Патрис Лумумба

Торжество из торжеств

Бывшая резиденция бельгийских властей стала называться Дворцом Наций. Различные службы, отжившие свое время, переводились в другие районы Леопольдвиля. Вместительное новое здание на берегу реки Конго было предоставлено в распоряжение правительства, сената, палаты представителей. Бельгийский буфетчик обслуживал конголезских избранников, а у входа по-прежнему стояли бельгийские полицейские. Но это обстоятельство уже никого не смущало: во Дворце Наций распоряжались всем новые хозяева.

Накануне независимости в конголезских газетах появились снимки членов кабинета Патриса Лумумбы, сенаторов, депутатов палаты представителей. Правительство приступило к работе, состав его обнародован. Напряжение схлынуло. Министры окунулись в сутолоку буден.

Заметно спешила Бельгия, выкладывая на стол переговоров проекты договоров, соглашений, контрактов. Десятки компаний слали своих представителей в Леопольдвиль для установления деловых связей с новым правительством, с новыми министерствами и департаментами. На скорую руку был подписан декрет о ликвидации «Специального комитета Катанги», который нельзя было упразднять безоговорочно, без условий, выгодных национальному правительству. Иностранные тресты и компании подсовывали заранее приготовленные документы. Они соглашались на выкуп при «справедливой компенсации», на продление ранее заключенных соглашений на «прежних взаимовыгодных условиях»

К проблемам внутренним прибавлялись и международные. Газета «Авенир» от 29 июня 1960 года (за сутки до провозглашения независимости!) броско подала сообщение о том, что фонд Рокфеллера изъявляет желание принять участие в финансировании индустриального развития нового африканского государства. В приемной премьер-министра ожидали аудиенции финансовое и промышленные тузы западных и азиатских стран. Нахлынули организационные вопросы: подготовка города и всей страны к торжествам, утверждение программы празднеств, рассчитанных на два дня, приглашение иностранных делегаций.

Во Дворце Наций все ночи горели огни. Один за другим господа министры приходили к главе правительства на деловые переговоры: их было 23 человека, 9 государственных секретарей и четверо государственных министров. Некоторых Лумумба знал сравнительно давно, с иными знакомство лишь начиналось.

Но прежде связи не давали и не могли дать полного представления о человеке: тогда, раньше, он проявлял себя исключительно в политической сфере, в митинговой, агитационной. Людей сближала полная или приблизительная общность в политике главным образом по отношению к бельгийскому колониализму. До сформирования правительства этого было вполне достаточно. А теперь обстоятельства толкали на более широкий подход к деятельности министров, от которых ежедневно и ежечасно требовались совершенно конкретные познания в специфических областях, в основном им мало известных.

Некомпетентность была бы еще более бросающейся в глаза даже неискушенному, если бы не бельгийские советники, готовившие бесчисленные досье по самым замысловатым делам. Они состояли при каждом министре, сидели во всех департаментах и ведомствах — в центре и в провинциях. Конголезцы учились у них азбуке управления.

Заботы дня должны были укрепить шаткую политическую коалицию, воплотившуюся в центральное правительство, в первый конголезский кабинет. Были минуты полного и ни с чем не сравнимого отчаяния, когда Лумумба видел, как вырывались на простор центробежные силы, готовые разорвать на куски страну. Во многих районах идея единого Конго совершенно не воспринималась. Больше того, в ней усматривали главное препятствие на пути осуществления давних стремлений племен и народностей к самостоятельному существованию. Руководители микроскопических групп, несмотря на их фанатическую приверженность к обособленности, несмотря на боязнь, что их племя будет проглочено гигантским государством и растает среди других, неведомых и враждебных, все же составляли отряд националистов, выступающих единым фронтом против колониального угнетения.

За слом бельгийской системы выступали и большие партии, и незначительные, трибальные. Расхождения начинались с обсуждения вопроса о государственном строе, о характере будущих связей между племенами. И вот тут мелкие племена в лице своих руководителей проявляли поразительную приверженность к сепаратизму. Психологически и исторически понять такую позицию не так уж трудно. Колонизаторы в какой-то степени считались с крупными народностями и их вождями: мелкая россыпь племен сбрасывалась со счетов. Обезличенное, обреченное на вымирание племя угнеталось не только бельгийцами, но терпело притеснения и со стороны соседних более крупных. Парадоксально, но факт, что многие этнические образования обращались за помощью к бельгийцам и жаловались на «угнетателей конголезцев». Они пуще всего боялись объединения, видя в нем новую форму угнетения. Руководители родо-племенных партий стремились к одному: объявлению отдельного государства или республики под всеспасающей эгидой Организации Объединенных Наций. С центральным правительством они готовы были установить договорные отношения, основанные на равенстве сторон.

Лумумба терпеливо и настойчиво разъяснял позицию своей партии, как общенациональной, у которой сочетаются интересы единого Конго с заботой о каждом отдельном племени. В ответ выдвигалось требование: раз это так, то включите в состав правительства нашего лидера. Неважно, что его никто не знает за пределами трех или пяти деревень. Племя, представитель которого не входил ни в провинциальное, ни в центральное правительство, считало себя обиженным, бунтовало, срывало всякие общие мероприятия.

В Касаи и других местах Лумумба вынужден был идти на союзы с партиями сепаратистского толка. Он сотрудничал с Грегуаром Камангой, председателем партии КОАКА (Коалиция касайцев). Она была создана, когда произошел разрыв во взаимоотношениях между балуба и лулуа. КОАКА выступила «третьей силой» в провинции, объединив вокруг себя мелкие народности — бапенде, бачоке, балуалуа, башилели, бакуба, бакега, басала, баинджи, миазу, вена, мпуту и некоторые другие. Лулуа, в свою очередь, объединились с басонге и выступили против балуба.

Национальное движение Конго, чтобы обеспечить успех, пошло на сотрудничество с Грегуаром Камангой и объединением басонге. Эта коалиция, пестрая, непрочная, включающая людей с противоположными политическими воззрениями, пришла к власти и создала провинциальное правительство Касаи. Грегуар Каманга был назначен министром здравоохранения центрального правительства. Дань сепаратизму.

Лидер партии Объединение конголезских националистов Касаи (лулуа и другие племена) Альфонс Илунга стал министром транспорта. Эдмонд Рудахиндва из Киву, представляющий группировку под названием Возрождение конголезцев, занял пост министра горнорудных дел. Министр общественных работ Антуан Нгвенза состоял в двух партиях сепаратистского направления: он был генеральным секретарем Федерации племени бангала, занимал пост национального секретаря в партии Боликанго. Двухпартийным был и министр-резидент в Бельгии Альбер Дельво: он был президентом ЛУКА (Союз жителей Кванго ради независимости) и секретарем национального комитета скандально известной «пенепе». Одно время он декларировал создание «государства Кванго». Отец Дельво — бельгиец, имевший влияние в европейской колонии Конго. Перед независимостью Альбер Дельво обвинял Лумумбу и Кашамуру в том, что они якобы «настежь открывают двери коммунизму». Противники сходились теперь в одном зале.

Еще больше было врагов у центрального правительства за пределами Дворца Наций, в городах, в провинции. Лумумбе не могли простить, что восемь министров в правительстве — люди его партии, хотя конституционные правила были соблюдены полностью. Треть конголезских избирателей отдала свои голоса партии Национальное движение Конго — треть постов она получила и в кабинете. Расхождения обнаружились между политическими лидерами, с которыми Лумумба вел длительные консультации по вопросу о сформировании правительства национального единства. Кашамура опротестовал кандидатуры Моиза Чомбе и Альбера Калонжи. «Надо подумать», — заявил Антуан Гизенга. Среди сторонников Лумумбы не было единой точки зрения об этих кандидатах в министры. Одни настаивали на том, чтобы включить в состав кабинета и Чомбе, и Калонжи, обосновывая такой шаг следующими соображениями. Калонжи — фигура скандальная, но лучше ввести его в правительство и дать ему какой-либо второстепенный министерский пост. Потом, когда обстановка стабилизируется, от него можно будет легко избавиться. Калонжи связан с алмазной компанией мирового значения, он пойдет на сговор с промышленниками и может выкинуть любой трюк, направленный против центральной власти.

Моиз Чомбе одиозен, но нельзя ли, пусть временно, заставить этого явного сепаратиста работать на единое Конго, предоставив ему министерский пост в центральном правительстве? Перетащить Чомбе из Катанги в Леопольдвиль — значит по крайней мере ослабить тенденции этой провинции к обособлению. Нет, утверждали другие, ни Чомбе, ни Калонжи вводить в правительство не следует, ибо тогда большинство его будет состоять из представителей трибальных, сепаратистских движений, каковых и без этих господ вполне достаточно. Кабинет в таком случае не станет органом, выражающим идею единого и неделимого Конго. Кабинет министров и без того раздут в угоду трибальным соображениям. Если же остановиться на 23 министерствах, о чем была достигнута договоренность, то ввод Чомбе и Калонжи вытеснит кандидатов от националистических партий и ущемит их права, завоеванные в ходе майских выборов.

Лумумба согласился с этими аргументами.

Каждодневные встречи — что увеличительное стекло, приближающее человека для изучения. Лумумба с особым вниманием выслушивал доклады и сообщения министров от региональных партий. Зато вступал в перепалку с товарищами по своей партии: со своими и ругань не в ругань! К удовольствию своему, Лумумба отмечал, что его единомышленников в правительстве оказалось значительно больше, чем он предполагал вначале. Существовали искусственные перегородки, возведенные скорее временем, чем желанием конголезцев. Каким тонким собеседником предстал перед Лумумбой Антуан Гизенга! Сдержанный, немногословный, не умеющий «работать на публику», он производил впечатление кабинетного министра, который превосходно знает содержание своего портфеля. Между ними состоялся примечательный разговор.

— Я не совсем понимаю, Антуан, — спросил в упор Лумумба, — в чем же состоит различие наших партий? Наши взгляды сходятся и в больших и малых вопросах.

— Я согласен с тобой, — ответил Гизенга. — Но позволь мне порассуждать. Твоя партия, подобно орлу, взмыла над Конго. Красивый взлет! Однако, поднявшись вверх, вы заметно оторвались от земли. Вы имели на это законное право: твой личный авторитет не нуждается в комплиментах. Ты один мог позволить себе выступления от имени всего Конго. У тебя имя. Тебя знают за пределами страны по твоим литературным произведениям. С тобой, как ни с кем другим, считаются бельгийцы. То, что вполне нормально и допустимо для тебя, для меня, например, было бы авантюризмом и прожектерством. Моя партия не получила бы ни одного голоса, если бы она заявила о себе лозунгами твоей партии. Смею тебя заверить, что в моей родной деревне Мушоко никто не проявляет интереса к общеконголезским проблемам. Обвинение жителей в провинциальной ограниченности и даже тупости не сделает их более прогрессивными. Твоя партия шла от общего к частному, а мы наоборот — от частного к общему. Потому мы и сошлись. Но если бы вдруг наши партии слились воедино, то я бы потерял всякое доверие избирателей.

— Я это понимаю, — сказал Лумумба.

— Не сомневаюсь в этом, — продолжал Гизенга. — Кстати, знаешь ли ты, что железное дерево, самое твердое из всех существующих в Африке, рассредоточено? Оно не растет рощами. Мощное дерево истощает землю, хотя и является ее украшением.

— Туманно несколько, но справедливо и поэтично, — сделал вывод Лумумба.

— Ты вправе как угодно воспринимать мои высказывания, Патрис, но если бы моя партия обосновалась в самом Леопольдвиле, то она бы ничего не добилась. С АБАКО приходится считаться. У них наезженный тракт — побережье реки Конго. Мы же решили идти в обход, начав свою деятельность в юго-восточных районах провинции Леопольдвиль. Какая неожиданность! Партия африканской солидарности нанесла самый чувствительный удар могущественной коалиции АБАКО! Мы сбили спесь с господина Касавубу. Спустили его с небес на землю. Твое предложение Касавубу занять кресло президента — королевский жест, которого он не заслуживает, но у нас нет иного выхода. В Леопольдвиле на посту президента должен быть житель Баконго. Наша победа над Касавубу сломала региональные перегородки и открыла ворота в единое Конго, куда мы и вошли с твоей помощью. Ты понимаешь это, Патрис, как никто другой, и я думаю, что именно поэтому ты предложил мне пост своего заместителя. Не мне лично, а моей партии…

Интересно, интересно! Еще бы: в правительство входили министры, отличающиеся крайне правыми и крайне левыми взглядами. Патриса Лумумбу уже тогда причисляли к коммунистам, правда по недоразумению: коммунистом он никогда не был. Но к какой идеологии причислить Унисета Кашамуру, который был левым из левых и критиковал Лумумбу за его терпимое отношение и к бельгийцам, и к лидерам трибалистских партий?

Вот боец! В провинции Киву он наводил ужас на бельгийских колониалистов. В этой конголезской Швейцарии, где каждый европеец чувствовал себя царем и богом, Кашамура провозглашал социалистические лозунги: национализация частной собственности европейцев, создание единого конголезского банка, запрещение обосновываться на землях Киву вновь прибывающим колонистам, повышение заработной платы рабочим, введение демократических институтов — тайное голосование, равноправие женщин, создание молодежных организаций, строительство светских школ, сотрудничество с социалистическими странами, поддержка освободительного движения на юге африканского континента, осуждение агрессивной политики империалистических держав Запада. Партия Кашамуры имела региональное значение, но она направляла свои атаки против международного концерна «Национальный комитет Киву», который играл в провинции Киву роль «Юнион миньер».

Кашамура родился в деревушке Иджуи, в племени того же названия. Его отец был вождем племени. Он свободно говорил по-немецки, так как его подданные проживали на территории Германской Восточной Африки. Затем, после разгрома Германии в первой мировой войне, владения отца отошли к Бельгии. Новые хозяева требовали рабочих — вождь требовал оплаты труда. Расхождения вылились в массовый протест африканцев. Представитель колониальной администрации вступил в переговоры с непокорным вождем, а затем они были прерваны самым неожиданным образом: труп знатного конголезца нашли с отрубленной головой…

В 1953 году, когда Кашамуре исполнилось 25 лет, бельгийская охранка состряпала «политическое дело», обвинив его в пропаганде подрывных, то есть коммунистических идей. Кашамура арестовывался много раз. В Букаву и Бужумбуре он создавал различные политические общества, вступал в контакты с социалистами Франции и Бельгии, руководил комитетом социальных исследований, организовал социалистический профсоюз, редактировал газеты, в том числе и популярную в провинции Киву «Верите».

Созданная Кашамурой партия Центр африканской перегруппировки заявила о своем появлении радикальной программой. В ней содержались пункты: обновление конголезской экономики, создание государственных компаний и кооперативного сектора в деревне, выборы рабочих комитетов на промышленных предприятиях, организация административных советов. Ключевые позиции, составляющие экономический и финансовый фундамент страны, должны находиться в руках государства. Центр африканской перегруппировки — единственная политическая партия в Конго, провозгласившая курс на национализацию. О бельгийской администрации Кашамура высказывался вполне определенно: она сгнила и подлежит слому. Этого было вполне достаточно, чтобы вызвать панический страх у европейских поселенцев. В центральном правительстве Кашамура занял пост министра по делам культуры и информации.

Кашамура сошелся с Пьером Мулеле, принявшим пост министра просвещения. Мулеле считался теоретиком Партии африканской солидарности и был заместителем Антуана Гизенги. В злобном памфлете «Проникновение коммунизма в Конго» Пьер Мулеле характеризовался как человек, следующий учению марксизма-ленинизма и потому представляющий «угрозу обществу». По заданию Лумумбы министр просвещения готовил проект реформы школьного образования.

Одним из самых интересных людей в кабинете был Морис Мполо — министр по делам молодежи и спорта. Он приходил на заседания и совещания в военном костюме: в «Форс пюблик» он дослужился до старшины — высшего звания для конголезца. До знакомства с Лумумбой Мполо мечтал о создании автономной республики озера Леопольда со столицей в городе Инонго, где он родился. Потом выяснилось, что «автономная республика» была для него формой борьбы с колониальным режимом. Мполо вступил в партию Патриса Лумумбы и стал ее активным работником. Среди солдат он пользовался огромным авторитетом, что имело большое значение для Национального движения Конго, для правительства.

По европейской традиции была отдана дань уважения университету Лованиум, представитель которого Томас Канза стал полномочным министром Республики Конго в ООН. Он окончил университет в Бельгии, затем учился в американском, Гарвардском. Первый конголезец с европейским университетским дипломом, единственный человек в правительстве с высшим образованием. Автор ряда исследований об экономическом и политическом положении Бельгийского Конго.

Томас не состоял ни в каких политических партиях. Семья Канза хорошо известна и в Леопольдвиле и в Конго, ее знает и бельгийская интеллигенция. Глава семьи Даниэль Канза, прослужив длительное время в армии, вернулся в Леопольдвиль и включился в освободительное движение, охватившее Нижнее Конго. Он становится вице-президентом альянса АБАКО, занимает различные административные посты. Он был первым бургомистром Леопольдвиля. Участник многих совещаний с бельгийскими делегатами, предшествовавших Конференции круглого стола. К его мнению прислушивались, многие считали Даниэля Канза фактическим руководителем АБАКО. Все его сыновья получили приличное образование. Андре Эдуард Канза, окончивший бельгийский университет Лувен, работал генеральным директором административной школы в Леопольдвиле. Младший, Самуэль, продолжал учебу в Бельгии, а Филипп был директором полицейской школы в столице. Одновременно он подвизался на поприще журналистики. Редактировал газету «Конго», со страниц которой пугал читателей коммунизмом. Входил в директорат конголезского агентства печати. Не соглашался с бельгийцами по вопросу колониального управления, но выступал заодно с ними в злобной критике социалистических стран. Томас Канза не разделял политических взглядов отца и Филиппа — он поддерживал усилия Патриса Лумумбы, направленные на создание единого, независимого и демократического Конго. Он восхищался эрудицией и начитанностью Лумумбы.

Невысокого роста, толстощекий, меняющий в день по нескольку костюмов, всегда куда-то спешивший, Бомбоко мог часами произносить тирады на все без исключения темы. Во Дворец Наций он появлялся в шапочке из леопардовой шкуры. Неглубокая, конусообразная, она каким-то чудом держалась на спиральках густых черных волос. Встречаясь с Лумумбой, Бомбоко артистически снимал головной убор, привычным жестом отправлял его под мышку, почтительно наклонялся и замирал на месте. У него была своя, неповторимая манера вести разговор.

— Я еще раз согласился с вами, господин премьер, — обращался он к Лумумбе, — когда анализировал наш последний разговор. Действительно, наша внешняя политика должна быть активной, и я всегда буду руководствоваться этим замечательным принципом. Знаете, я вспомнил слова Спаака: нельзя во время игры показывать карты партнеру. Мы начинаем закладывать основы конголезской внешней политики. Мы не можем ограничиваться сотрудничеством с одной Бельгией. Ваши указания вызвали у меня кое-какие идеи…

Министр внутренних дел Кристоф Гбенье все время подтрунивал над Бомбоко, называя его африканским Дон Жуаном, намекая на любовные похождения красавца Жюстена. Но тот умел ловко выкручиваться. Секретарем у Бомбоко работала девица, прибывшая в Леопольдвиль из Женевы. Познакомился он с ней в Брюсселе. Советским корреспондентам, которые заходили на прием к министру иностранных дел, она представлялась удивительно просто, по-домашнему:

— Дуня…

Дочь русских эмигрантов, Дуня получала хорошее жалованье и раскатывала на служебной автомашине Бомбоко. Министры не сдерживали понимающих улыбок, когда Бомбоко ударялся в объяснения, насколько ценным помощником является для него Дуня: вечерами она слушает передачи Московского радио и обо всем докладывает своему шефу…

Бомбоко относился к категории тех людей, о которых говорят как о лукавых царедворцах. Все его существо трепетало от радости, когда он узнавал, предугадывал ход рассуждений начальства. Умел выбрать момент, когда нужно было поддакнуть, когда промолчать. На многих собеседников Бомбоко производил впечатление искреннего человека, ибо мысль, заимствованную, как правило, у премьера или президента, развивал уже как свою — увлеченно и страстно. При встрече с советскими представителями говорил:

— Меня интуитивно тянет к вашей стране. Колосс, северный колосс! Как только подрастут мои дети — отправлю их на учебу в Советский Союз. Меня нисколько не пугает, что они станут коммунистами. Вот вам мое мнение, дорогие товарищи и братья…

Кристоф Гбенье, узнав о содержании беседы, рассмеялся.

— Уж очень много у него детей: вам придется открывать специальный бомбоковский интернат! Кроме того, он и американцам говорит то же самое. А свое потомство он наверняка будет пристраивать в Брюсселе. Я хорошо знаю этого конголезского талейранчика и не верю ни единому его слову. Лумумба все воспитывает его. Посмотрим, что из этого получится.

Настал день 30 июня 1960 года, названного потом годом Африки. Казалось, что время переместилось на континент, собралось с силами и с необычайной энергией трудилось, срывая со стран английские, французские и бельгийские наклейки. Это было время романтики и борьбы, властно утверждавшее право африканцев на суверенитет, на самостоятельное существование в семье равноправных народов мира. Ветер освобождения бил в африканские паруса, пробуждал энергию, вселял уверенность, ставил на человеческий пьедестал забитого и обобранного обитателя угнетенного материка. Пора открытых схваток и скрытой дипломатической игры. Так долго молчавшая Африка заговорила звонким и чистым языком, заговорила о своих прекрасных и возвышенных мечтаниях, которым, наконец, вот теперь только суждено сбыться. И что может помешать поднимающемуся во весь рост африканцу жить свободно, управлять своим государством, дружить, с кем ему захочется, честным трудом добывать себе хлеб, любить и плакать от накатившегося счастья, давая волю своему ликованию? Это не была толпа в обычном понимании этого избитого выражения: любая толпа имеет свое начало и конец, какой большой она бы ни казалась. Леопольдвильское людское море затопило улицы, проспекты, площади. Улица превратилась в постоянное жилище: здесь пили, ели, препирались из-за мест и мирились, укладывали спать детей и сами никли от переутомления. Сидели на крышах, взбирались на деревья, на памятники, на столбы, покрывали зелень газонов своими телами.

Напротив Дворца Наций возвышался добротно отлитый старик с окладистой бородой, взобравшийся на толстый круп тяжеловеса: создатель Конго, бельгийский король Леопольд II. Около памятника стояла машина, наверху ее расхаживал африканец с микрофоном в руках и кричал, кричал надсадным голосом. Завидев эскорт короля, Альбер Калонжи повернулся и продолжал:

— Ваше величество! Ваше величество! Моя партия лишена возможности приветствовать вас в здании парламента. В моем лице она с чувством глубокой признательности аплодирует вам здесь, на площади, перед лицом всего народа. Власть узурпирована вашими и нашими врагами. Долой тиранию! Да здравствует король!

Лимузин короля плавно вкатился в ворота. А Калонжи, спрыгнув со своей машины, сел в нее и отъехал в сторону от короля бронзового. Оратор полагал, что свой долг он выполнил в этот исторический день…

В зале установилась тишина, хотя к ней никто и не призывал.

Король сидел в просторном кресле красного цвета, установленном на возвышении, ниже разместились Касавубу и Лумумба. Бодуэн встал и вышел на середину сцены. Опершись руками на эфес, он начал говорить. Медленно, словно расставлял мысленно знаки препинания, и, убедившись, что все правильно и ошибок не допущено, приступал к следующей фразе. Державный оратор расставался с африканской частью своей короны. Он отметил нелегкое бремя Бельгии, которую бог и судьба связали священными узами с конголезским народом. Теперь Конго, вытащенное Бельгией из тьмы неведения и отсталости, вступает в новую эру своего развития. Как указывал великий король Бельгии Леопольд II, молодые деревья нуждаются в подпорках только для того, чтобы поддерживать их, но эти палки должны быть удалены, когда деревья вырастут. Опытный садовник должен точно определить время, когда подпорки начинают служить помехой росту молодняка.

— Теперь, господа, дело за вами, — заканчивал король. — Вы должны убедить нас в том, что мы не ошиблись, оказав вам свое доверие.

Металлический наконечник шпаги чиркнул по паркету. Король подхватил ее левой рукой, еле заметно склонил в поклоне голову и направился к креслу. Дождавшись, когда Бодуэн уселся в кресло, Жозеф Касавубу мелкими шажками подошел к трибуне. Скрипучим вялым тенорком президент стал читать речь, шумно и неловко переворачивая страницы. Король и Бельгия могут быть уверены, что они не ошиблись, представляя Конго статус суверенного государства. Щедрое доверие будет оправдано с не меньшей щедростью! Уткнувшись в бумагу и приподняв правую руку, президент закончил пожеланием процветания Бельгии и личного счастья высокому гостю.

Лумумба выступал третьим и последним: заранее согласованный протокол не предусматривал никаких других речей. Глядя на него, можно было подумать, что он не в настроении. Сквозь очки поблескивали холодные, устремленные в зал глаза. Он не расшаркивался, не отвешивал поклонов, не произнес стандартной и необходимой в таких случаях фразы: «Ваше величество», а бросил первые слова им, своим соотечественникам. Началась его знаменитая речь — страстная, взволнованная, правдивая, чуть было не нарушившая колониальную обедню. Лумумба сказал:

— Конголезцы и конголезки, борцы за независимость, добившиеся сегодня победы!

Я приветствую вас от имени конголезского правительства.

Я прошу всех вас, моих друзей, неустанно боровшихся в наших рядах, запомнить 30 июня 1960 года как выдающуюся дату, которая никогда не сотрется в вашей памяти, дату, о значении которой вы с гордостью расскажете вашим детям, чтобы они, в свою очередь, поведали своим внукам и правнукам о славной истории нашей борьбы за свободу…

Мы погнали рабский труд, в обмен на который нам платили деньги, не позволявшие нам ни утолить голод, ни одеваться, ни занимать здоровое жилище, ни растить наших детей так, как этого заслуживают родные существа…

Мы помним, что закон никогда не был одинаков для белых и черных, он был снисходителен к одним, жесток и бесчеловечен к другим…

Кто может, наконец, забыть казни и расстрелы наших братьев или карцеры, куда безжалостно бросали тех, кто больше не хотел подчиняться режиму бесправия, угнетения и эксплуатации, который использовался колониалистами как орудие своего господства?..

Республика Конго провозглашена, и теперь судьба нашей дорогой родины в руках ее народа…

Мы сделаем так, чтобы в стране воцарился мир, основанный не на винтовках и штыках, а на сердечном согласии и доброй воле…

Я прошу всех вас забыть межплеменные раздоры, которые подрывают наши силы и могут представить нас в невыгодном свете перед иностранными государствами…

Завоевание независимости Конго является решающей вехой на пути освобождения всего Африканского континента.

Наше единое, национальное и народное правительство будет служить родине.

Я предлагаю всем конголезским гражданам, мужчинам, женщинам и детям, решительно взяться за работу в целях создания национальной экономики и обеспечения нашей экономической независимости.

Вечная слава борцам за национальную свободу!

Да здравствует независимость и африканское единство!

Да здравствует независимое и суверенное Конго!

Речь молнией разбила публику на две половины: белую, колониальную, недовольную, притихшую, и черную, теперь уже независимую, ликующую. Неистовый порыв привставших со своих мест африканцев сопровождался методическими аплодисментами пушек: артиллерийский салют возвещал о рождении еще одного суверенного государства. Король удалился, сопровождаемый и Жозефом Касавубу. Бельгийский полковник, адъютант его величества, подошел к Лумумбе и потребовал принесения извинений сейчас же и в «надлежащей форме».

— Никаких извинений! — отрезал Лумумба. — Моя речь утверждена кабинетом министров.

Он встал, улыбнулся, словно пытаясь сбить этим огромное нервное напряжение, и стал аплодировать публике. Под возгласы: «Патрис! Патрис! Патрис!» — вышел король. Угомонились пушки. Снова воцарилась тишина. Торжественное заседание парламента, сената и палаты представителей окончилось. Дворец Наций опустел.

Праздник шагнул на улицы. Состоялся военный парад — во главе колонн африканских солдат шли бельгийские офицеры. Католики, одетые в белые сутаны, вели своих воспитанников. Играли африканские джазы. Пели, плясали. Церемониал был бессилен дать что-либо новое и необычное: так или приблизительно так совершались торжества и до Конго, и после — на других территориях, становившихся тоже суверенными государствами.

Конголезская независимость начала отсчитывать свое время.