состоялось недавно совещание бельгийских чиновников, вызванных из провинций, на котором было решено не препятствовать поездкам конголезцев за границу. Пусть выезжают, произносят речи, проявляют свое политическое лицо…

Патрис Лумумба летел в независимую африканскую страну. В самолете было еще два конголезца — Гастон Диоми и Жозеф Нгалула. На протяжении всего рейса они не переставали обсуждать политические проблемы, связанные с Африкой и будущим Конго. На них обращали внимание другие пассажиры, но им, увлеченным спором, мало было дела до окружающих.

В который раз Лумумба убеждался в той очевидной истине, что теперь и с конголезцем, если он вышел на политическую арену, следует быть и дипломатом и политиком, а в ряде случаев и осторожным, сдержанным на оценки человеком. Вот, например, Гастон Диоми. Он близок к Жозефу Касавубу, человеку Нижнего Конго, пользующемуся известностью в Леопольдвиле. Гастон быстро продвигался по служебной бельгийской лестнице. Не всем конголезцам колониальные власти чинили препятствия. Гастон Диоми занимал пост бургомистра коммуны Нгири-Нгири, а его друг Касавубу возглавлял леопольдвильскую коммуну Денделе. Гастон был близок и к генерал-губернаторству. Он гордился тем, что состоял в переписке с бельгийским королем Бодуэном. Считанное число конголезцев имело право на это: чуть что, и мсье Гастон шлет телеграмму в Брюссель. Адрес высочайший. У иного на телеграфе не примут послание, выгонят вон, а у Гастона принимали.

Жозеф Нгалула был, пожалуй, еще интереснее. Альбер Калонжи, вождь из Бакванги, присвоил своей партии название — Национальное движение Конго. Именно так называлась партия Патриса Лумумбы. Выходит, в Конго существуют и действуют две партии с одинаковым названием? Значит, партии с одинаковыми платформами? Отнюдь нет. Парадокс состоял в том, что не было партий более отдаленных друг от друга, а именующихся одинаково. Хитрец Калонжи примазался к популярному названию и после букв НДК в скобках ставил «К». Жозеф Нгалула и был частицей этого странного «К» — калонжистского крыла партии. Полный раскол произошел позднее.

Лумумба молчал. Самолет пошел на посадку. Прильнув к иллюминаторам, пассажиры рассматривали окрестности Аккры. Атлантика отвела ганской столице местечко в Гвинейском заливе. Конголезцев встречали представители ганского правительства. Было так же тепло, как и в Конго, но политический климат был иным.

Бывший Золотой Берег, а ныне суверенная страна Гана покончила с британским колониальным режимом совсем недавно — 6 марта 1957 года. Лумумба расхаживал по Аккре, думал о Леопольдвиле. Ему нравилось, что столица называется по-африкански. Оказывается, в переводе с языка акан слово «нкран» переводится как «муравей». От него и произошло — Аккра. Лумумба расспрашивал: а что это за муравьи? Какие они — большие или маленькие? Кусаются или нет? Ему объяснили, что нкран — совсем крохотные. Ведут себя мирно до тех пор, пока их не потревожат, не нарушат их покоя. Но когда в их жилище вторгнется враг, они дружно набрасываются на неприятеля. Неважно, кто пришелец — человек, собака, птица. Незваный гость всегда получит от мирных муравьев отпор.

— Что же, у вас превосходные муравьи. Подарите нам для развода, — шутил Патрис.

Приятно было ходить по улице Независимости, главной магистрали Аккры. В стороны разбегались Тунисская, Ливийская, Суданская улицы. Внушительно выглядел Рангунский военный лагерь, названный так в память о пребывании ганских солдат в Бирме, сражавшихся в годы второй мировой войны в составе британских имперских подразделений. Лумумба посетил Легонский университет. Ректором был ганец. Он радушно встретил конголезского гостя, сам ходил с ним по аудиториям, рассказывал об учебных планах.

— Кстати, господин Лумумба, — пояснял он, — Легон означает «Холм мудрости». На редкость удачное название! Холм мудрости! Но одного Легона мало. Надо открывать новые учебные заведения. А где взять преподавателей? Одно тормозит другое. Вы у себя в Конго еще столкнетесь с такими же проблемами.

— Да, да, вы правы, — отвечал Лумумба. — У нас дело обстоит еще хуже. Отсталость предельная. Живем как бы в другом мире, не похожем на обычный. Начинать придется с азбуки…

Лумумба был приглашен в Гану на конференцию народов Африки. В то время Аккра была местом паломничества руководителей национально-освободительного движения, действовавших во всех концах материка. Легальным и нелегальным путем добирались они в независимую страну, чтобы изложить свои взгляды и требования, разоблачить махинации колонизаторов на юге и севере, западе и востоке. Пример Ганы вселял уверенность. Здесь текла своя, африканская жизнь, далекая от совершенства: по существу, в материальном отношении почти ничего не изменилось, но даже сама ее неустроенность при отсутствии английских колонизаторов не так тяготила народ. Слишком мал срок. Благополучие нации строится десятилетиями, веками.

Гана переживала подъем в сфере политической — области, где испокон веков делами вершили иностранцы. «Руки наши — голова чужая», — говорили африканцы про такое управление. Ганец отключался от участия в управлении собственной страной. «Африканец» и «политика» были понятиями несовместимыми. Ходила как притча фраза, сказанная одним европейским священником:

— Для африканца политика — что алтарь для женщины.

Суверенная Гана отбрасывала эти колониально-алтарные перегородки и выдвигала национальные кадры на все командные места в новом государстве. Правда, при этом происходил и другой процесс, который иностранные наблюдатели охарактеризовали как «перепроизводство политиков». Государственный аппарат формировался заново, и в его разветвленную сеть устремились и люди, мало или совсем не подготовленные к службе. Политика для многих представлялась самым легким занятием, где можно преуспеть, прослыв патриотом, националистом, борцом против проклятого колониализма. Наживая определенный политический капитал на собраниях, конференциях, своими выступлениями в печати, частными заверениями о поддержке утверждающегося независимого строя, такой африканец ничего конкретного не знал, но садился в любое кресло.

Когда доктор Кваме Нкрума пригласил конголезских делегатов на беседу, Патрис Лумумба поделился с ним этими наблюдениями. Кажется, глава независимой Ганы не только был готов к разговору на эту тему, но и желал этого разговора.

— И вы у себя столкнетесь с этими явлениями, — начал Нкрума. — Их не миновать. Избавившись от колониализма с его пороками, африканская страна в процессе построения независимости будет обрастать своими, африканскими болезнями. Такова диалектика развития. Буржуазные государства существуют сотни лет, а какие колоссальные ошибки совершают их парламенты, ассамблеи, премьеры и министры! А мы только начинаем делать первые шаги на государственном поприще и не гарантированы от недостатков. Вопрос стоит резко: что лучше — европейский специалист, отлично знающий свою профессию, или же африканец, не осведомленный в тонкостях этой же профессии, но преданный нам политически? Где-то мы идем на компромисс: у нас нет своих технических кадров, и в ряде случаев приходится заключать контракты с иностранцами. Есть и компромисс другого рода: мы менее требовательны к своим согражданам в смысле их профессиональной подготовленности, когда выдвигаем их на тот или иной пост. А что делать?..

Двадцать семь стран Африки были представлены в Гане, и большинство из них все еще находились под колониальным игом. С 5 по 13 декабря в Аккре обсуждались проблемы, связанные с избавлением континента от иностранного господства. Ораторы были разные: одни призывали к немедленной вооруженной борьбе «с помощью суверенной Ганы», другие рекомендовали мирный путь, путь переговоров и уговоров. Одни цитировали Маркса и Ленина, другие — библию и коран. Вспоминали Толстого, Ганди, учение о непротивлении злу. Призывы порвать с империалистическим Западом сменялись пожеланиями сотрудничать с ним. Разоблачение колониализма, сделанное в самых резких выражениях, соседствовало с напоминанием о его цивилизаторской миссии в странах африканского континента. Говорили на разных языках и в прямом и в переносном смысле. И все же это была одна африканская семья, члены которой по-разному глядели на мир и по-разному оценивали его явления.

Но вот на трибуну поднялся Кваме Нкрума. Черную трость, с которой он не расставался, оставил на столе, почти вплотную примыкавшем к трибуне, покрытой красным бархатом. Его почти всегда грустное лицо озарилось улыбкой. Ему несколько минут не давали говорить: аплодировали.

— Братья и соратники по борьбе! — обратился он к участникам конференции. — Мы считаем за великую честь принять всех вас в нашем ганском доме. Он, этот дом, независим от империалистов, но целиком и полностью зависим от вас, и двери его всегда открыты для участников национально-освободительного движения. Мы бы хотели освободить наш многострадальный континент сегодня или завтра, но у нас нет еще для этого необходимых средств. Противник гораздо сильнее нас, хотя в историческом аспекте он обречен на гибель. Мы бы хотели накормить голодающих, обуть и одеть бедных во всех концах континента, но пока что мы и сами бедны. Я могу только сказать, что сердце Ганы всегда было и будет с вами. Вы — недалекое будущее всего континента. Сегодняшняя Гана — это завтрашнее Конго, Кения, Уганда, Родезия, Танганьика, все ныне зависимые и угнетаемые народы материка. Позвольте мне остановиться на основных проблемах нашей борьбы…

Лумумба впервые слушал публичное выступление президента Ганы. Кваме Нкрума говорил долго, но не утомлял слушателей, а, казалось, все больше и больше убеждал их и располагал к себе. Он приводил примеры из жизни независимой Ганы, переходил к теоретическим построениям. Нкрума с особым воодушевлением развивал мысль о создании Африканских соединенных штатов, о федерации, о возможности сформирования в свое время единого африканского правительства. Идея панафриканизма, разделяемая многими образованными африканцами, приобретала в новых условиях современное звучание. Овации разразились тогда, когда было сообщено, что «великий негр» Уильям Дюбуа, с которым Кваме Нкрума дружил и состоял в переписке, не только принял предложение прибыть в Аккру, но и выразил готовность поселиться здесь и возглавить работу по изданию африканской энциклопедии.

Участников первой конференции народов Африки порадовало и то, что глава суверенной Ганы проявил широкий подход к политическим и философским воззрениям прошлого и настоящего. Он цитировал Маркса и Ленина, Вашингтона и Линкольна, ссылался на конституции Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Его словами нарождающаяся новая Африка как бы обобщала в обстановке свободного обсуждения опыт мировой истории и делала из этого опыта полезный для себя вывод. За президентом Ганы уже успела закрепиться репутация беспощадного критика империализма и колониализма, сторонника переустройства новых, независимых африканских государств на социалистических началах.

Здесь, в Аккре, единство было и полным и единодушным. Участники конференции заявили о своей полной поддержке всех борцов за свободу в Африке — «как тех, кто использует мирные средства борьбы без применения насилия, так и тех, кто вынужден отвечать насилием против насилия». Была принята резолюция против расизма и дискриминации. Участники конференции высказались за применение широких экономических санкций против Южной Африки, за то, чтобы всеми способами пропагандировать идею панафриканизма, за расширение политических, культурных и иных связей между африканскими странами. Специальная резолюция осудила племенной строй и религиозный сепаратизм. Создан был постоянный комитет конференции — в него вошел и Лумумба. До этого он выступил с речью. Патрис Лумумба поблагодарил правительство Ганы за приглашение на столь важную конференцию. Он рассказал о политической ситуации в Бельгийском Конго, о деятельности возглавляемой им партии — Национальное движение Конго, отметив, что партия эта еще молодая — она была создана осенью 1958 года.

— Наше движение имеет главной целью освобождение конголезского народа от колониального режима и достижение им независимости. Мы отдаем себе отчет в том, что нашими главными врагами являются колониализм, империализм, трибализм и сепаратизм. Выступления многих делегатов на конференции помогут выработать нам современную тактику борьбы с колонизаторами. Я доложу своей партии о принятых здесь резолюциях, постараюсь передать атмосферу братства и солидарности, царящую здесь, расскажу о вашем внимании к борьбе конголезского народа. Считайте и нас, конголезцев, солдатами единой и свободной Африки! Долой колониализм и империализм! Долой расизм и племенную раздробленность! Да здравствует конголезская нация, да здравствует независимая Африка!

Уже потом, прохаживаясь по берегу Атлантического океана, по рыбацкому району ганской столицы, он пытался еще раз восстановить в памяти все то, о чем говорилось на конференции. А Гвинейский залив неутомимо катил прибойные волны — калема. Лумумба услышал песню рыбаков:

В Лумумбе заговорил поэт: он, ставший лидером конголезской политической партии, представляющий свое движение и свою страну за рубежом, с детства писал стихи и был неравнодушен к яркому поэтическому слову, к образу, сравнению, к звучной рифме. Он сразу же оценил рыбацкую песню. Калема, думал он, — символ обновляющейся Африки. Калема — прибойная волна национального движения всех африканцев.

Лумумба покинул Аккру окрыленным.

Прибойная, наступательная калема не давала ему покоя.

Конголезская калема должна быть усилена во сто крат.