Патрис Лумумба

Камо грядеши?

Тихо ворчал ливень, вбирая в себя ночные шумы, растворяя их в потоке воды и навязывая свой неторопливый говор ноябрьской африканской ночи. Текло с крыши, с деревьев, со всего невидимого неба. В Нижнем Конго установился сезон дождей: он начался с середины октября и продлится до апреля. Леопольдвиль залит водой. А там, в Стэнливиле, дожди перестали выпадать в октябре — с ноября и по конец марта в этой приэкваториальной зоне стоит большой сухой сезон. Одна страна, а климат такой разный, не поддающийся обобщению. Здесь, в Леопольдвиле, сейчас так необходим дождь! Особенно его жаждут в домике Патриса Лумумбы, воспринимая щедрый поток струй как дар божий. Да еще ночью!

Машина остановилась с погашенными фарами. Из нее вышли Бернард Дьяка и Жак Лумбала, государственный министр ныне уже не существующего правительства. В плащах, оба под зонтом: так они и вкатились к Лумумбе. Их ждали. В особняке знали, кто и когда придет. Все было готово. Полин стояла с Роландом в руках. Никто не проронил ни слова. Тишина ливня. Темень ночи. Лампочку, освещавшую крыльцо, выкрутили еще вечером. Охраны не было на постах: солдаты ушли спать в сарай, что в углу садика, за особняком.

Лумумба, день за днем, неделя за неделей наблюдавший за стражниками, знал их всех до единого.

Вот эти ребята, одетые в военную форму, в первые дни представлялись ему сущими церберами. Командовал ими молодой лейтенант. В доме Лумумбы даже дети знали, что никто не должен заходить к ним, никто из семьи не должен отлучаться в город. Лумумбе запрещено было появляться на крыльце. Гулять в садике дети могли только по разрешению начальника караула. Полин не пускали на рынок: пищу привозили на «джипе». На низкой цементной ограде, окружавшей особняк, стояли два пулемета. Ночами во двор влетали военные машины — это заявляли о своем неусыпном бдении патрули, контролирующие охрану столь важного объекта. Горели прожекторы, и был виден каждый листик каждого дерева и кустика.

Затем начались послабления — не по команде сверху, а так, само собой. У солдат появилась какая-то показная суета. Когда наведывалась инспекция, они демонстрировали свою боевую готовность, замирая на постах, чеканя ответы, из которых можно было понять, что на посту все в полном порядке и здесь не может произойти никаких отклонений от жестких норм. Начальство отбывало, а солдаты направлялись в сарай, где можно было покурить, побеседовать, почитать газету, вздремнуть.

Первый прорыв в город совершила Полин. Перед старшим охранником стояла женщина с пустой кошелкой. Она говорила, что слег в постель малыш. Ему нужны лекарства, хорошая пища, а в доме нет ни того, ни другого. Есть ли у лейтенанта дети? Оказалось, что есть…

Через час Полин возвратилась с полной кошелкой. Лумумба узнал от нее все городские новости. Потом в особняк стали впускать и родственников. Лумумба восстанавливал контакты со своими единомышленниками.

Полин с ребенком села к шоферу, а на заднем сиденье устроился Лумумба рядом с поджидавшим в машине Джорджем Гренфелом. Бернард с Жаком скрылись в темноте. Машина тронулась. Вначале медленно — ехали без света, а потом выскочили на широкий проспект Альберта, шофер включил фары, и машина, жадно набирая скорость, рванулась по пустынному городу к его окраине.

Пассажиры молчали. Это ночное бегство — не признак трусости, а проявление мужества. Поединок. Вызов, брошенный смелыми, отважными людьми, спаянными идейной общностью. Нужен простор, свобода, трибуна — и они повернут Конго: сейчас это сделать легче, расстановка политических сил предельно ясна.

— Касангулу, — произнес шофер первое слово за всю дорогу.

Густо населенное Баконго рассыпало такие небольшие городишки вдоль железной дороги на Матади, самой оживленной в стране. Все они похожи друг на друга внешним обликом и внутренним содержанием. Одна или две миссии с некоторыми вариантами в названиях: протестантская миссия «Армии спасения», миссия отцов иезуитов, францисканских сестер Марии, братьев-маристов, матронских католиков, шётских отцов, католическая миссия отцов редемитористов… Тесно в Конго от пророков!

В Кизанту — развилка: машина повернула влево — на Лемфу, Нгидонга, Кимвула. По правую сторону — широкое асфальтированное шоссе на Матади. На днях по радио объявили, что опять начала работать океанская линия Матади — Антверпен и пять пароходов компании готовы к услугам пассажиров с любым количеством груза. Пять пароходов — «Леопольдвиль», «Альбертвиль», «Элизабетвиль», «Бодуэнвиль», «Шарлевиль». Все, как было раньше, до независимости… Как вот на этой ангольской земле: дорога шла здесь почти параллельно пограничной линии с Анголой, население которой, порабощенное Португалией, ожидало братской помощи от конголезцев. Теперь им не до Анголы: все силы уходят на междоусобицу. Не Конго помогает ангольцам, а Португалия через Анголу оказывает колониальные услуги Бельгии. Связи колонизаторов оказались опять сильнее декларированной африканской солидарности…

Дождь слабел, время шло к утру, хотя было темным-темно. Странно, что хотелось оттянуть наступление рассвета. Вот так бы и проскочить в ливне, в тумане и слякоти до самого Стэнливиля! Если бы ночь и дождь сжали огромное расстояние между отчаянием и надеждой! На какой-то срок Леопольдвиль и Стэнливиль превратятся в политические антиподы: так диктует обстановка. Но Стэнливиль никогда не обособится подобно Катанге, не сбросит с себя общенациональную ношу. Он станет временным центром борьбы за единое Конго, за очищение страны от чудовищного альянса колонизаторов с африканскими лидерами. Только Стэнливилю по плечу такая задача. Восточная провинция занимает по численности населения второе место после столичной: два с половиной миллиона! Девяносто процентов избирателей проголосовало за Национальное движение Конго! Там во главе гарнизона генерал Виктор Лундула. Там уже находится Антуан Гизенга, многие сенаторы и парламентарии. Туда, только туда!

Остановка. Что случилось? Ничего особенного: начинались паромные переправы через реки. Сейчас они въедут на паром и через каких-то полчаса будут на той стороне Кванго. Все обошлось благополучно: никто не спросил документов. Уплатили деньги за машину и за людей и, не выходя из машины, пересекли реку. От местечка Попакабака дорога повернула на север. Городишко Кенге на берегу реки Вамба — снова паром. Паромы через Инзиа, Луие, Лукула. Половина времени уходит на переправы. В Киквите опять паром через Квилу. Какими широкими кажутся эти реки! И как их много! Все текут на север — к Конго.

В Киквите, административном центре района Квилу, остановились, вышли из машины. На полотне дороги стоял человек и махал рукой: Пьер Мулеле! Рядом с ним находился Реми Мвамба, министр юстиции. Несколько фраз, радостных и деловых, — и снова в путь. Надо проскочить реку Касаи, через которую тоже паром, до наступления ночи. Машина Мулеле шла впереди. К вечеру они были в местечке Брабанта, расположенном на берегу Касаи. Кинулись к реке: парома нет. Он на той стороне. Паромщики закончили работу. Первый рейс парома — завтра утром. Начались поиски лодок. Ночью Лумумба обсудил создавшееся положение с товарищами. Как миновать Порт-Франки, где рыскают солдаты Бинзы? Да, в Леопольдвиле сразу же узнали о бегстве премьер-министра. Во все концы посланы полицейские части. Вылетели самолеты, а в Порт-Франки есть аэропорт. Решили сейчас же отправить машины с шоферами и Полин в Порт-Франки — на них никто не обратит внимания. В город они не должны въезжать, а остановиться на берегу Касаи и ждать.

Лодку нашли глубокой ночью и сразу же поплыли на ней в направлении Порт-Франки, куда добрались утром. Машины поджидали в условленном месте Лумумбу с его спутниками. Еще удача! Порт-Франки остался позади. Машины въехали в районный центр Мвека, находящийся на дороге, ведущей в Лулуабург. Лумумба призадумался: может быть, направиться в Лулуабург, где они будут через несколько часов? Машины остановились по его просьбе около ресторанчика. Зашли пообедать. Лумумба заказал разговор с Лулуабургом.

Его сразу же узнали посетители дешевого ресторанчика при дороге. Началась беготня. Жители, руководствуясь самыми благими намерениями, спешили поделиться новостью со всеми встречными — в Мвека прибыл Лумумба! Собралась толпа. Лумумба вышел из зала и окунулся в знакомую ему атмосферу африканского митинга.

Лумумба произнес краткую речь: в Мвека он впервые заговорил о предателях-африканцах.

Лулуабург почему-то не отвечал. На Стэнливиль, конечно на Стэнливиль! Часов в десять вечера были на левом берегу Санкуру, где тоже паромная переправа. Но зато это последний серьезный водный рубеж на пути к Стэнливилю. Если ничто не задержит, то завтра — завтра! — они прибудут в столицу Восточной провинции.

Берега различных рек отвечали одинаково: паром на той стороне! Поблизости не было даже лодки. В зарослях отыскали старую пирогу. Нашел ее Матиас, депутат парламента от Санкуру, который присоединился к Лумумбе в Мвека. В пирогу сели трое — Лумумба, Матиас и Мулеле. Остальные остались на левом берегу. Высадившись на правом берегу, Матиас скрылся в кустах и стал разыскивать паромщиков. Пропадал он долго, но вернулся с несколькими заспанными конголезцами. Теперь у них был моторист дизеля! Скорее, скорее!.. Загрохотал потрепанный двигатель, по волнам реки заиграл прожектор — паром направился на ту сторону, чтобы забрать Полин, Роланда, сенатора Гренфела и других.

Прошло не меньше часа. Группа Лумумбы ожидала на правом берегу. Наконец показался паром. Лумумба бросился встречать жену, вскочив на паром. На него набросились солдаты…

Старший из них заорал:

— Приказываю отправиться сейчас же на ту сторону! Если вы не поедете, то ваша жена и сын будут расстреляны немедленно. Они схвачены на том берегу. При попытке к бегству будете расстреляны.

Руки связали. Словно не доверяя веревкам, человек шесть солдат ухватились за Лумумбу и держали его. На берегу билась его жена. Плакал Роланд. Гудели моторы военных «джипов». Суетились солдаты. Лумумбу втолкнули в кузов машины и повезли в Мвека. Раза два или три он пытался вступить в разговор с солдатами и — бесполезно: у них все выливалось в действия прикладом.

В Мвеку прибыли новые подкрепления солдат из Леопольдвиля. Здесь же были размещены подразделения ооновцев, в которые входили и ганские. На городской площади остановились все «джипы»: офицер побежал к телефону, чтобы связаться с Порт-Франки. Да, там знают и ждут: Лумумбу доставить прямо на аэродром, где готов самолет. Здесь впервые солдат из Бинзы ударил премьер-министра и сбил его, когда Лумумба хотел что-то крикнуть толпе из кузова через окно в брезенте. К солдату присоединился второй, третий… Скрученный, он распластался у ног карателей. Так не поступали даже колонизаторы. Толпа, лишь несколько часов назад бурлившая приветствиями, теперь сникла и молча взирала на происходящее. Любопытствовали офицеры из войск ООН, стоя поодаль, не приближаясь к машине, где озверевшие бандиты били прикладами, топтали ногами пойманного «государственного преступника»…

Кое-что сделали ганцы: один из офицеров помог скрыться Пьеру Мулеле, которому Лумумба передал документы для Ангуала Гизенги. Он посадил Мулеле в свою машину и вывез его за город. Мулеле направился в Стэнливиль. Ганские солдаты взяли на свое попечение Полин и Роланда. Но все это не помешало президенту Ганы сказать суровые слова: «В настоящее время ганские войска применяются исключительно в качестве орудия против Патриса Лумумбы». Точно так можно с полным основанием охарактеризовать и все действия 20-тысячной армии Организации Объединенных Наций в Конго.

И началось скитание Патриса Лумумбы по тюремному этапу. 2 декабря, во второй половине дня самолет из Порт-Франки приземлился в столичном аэропорту. Совет Безопасности получил от генерального секретаря ООН следующую информацию: «Когда Лумумба вышел из самолета на аэродроме Нджилли, то, по сообщениям наблюдателей Организации Объединенных Наций, на нем не было его очков и он был одет в грязную рубаху, его волосы были растрепаны, на его щеке был кровоподтек, и его руки были связаны за спиной. Его грубо втолкнули ударами приклада в грузовик и увезли. Он был помещен на ночь в лагерь Бинза. На следующее утро, 3 декабря, он был доставлен под сильным конвоем бронированных автомашин и хорошо вооруженных конголезских солдат в автомашинах в Тисвиль. Его отъезд видели сотрудники международной прессы, которые сообщают, что господин Лумумба с трудом дошел до грузовика. Он был в растерзанном виде, и на его лице были следы побоев. Войска Организации Объединенных Наций в Тисвиле сообщили, что господин Лумумба находится под арестом в лагере Гарди. По сведениям, он страдает от серьезных ранений, которые получил до своего прибытия. Его голова была обрита, и руки оставались связанными. Его держат в подвале в условиях, которые называют нечеловеческими в смысле санитарии и гигиены».

ООН смирилась с ролью бесстрастного наблюдателя. Совет Безопасности, уже принявший немало резолюций и решений по Конго, был завален новыми проектами. В международную организацию направляли письма главы государств и правительств, заинтересованные в ликвидации конголезского кризиса. На обсуждение Совета Безопасности выносилось предложение с требованием освободить Патриса Лумумбу, разоружить с помощью командования ООН войска, сколоченные группировкой Бинза, созвать парламент республики и восстановить в стране порядок. Ряд стран настаивал на смещении Дага Хаммаршельда. «Последние события в Конго, — писала в те тревожные дни газета «Гана таймс», — показали истинное лицо генерального секретаря Организации Объединенных Наций Дага Хаммаршельда. Если бы он в самом начале конголезского кризиса выполнял распоряжения Совета Безопасности, сейчас в Конго был бы мир. Хаммаршельд позволил, чтобы его использовали в качестве агента империализма. Он помог узурпаторам и отбросил в сторону закон, правительство и его главу Патриса Лумумбу. Если Хаммаршельд предпочитает молчать, в то время когда головорезы держат Лумумбу в тюрьме и истязают его, то лучше ему немедленно уйти…»

Однако теперь уже вряд ли что могло спасти положение и вывести Конго из империалистической игры. События вырвались из-под контроля и обрушились на страну с еще большей, небывалой дотоле жестокостью. Леопольдвиль превратился в город с перепуганными насмерть жителями. Сформированные конголезские «командос» наводили ужас на население. Существовало и действовало одно ведомство, узурпировавшее функции всего государственного аппарата республики, — Бинза. Парламент закрыт, министерства на замке, премьер-министр заточен, его сторонники преследуются, подвергаются истязаниям…

Солдат Бинзы наводил ужас: от него шарахались в стороны. Он мог войти в магазин, забрать всю денежную выручку и удалиться. Совершались ночные облавы. Жителей толкали в грузовики и отправляли в неизвестном направлении. Иностранным корреспондентам было опасно появляться на центральном телеграфе, который был оцеплен солдатами полковника. Задержат, отберут деньги, выхватят и порвут заготовленный текст статьи, размолотят о стенку фотоаппарат, наподдадут прикладом и вытолкнут вон.

Жаловаться некому, взывать к порядку бесполезно. Бояться этой оравы — недостойно, унизительно. Пересидев день-другой, корреспондент снова направляется на телеграф, без которого он не может обойтись, выполняя редакционные задания, руководствуясь интересами своих читателей, ожидающих свежих сообщений из Конго. Снова придирки, а то и предварительное заключение…

Группа Бинзы повела наступление против дипломатических представительств тех стран, которые продолжали признавать законным правительство Патриса Лумумбы, игнорируя Илео, комиссаров и других калифов на час. В ганское посольство явился некто «полковник» Коколо, назначенный начальником штаба Бинзы. Он заявил, что ганское посольство удаляется из Леопольдвиля. Около резиденции стояли военные грузовики с солдатами. Ганский представитель вызвал тунисские войска, входившие в ооновское командование. При их приближении мобутовцы открыли огонь. Сам Коколо прорвался на территорию посольства, где был убит. Подкрепления прибывали с обеих сторон. Перестрелка продолжалась всю ночь. После этого дипломатические работники Ганы покинули Леопольдвиль. Касавубу направил в ООН «жалобу» на посольство Объединенной Арабской Республики. Бинза установила охрану вокруг посольства Гвинеи.

На другой день после ареста Лумумбы в Мвека, где он был схвачен, прибыли карательные отряды, Начались дознания: кто встречал премьер-министра, кто его приветствовал, кто оказывал помощь, и т. д. На площади производились расстрелы. Население бежало в леса. Целые большие округа были охвачены повстанческим движением. Военные действия происходили в Касаи и Катанге, где северная часть провинции никогда не контролировалась полностью администрацией Чомбе. Дороги Касаи заполнили беженцы — балуба десятками тысяч переходили в новые районы, где их вновь и вновь настигали каратели. Разгон центрального правительства вызвал новый сильный взрыв трибализма. Страна разделилась на несколько враждующих лагерей. Имя Лумумбы прочертило извилистые границы по просторам Конго; собирали силы его сторонники, на их подавление бросались противники премьер-министра.

Кроме замаскированных, у Патриса Лумумбы было вполне достаточно и открытых врагов, которые публично заявляли о том, что глава конголезского правительства «должен исчезнуть». Так говорил конголезец Мунонго, такового исхода жаждали видеть европейские поселенцы в Конго. «Я христианин, — выворачивал свою душонку один из них, — но, как это ни печально, я должен признать: необходимо, чтобы этот человек исчез». Газета «Вашингтон пост энд таймс геральд» позорно прославила себя высказыванием, достойным фашистского листка: «Освобождение Лумумбы создаст очевидный риск для западных держав». В статье «Практичные люди» газета «Нью-Йорк пост» писала: «Единственный реальный выход, — сказал тихий американец другим американцам в гостиной после обеда, — это убрать Лумумбу с дороги. Так мы покончим с проблемой».

Альбер Калонжи прислал телеграмму леопольдвильским властям и предложил, чтобы арестованный премьер-министр был доставлен в Баквангу, столицу «алмазной республики», где он полновластный хозяин и знает, как поступить с Лумумбой.

Но узник оставался в Тисвиле. Он сам поведал об условиях заключения: из тюрьмы Лумумбе удалось передать письмо на имя специального представителя ООН в Конго индийца Раджешвара Дайяла Он писал:

«Господин специальный представитель!

Я с удовлетворением отмечаю нанесенный 27 декабря прошлого года визит Красного Креста, который занялся моей судьбой, а также судьбой других парламентариев, которые находятся вместе со мной в тюрьме. Я рассказал о нечеловеческих условиях, в которых мы живем.

Вкратце наше положение таково: я нахожусь здесь вместе с семью другими парламентариями. Среди них председатель сената Окито, служащий сената и шофер. Таким образом, всего нас десять человек. Нас заперли в сырых камерах со 2 декабря 1960 года. Ни разу нам не позволили выйти. Обед, который нам приносят два раза в день, очень плохой. В течение трех-четырех дней я вообще ничего не ел, удовлетворяясь только бананом. Я поставил в известность об этом врача из Красного Креста, которого ко мне направили. Я сделал это в присутствии полковника из Тисвиля. Я потребовал, чтобы мне купили на мои деньги фруктов, так как та пища, которую мне здесь дают, плохая. И хотя врач дал на это разрешение, военные власти, охраняющие меня, отказали в этом. Они сказали, что исполняют приказ, полученный от главы государства. Врач из Тисвиля предписал мне небольшую прогулку каждый вечер, с тем чтобы я мог хотя бы ненадолго выходить из камеры. Но полковник и районный комиссар отказывают мне в этом. Одежда, которую я ношу, не стиралась в течение тридцати пяти дней. Мне запрещают носить обувь.

Одним словом, мы живем в совершенно неприемлемых условиях, противоречащих всяческим правилам.

Более того, я не получаю вестей от моей жены, и я даже не знаю, где она находится. Я должен был бы регулярно видеть ее здесь, как это предусмотрено тюремным режимом Конго. С другой стороны, тюремные процедуры, действующие в Конго, ясно предусматривают, что заключенный должен предстать перед следователем, который занимается его делом, самое позднее на следующий день после его ареста. Спустя пять дней после этого заключенный должен снова предстать перед судьей, который должен решить, следует ли продлить предварительный арест или нет. Во всяком случае, у заключенного должен быть адвокат.

Закон о преступниках предполагает, что лицо, находящееся под арестом, освобождается из тюрьмы, если спустя пять дней после заключения судья не принимает решения о продлении предварительного заключения. То же самое происходит в тех случаях, когда первое решение, то есть решение, принятое спустя пять дней после ареста, не подтверждается после 15-дневного срока. С момента нашего ареста 1 декабря и до сих пор нас ни разу не вызывали к судье и ни разу судья не посетил нас. Нам не был предъявлен ордер на арест. Нас держат просто-напросто в военном лагере, в котором мы заключены в течение тридцати четырех дней. Мы находимся в камерах, предназначенных для провинившихся военных.

Закон о тюремном содержании не соблюдается. Не соблюдается также и тюремный режим. В данном случае речь идет о чисто произвольном заключении. Здесь же нужно добавить, что мы пользуемся парламентской неприкосновенностью.

Таково положение, и я прошу Вас сообщить о нем Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций, которую мы благодарим за вмешательство в нашу пользу.

Как можно установить мир и порядок в Конго, если уже в самом начале не соблюдают ни законность, ни человеческое достоинство, ни каждую жизнь, в отдельности? До тех пор, пока мы не предстанем перед законно созданным судом, мы лишены прав, которыми располагает каждый гражданин, защищая самого себя перед судом страны.

Я остаюсь спокойным и надеюсь, что Объединенные Нации помогут нам выйти из этого положения.

Я за примирение между всеми детьми этой страны.

Я пишу Вам это письмо тайно на плохой бумаге.

Патрис Лумумба.

4 января 1961 года».

Это письмо — самое достоверное свидетельство о положении заключенных в военной тюрьме Тисвиля: пока что оно и единственное. С Тисвиля начинаются непролазные джунгли вымыслов и домыслов. Путь для исследователя, занимающегося этим последним кратким отрезком времени в жизни Патриса Лумумбы, предельно усложняется, и он, как утомленный путник, оказавшийся на заходе солнца перед новым препятствием, располагается на отдых, предаваясь размышлениям о предстоящей назавтра дороге…

Мужество Лумумбы никогда не было показным. Он не афишировал жертвенность, хотя вся его политическая деятельность предельно насыщена драматическими, захватывающими моментами. Его многократно арестовывали — и до и после провозглашения независимости. Можно сказать, что он с юности знаком с наручниками, нравами конвойных, тюремной атмосферой. И все же привыкнуть к арестам нельзя! Особенно к этому, последнему: несравнимы переживания, различна степень протеста. Раньше Лумумба находился в заключении как руководитель политической партии, бросившей вызов всему колониальному режиму. Тюрьма для таких, как Лумумба, была логическим следствием иностранного господства. Сейчас на него обрушилась неимоверная моральная тяжесть: в застенках томился не лидер партии, а премьер-министр! Но разве все его единомышленники заточены в казематы? Не может быть, чтобы оставшиеся на свободе сложили руки, примирились с уродливой действительностью и не пытались вернуть Конго на путь свободы и независимости!

Временами его одолевало щемящее чувство утраты: еще до ареста он замечал, что круг его сподвижников сужался по мере возрастания трудностей. Наступало глубокое разочарование. Лумумба ударялся в крайности. На одной из пресс-конференций, проведенных незадолго перед арестом, он в запальчивости бросил отрывистые фразы о том, что в случае крайней необходимости призовет народ уйти в… джунгли! Там конголезцы будут жить по законам первобытного общества. Логика отчаяния гласила: африканец проживет и в лесу, а европеец, привыкший к городской роскоши, не сможет просуществовать без армии слуг…

Потом снова наступало просветление. Лумумба заблуждающийся опять становился Лумумбой с ясно выраженным политическим кредо: он говорил о жизненной необходимости тесного союза не только Конго, но и всех без исключения независимых стран Африки с демократическими, антиколониальными, антиимпериалистическими силами Европы и Америки, с социалистическими государствами…

Перенесемся мысленно в ту конголезскую действительность. В объеме всей страны реальной властью не обладал никто — ни бельгийцы, ни командование ООН, ни сами конголезцы. Чомбе держался в Элизабетвиле, а за городом орудовали наемники, помогавшие ему уничтожать сторонников Лумумбы. Дворец Альбера Калонжи в Бакйанге охранялся тоже европейскими ландскнехтами и его собственной гвардией. За Баквангой проходил невидимый, но постоянно действующий фронт борьбы. На юго-восток от Леопольдвиля, где всегда были прочны позиции Антуана Гизенги и Пьера Мулеле, целые районы находились на осадном положении. Разношерстный клубок правителей, включающий Касавубу, Илео и группировку Бинза, находился во враждебных отношениях со Стэнливилем, Букаву и Лулуабургом, центрами крупнейших провинций.

Далеко не все города даже Нижнего Конго контролировались Леопольдвилем. Порт Матади, например, с самого начала вторжения бельгийских парашютистов относился к числу наиболее беспокойных городов, куда не рисковали заглядывать без специального конвоя военные чины. Опорными пунктами Бинзы служили военные лагеря в Нижнем Конго. В Тисвиле, где находился штаб бывшего командующего «Форс пюблик», сосредоточилась значительная часть конголезских войск, навербованных Бинзой. Солдат был куплен повышенным окладом и присвоением званий, которое производилось регулярно новым командующим. Нужно понять психологию деревенского парня, взятого на службу еще в «Форс пюблик», остававшегося рядовым и вдруг получившего звание лейтенанта, капитана, а то и полковника. Все зависело от степени преданности Бинзе, «спасающей» страну «от политиканов», от точного выполнения боевых заданий, выливавшихся в погромы, в сожжение деревень, массовые расстрелы непокорных и просто подозреваемых в непокорности.

Влияние Лумумбы и его партии в Нижнем Конго было слабым: оно в какой-то мере проявлялось, когда существовал блок партий, но никогда не было самостоятельным. И вот теперь Лумумба сидит в тисвильском каземате: он один на один с ненавидящими его солдатами и офицерами. Они ни перед кем не отчитываются за побои и увечья, причиненные заключенному, который к тому же был доставлен избитым, истерзанным. Даже если бы сразу же произвести расследование, то установить, кто истязал Лумумбу, было бы вряд ли возможно.

Появившиеся тогда сообщения об освобождении премьер-министра тисвильскими солдатами не подтверждаются никакими документами. Последовала существенная поправка: оказывается, взбунтовавшиеся солдаты «чуть было не освободили» Лумумбу. Но он продолжал томиться в заключении, и можно лишь строить догадки, каковым был для Лумумбы и его соратников, Жозефа Окито и Мориса Мполо, тисвильский застенок. После посещения тисвильской тюрьмы представителем Красного Креста к Лумумбе не допускался ни один человек.

Из Тисвиля Лумумба каким-то неразгаданным чудом переправил письмо Полин. Она была в Леопольдвиле. По обычаю, нагота — символ правды, чистоты и горя. Босиком, с обнаженной грудью, к которой прижимался Роланд, она приходила к отелю «Ройял» и просилась на прием к чиновникам ООН, добивалась свидания и умоляла, как только может умолять убитая несчастьем африканская женщина, отправить ее в Тисвиль к мужу. Ей отказывали. Она приводила самый сильный аргумент:

— Слезы, кровь и материнское молоко одинаковы у европейцев и африканцев.

Ей выражали сочувствие, а повидать мужа не разрешали. Вечером она снова направлялась на окраину Леопольдвиля, в знакомый африканский квартал Лемба, где ее укрывали родные и знакомые. К горю наиболее чутки самые бедные и несчастные люди: они оказываются и наиболее мужественными. Не каждый соглашался приютить на ночь супругу арестованного премьер-министра, объявленного государственным преступником. Бедняки приводили Полин в свои хижины и делились последним. Плакали вместе с ней. И читали письмо, его последнее письмо к ней…

«Моя дорогая жена, я пишу тебе эти слова, не зная, дойдут ли они до тебя когда-нибудь и когда они дойдут, и буду ли я в живых, когда ты их прочтешь. В течение всей моей борьбы за независимость нашей страны я никогда не сомневался в победе нашего священного дела, которому я и мои товарищи посвятили всю нашу жизнь. Единственно, чего мы хотели для нашей страны, так это права на достойную жизнь, на достоинство без притворства, на независимость без ограничений. Этого никогда не хотели бельгийские колонизаторы и их западные союзники, нашедшие прямую или косвенную, открытую или замаскированную поддержку со стороны некоторых высокопоставленных чиновников Объединенных Наций, того органа, на который мы возлагали всю нашу надежду, когда обратились к нему с призывом о помощи.

Они совратили некоторых наших соотечественников, купили других, сделали все, чтобы исказить правду и запятнать нашу независимость. Что я могу сказать еще — живой или мертвый, свободный или брошенный в тюрьму, — дело не в моей личности. Главное — это Конго, наш несчастный народ, независимость которого попрана. Поэтому-то нас упрятали в тюрьму и держат вдали от народа. Но моя вера остается несокрушимой!

Я знаю и чувствую в глубине души, что рано или поздно мой народ избавится от своих внутренних и внешних врагов, что он поднимется, как один человек, чтобы сказать «нет!» колониализму, наглому, умирающему колониализму, чтобы отвоевать свое достоинство на чистой земле.

Мы не одиноки. Африка, Азия, свободные и освобождающиеся народы во всех уголках мира всегда будут рядом с миллионами конголезцев, которые не прекратят борьбы до тех пор, пока в нашей стране останется хоть один колонизатор или его наемник.

Моим сыновьям, которых я оставляю и, быть может, не увижу больше, я хочу сказать, что будущее Конго прекрасно и что я жду от них, как и от каждого конголезца, выполнения священной задачи восстановления нашей независимости и нашего суверенитета. Потому что без достоинства нет свободы, без справедливости нет достоинства и без независимости нет свободных людей.

Жестокости, издевательства и пытки никогда не могли заставить меня просить пощады, потому что я предпочитаю умереть с высоко поднятой головой, с несокрушимой верой и глубокой убежденностью в судьбе нашей страны, чем жить покорным и отрекшимся от священных для меня принципов.

Настанет день, и история скажет свое слово. Но это будет не та история, которую будут преподавать в Брюсселе, Париже, Вашингтоне или в ООН. Это будет история, которую будут учить в странах, освободившихся от колониализма и его марионеток. Африка напишет свою собственную историю, и это будет на севере и юге Африки, — история славы и достоинства.

Не оплакивай меня, жена моя. Я знаю, что моя многострадальная страна сумеет отстоять свою свободу и свою независимость».

Судьба Патриса Лумумбы волновала мир, и с заключенным надо было что-то делать. Есть основание полагать, что Лумумбой занялся Жюстэн Бомбоко. Каирский журнал «Роз эль-Юсеф» опубликовал фотокопию письма, направленного в Леопольдвиль президентом Катанги. Содержание его таково: «Господину Бомбоко. В ответ на только что полученное нами послание подтверждаем согласие на немедленный перевод коммуниста Лумумбы в Элизабетвиль. Эта операция должна быть проведена в обстановке полной секретности. Просьба незамедлительно сообщить нам о дате его прибытия. Благоволите принять, господин председатель, заверение в нашем самом высоком уважении.

Моиз Чомбе. Элизабетвиль. 15 января 1961 года».

Письмо вызывает доверие: правительственные чиновники в Конго не делали секрета из того, что Бомбоко по поручению Касавубу вступил в переписку с Чомбе. Одновременно Касавубу вел переговоры с Чомбе по телефону. Тайная сделка относительно Лумумбы примирила недавних противников. Дальнейшие события подтвердили предположение, что в заговоре против Лумумбы объединились и выступали заодно высшие должностные лица Леопольдвиля и Элизабетвиля. Достаточно вспомнить, что Касавубу назначил потом Моиза Чомбе премьер-министром Конго: значит, оказанная ранее услуга была велика!

Впоследствии Бомбоко подводил к плахе многих противников разнообразных режимов в стране, при которых он неизменно руководил внешнеполитическим или юридическим ведомствами. Гнусно поступил Бомбоко и по отношению к Пьеру Мулеле. Министр иностранных дел Киншасы, как потом стал называться Леопольдвиль, прибыл в Браззавиль, где проживал Пьер Мулеле, встретился с ним и уговорил возвратиться на родину: всем Повстанцам, симба (львам), обещана и гарантирована амнистия. Бомбоко увез Мулеле на своей автомашине в Киншасу, закатил в честь его прибытия банкет, провозглашал тосты «за дорогого друга Пьера». Через несколько дней — 9 октября 1968 года — Мулеле был казнен…

Новая Африка, к великому сожалению, выдвигает на государственную арену не только убежденных и последовательных националистов, бескорыстных и честных политических деятелей, но тащит за собой и таких растленных типов, как Бомбоко. В парламенте Конго во время выступления министра иностранных дел из зала раздавались возгласы:

— Убийца! Убийца Лумумбы!

Бомбоко выручил Касавубу и Бинзу, договорившись с властями Элизабетвиля о приеме самолета с тремя арестованными. 17 января 1961 года Лумумба, Окито и Мполо были выведены из тисвильской тюрьмы: об этой сцене, как и о посадке на самолет, нет ни единого свидетельского показания. Что творилось на борту? Об этом рассказал капитан Джек Диксон, наемник из Южной Африки, работавший пилотом у главарей Бинзы. Он вел самолет на Элизабетвиль.

— Лумумбу избивали так, что я вполне убежден — сейчас он мертв. Они вырывали волосы у него на голове и заставляли его их есть.

Кто они, эти люди? На борту находилось шесть или восемь солдат — фамилии их неизвестны. Начальником конвоя был Жонес Мукамба, комиссар департамента внутренних дел провинции Леопольдвиль. Он получил приказ вывезти арестованных самолетом по маршруту Тисвиль — Моанда — Бакванга. Во время остановки в Моанде, курортном городке на побережье Атлантики, Мукамба узнал, что в аэропорт Бакванги прибыли наблюдатели командования Организации Объединенных Наций. Тогда самолет взял курс на Элизабетвиль: на всякий случай договоренность о приеме «груза» была достигнута заранее. Вместе с Мукамбой летел Фернанд Казади, ответственный сотрудник из штаба Бинзы, личный друг Альбера Калонжи. Эти две личности, остававшиеся в тени до последнего времени, сыграли, по всей вероятности, роковую роль в судьбе Патриса Лумумбы и его соратников. Кровавая оргия в самолете началась после вылета из Моанды. В Баквангу лететь нельзя, а как примет Элизабетвиль? Чомбе оставался противником Леопольдвиля, и не изменит ли он своего решения? Мукамба имел предписание — в случае осложнений поступать по своему усмотрению.

Никакие меры предосторожности не могли полностью скрыть тайну: о перевозке арестованного Лумумбы стало известно в Европе. Газеты шарахались от одной версии к другой. В ООН снова стали поступать официальные запросы. Радио сообщало: Лумумба покончил самоубийством, Лумумба снова сбежал, Лумумба расстрелян, Лумумба повешен… Иностранные агентства, имевшие своих корреспондентов в Леопольдвиле, Элизабетвиле и Стэнливиле, а также в соседних с Конго странах, уверяли, что Лумумба, Окито и Мполо уже нет в живых.

Заговорил Годфруа Мунонго, министр внутренних дел Катанги. 10 февраля утром он заявил о том, что премьер-министр Конго Патрис Лумумба прошлой ночью совершил побег из заключения на изолированной ферме, расположенной в ста километрах от португальской колонии Анголы. Три дня спустя некто Жан Тиньи, секретарь Мунонго, выступил в Элизабетвиле перед журналистами и сделал более полное сообщение. «Лумумба и двое остальных, — читал он, — пробили дыру в стене из мягкого бетона. Они использовали для этого железные костыли, на которых держался занавес, и с их помощью постепенно пробивали стену, укрывая дыру за занавесом. Когда диаметр отверстия достиг около ярда, они вышли наружу и, вооруженные толстыми палками, напали на двух солдат. Они связали их кусками занавеса и сели в автомобиль, стоявший неподалеку. Этот автомобиль был найден позднее крестьянами в окрестностях деревни Мунконтото, к северу от фермы. По-видимому, машина разбилась, и Лумумба с остальными толкнули ее в реку неподалеку от дороги, где ее и нашли в сильно поврежденном состоянии. Шум, — пояснил в заключение секретарь, — когда пленники пробивали стену, заглушался грозой…»

Вслед за своим секретарем выступил сам Мунонго. Он уточнил, что Лумумба, Окито и Мполо «были зарезаны жителями небольшой деревни, расположенной на довольно значительном расстоянии от того места, где была обнаружена брошенная ими машина. Жители получат за это награду…»

Командованию ООН в Конго Годфруа Мунонго направил официальное извещение, которое мы также приведем: «Настоящим сообщаю вам о смерти Лумумбы и его сообщников Окито и Мполо. Вчера вечером (то есть 12 февраля 1961 года) из района Колвези в мою частную резиденцию прибыл житель Катанги (я не даю более точных сведений) и сообщил мне, что Лумумба, Окито и Мполо были убиты вчера утром жителями небольшой деревни. Эта деревня получит награду в размере 40 000 франков, обещанную советом министров. Я вам не скажу больше ничего об обстоятельствах смерти беглецов. Я солгал бы, если бы сказал, что смерть Лумумбы меня опечалила. Я говорю с вами откровенно и без обиняков, как я привык это делать. Нас будут обвинять в том, что мы их убили. Я отвечаю: докажите это. Я ожидаю также, что друзья Лумумбы коммунисты поднимут в Совете Безопасности вопрос о смерти трех беглецов. Даже если бы мы их казнили, что мы категорически отрицаем и что совершенно не доказано, я заранее отрицаю за Организаций Объединенных Наций право занять позицию по этому вопросу…»

Годфруа Мунонго просто-напросто издевался над общественным мнением, дурачил публику, выплетая соломенную версию о «побеге», которую никто не мог воспринять всерьез. Как могли избитые до полусмерти люди пробить брешь в стене? Откуда появилась автомашина? Кто поверит, что троих таких заключенных охраняли только два солдата? Какие безумцы побегут к португальской Анголе?

Опровергнуть построения Мунонго не так уж трудно, даже не будучи специалистом в области сыска; труднее объяснить, почему власти Катанги рискнули войти в союз с преступниками из Леопольдвиля и, можно сказать, добровольно записали себя в число соучастников заговора?

Ответ следует искать в политике Бельгии по отношению к Конго. Вся переписка Чомбе и Мунонго с представителями командования ООН, которое время от времени запрашивалб о судьбе арестованного премьера, свидетельствует, что действиями этих господ руководили бельгийцы. Все речи и документы для Чомбе готовил Жорж Тиссен, комендант Элизабетвиля. В Катанге функционировал «международный комитет», состоящий из бельгийских профессоров и магнатов. К началу 1961 года Бельгия смогла убедиться, что она может полностью положиться на своих союзников по Североатлантическому блоку и в самой международной организации, и вне ее. Переписка Чомбе — это в действительности высказывания озлобленной Бельгии по адресу ООН. Когда в январе 1961 года генеральный секретарь ООН направил Чомбе вежливый меморандум с пожеланием «предусмотреть, какие меры следует предпринять, чтобы к господину Лумумбе и его соратникам был применен нормальный порядок в компетентном суде», последний в буквальном смысле слова отчитал автора послания. «Я весьма удивлен тем интересом, — говорилось в ответе, — который Организация Объединенных Наций проявляет в отношении бывшего премьер-министра. Существенно необходимо, чтобы власти бывшего Бельгийского Конго оставались единственными судьями, без всякого иностранного вмешательства, в отношении того, какому он должен быть подвержен обращению, и того, какова будет его судьба».

Несомненно, это — бельгийский ответ. В Брюсселе решили, что с устранением центрального правительства Патриса Лумумбы сложилась иная политическая обстановка, дающая возможность по-новому подойти к разрешению конголезского кризиса. Прежде всего — окончательно парализовать ООН, взять инициативу в свои руки, поставить вопрос на бельгийские рельсы. Теперь усилия направлялись на то, чтобы сгладить или совсем ликвидировать разногласия между Леопольдвилем и Катангой: сейчас можно налаживать нормальные взаимоотношения «независимой Катанги» с Леопольдвилем, где нет уже Лумумбы. Ввязать Катангу в уголовное и скандальное дело с Лумумбой — значит перекинуть мост между Элизабетвилем и Леопольдвилем, Касавубу и труппы Бинзы. Такое соучастие в преступлении как нельзя лучше устраивало Бельгию, тем более что сама она оставалась в тени — с развязными заявлениями выступали» конголезцы, а не официальные чины Брюсселя.

Немаловажную роль в подготовке кровавой драмы сыграла и психологическая, моральная атмосфера, созданная вокруг имени Патриса Лумумбы. В кругах бельгийских и некоторых африканских физическое уничтожение премьер-министра не считалось чем-то предосудительным.

Этим моральным поощрением убийства Патриса Лумумбы, предусмотренной безответностью и объясняются циничные признания очень многих бельгийцев и наемников из других европейских стран в совершении преступления. «Это я убил Лумумбу!» — заявляли они в прессе, словно выдвигая себя на премии. Говорили не перед следственной комиссией, не перед судом, не по принуждению, а по своей собственной инициативе, чтобы на клейме — «убийца Лумумбы» — нажить какой-то капитал!

Авантюристы, менявшие фамилии и национальность, находившиеся в армии Катанги или пристроившиеся к Бинзе, вернувшись в Европу, выступали в печати с откровениями. Один из них, западногерманский лейтенант Герд Арним, служивший в иностранном легионе Чомбе, дал интервью римскому корреспонденту парижской газеты «Орор». Патрис Лумумба, рассказал Арним, был убит 18 января в 14 часов 30 минут, то есть на другой день после того, как его доставили в Элизабетвиль. Вместе с ним были убиты Жозеф Окито и Морис Мполо. Один из солдат охраны ударил Лумумбу головой о борт грузовика, на котором его везли, и затем выстрелил ему в затылок. Командовавший конвоем бельгийский капитан Марсель Рюи прикончил Лумумбу выстрелом из пистолета в голову. Перед убийством Лумумбу жестоко истязали. Из ушей и носа Лумумбы текла кровь. Он был без очков, его борода была отрезана. Трупы Патриса Лумумбы, Окито и Мполо перевезли на грузовиках в военный лагерь, расположенный в джунглях Катанги. Оттуда они были направлены в деревню Киото, в окрестностях военной базы Камина. На окраине этой деревни трупы были зарыты в 4 часа утра 19 января. Арним сообщил, что его отряд получил приказание от Чомбе немедленно захоронить убитых. Сам Арним бежал из Катанги, опасаясь за свою жизнь, так как знал слишком много об убийстве Патриса Лумумбы. Четверо из 13 солдат, конвоировавших Лумумбу к месту казни, были вскоре расстреляны по распоряжению Чомбе, а других ожидает та же участь. Бельгийский капитан Марсель Рюи находится в тюрьме и «вряд ли вернется на родину».

В этом откровении наемника заслуживает внимания не фактическая сторона, а указание на то, что власти Катанги, бравируя перед всем миром причастностью к злодеянию, все же заметали следы, убирали тех, кто «слишком много знал». Точно так же поступал и Леопольдвиль: Жонес Мукамба и Фернанд Казади вылетели вскоре в Брюссель. Когда по решению Совета Безопасности была создана следственная комиссия по выяснению обстоятельств смерти Лумумбы и его соратников, то ни один из ее членов не был допущен ни в Леопольдвиль, ни в Элизабетвиль.

Однако комиссия проделала полезную работу, занимаясь несколько месяцев сбором материалов, поисками свидетелей и их опросами. Доклад комиссии был распространен в ноябре 1961 года в качестве официального документа Генеральной Ассамблеи. В нем содержится следующее заключение: «1. Факты, выявляющиеся в результате свидетельских показаний и материалов, содержащихся в досье, противоречат версии правительства Катанги, согласно которой гг. Лумумба, Окито и Мполо будто бы были убиты 12 февраля 1961 года лицами, принадлежащими к одному из племен. 2. С другой стороны, комиссия считает в основном правдоподобной ту версию, согласно которой заключенные были убиты 17 января 1961 года после их прибытия в одну из вилл в Элизабетвиле и, весьма вероятно, в присутствии некоторых членов правительства провинции Катанги, в частности гг. Чомбе, Мунонго и Кибве, и полагает, что утверждение о бегстве было выдумано от начала до конца. 3. Серьезные подозрения падают на бельгийского наемника некоего полковника Карлоса Хьюге, который, вероятно, был фактическим убийцей г-на Лумумбы и который совершил свое преступление в соответствии с предумышленным планом при соучастии некоего капитана Гата, бывшего также бельгийским наемником. Что касается гг. Окито и Мполо, то представляется трудным установить, кто их фактически убил, но полученные указания позволяют предполагать, что они были убиты одновременно с г-ном Лумумбой».

Комиссия, в состав которой входили представители Эфиопии, Того, Бирмы и Мексики, заявила, что с органов власти Леопольдвиля и с правительства Катанги не может быть снята ответственность за обстоятельства, касающиеся гибели Лумумбы, Окито и Мполо. «Что же касается правительства провинции Катанга, — подчеркивается в документе, — то оно не только не приняло мер к охране трех арестованных, но своими действиями непосредственно или косвенно содействовало убийству этих узников… Комиссия надеется, что результаты, которых она могла достигнуть, смогут в известной мере служить основой для проведения последующего расследования в Конго и для судебного следствия, которое, по мнению комиссии, должно последовать в самом близком времени».

«Последующего расследования» не последовало!

Выражались официальные сочувствия, сожаления. Газеты перечисляли фамилии лиц, причастных к трагедии. Список получался настолько великим, что многие считали его несерьезным: в него входили чуть ли не все высшие лица Леопольдвиля и Элизабетвиля, а также некоторые служащие ООН.

Из людей, обвиняемых печатью в заговоре против Патриса Лумумбы, первым высказался Сирил Адула, бывший в момент совершения преступления министром внутренних дел. «Я клянусь своей честью, — заявил он, — что правительство было в полном неведении относительно этой трагедии». Остальные подозреваемые молчали. Адула, находясь в заграничном путешествии, пообещал «пролить как можно больше света на дело Лумумбы в подходящий момент». Спустя три года после трагедии, разыгравшейся в Катанге, с ошеломляющим заявлением выступил Моиз Чомбе. В январе 1964 года бельгийский журнал «Пуркуа па?» опубликовал заявление бывшего катангского главаря.

…17 января 1961 года президент Касавубу поставил катангских руководителей перед совершившимся фактом и сообщил о посылке самолетом трех «пакетов» (Лумумба и два его помощника — Окито и Мполо). Самолет направлялся в столицу Южного Касаи Баквангу, но в последний момент он изменил курс и полетел в Элизабетвиль, где просил разрешения приземлиться, так как у него было на исходе горючее. По словам Чомбе, Лумумба был уже в агонии по прибытии в Элизабетвиль. Начальник эскорта Фернанд Казади, который был родом из Южного Касаи, во время приземления продемонстрировал «с бессознательной и жестокой гордостью усы, бороду и очки Патриса Лумумбы».

Восемь вооруженных великанов, сопровождавших Лумумбу, били его с невообразимой жестокостью в течение всего полета, вызвав возмущение пилота и экипажа. У Лумумбы были внутренние кровоизлияния, прободение желудка, переломы ребер. Пленникам оставалось жить всего лишь несколько часов. Когда Касавубу предупредили об этом, он, по словам Чомбе заявил по телефону: «Если они умрут, то похороните их, но главное, чтобы об этом не было разговоров». Чомбе будто рассердился, сказав: «Живыми или мертвыми я отправлю их завтра обратно к вам». Но на рассвете 18 января пилот самолета отказался погрузить на самолет трупы, поскольку необходимо специальное разрешение для перевозки тел умерших…

Журнал «Пуркуа па?» оповестил читателей, что в следующем номере будет опубликовано продолжение интервью Чомбе под заголовком «Что стало с трупами?». Но второй раздел интервью не увидел света: по настоятельному требованию конголезского правительства бельгийские власти конфисковали весь тираж еженедельника от 31 января 1964 года.

Чомбе находился в Испании, проживая в своей резиденции на мадридской улице Пинтор Розалес. Он собрал пресс-конференцию и высказал на ней то, чего не дали ему договорить в брюссельском журнале. Продолжение таково.

Премьер-министр Сирил Адула и министр-резидент центрального правительства в Катанге Жозеф Илео, напуганные угрозой посылки в Конго следственной комиссии Организации Объединенных Наций, 28 февраля 1962 года прибыли в Элизабетвиль под предлогом подписания военного соглашения, а фактически для того, чтобы «избавиться от всех следов этих тел и помешать любому расследованию». Тела были извлечены из могил и погружены в ванну с кислотой, чтобы они исчезли навсегда. Чомбе сказал, что после смерти Лумумбы, Окито и Мполо ночью 17 января 1961 года «три тела были поспешно захоронены на небольшом кладбище у деревни Руаши вблизи Элизабетвиля». Чомбе поведал, что он находился в «подавленном состоянии» в то время, когда Касавубу очень спокойно позвонил по телефону из Леопольдвиля и сказал: «Похороните их и помалкивайте об этом».

Чомбе, по его словам, отдавал себе отчет в том, что смерть Лумумбы вызовет бурный протест во всем мире. По этой причине катангские власти и пошли на инсценировку «побега», чего в действительности не было, но о чем было заявлено на пресс-конференции в Элизабетвиле в первой половине февраля 1961 года. Чомбе сказал, что инсценировка с побегом преследовала цель — оградить леопольдвильское правительство от неприятностей. Теперь он решил «пролить полный свет» на дело Лумумбы, так как он не намерен нести ответственность за преступление, которого он, по его словам, не совершал и не одобрял.

Лумумба, его жизнь, неистовая борьба за родное Конго, его творчество как литератора, его политические речи, его тюремные этапы и сама его гибель стали объектом изучения философов, историков, писателей и поэтов. О нем есть фильмы, есть научные трактаты, поэмы, произведения живописи и скульптуры. «Великий мертвец с черным, мученическим лицом Христа», как броско было сказано о нем на Западе, привлекает окрыленной молодостью своей государственной деятельности, совершенством политического бойца, человечностью. Что мне сказать о нем?

Я сидел во Дворце Наций 30 июня 1960 года, когда Конго получило независимость, и выслушивал ораторов, бывал у него в доме, раздавая его детишкам советские значки. Он был внимателен к любой просьбе: не отказал и мне, выйдя из комнаты для фотографирования. Десятки раз приходилось присутствовать на его пресс-конференциях. Какое это было интеллектуальное наслаждение! Да и внешне он привлекал своей мужской африканской красотой. Элегантен, подтянут. Коротко острижены волосы. В левом верхнем кармашке пиджака — белоснежная полоска платочка. На левом безымянном пальце руки — перстень. Иногда при галстуке, а порой — в «бабочке» с разбегающимися в стороны серыми полосками. Когда он прибывал в Восточную провинцию или Касаи, к нему подходили делегации и облачали его в громадную шапку, а на плечи вешали ленту из леопардовой шкуры шириной в две ладони.

Его выступления перед иностранными журналистами, как африканская земля от северного снежного и ледяного полюса, отличались от тех, на которые приходят чванливые и недоступные деятели, чтобы зачитать сухой официальный документ канцелярского творчества. Будучи премьером, слава о котором гремела повсюду, Лумумба привлекал простотой.

— Как здесь душно, — сказал он однажды перед началом пресс-конференции. — Давайте вначале угостимся холодной водой.

Позвал своего секретаря, попросил его принести несколько графинов и стаканы. Один графин он сам взял в руки и начал разливать в стаканы окружившим его журналистам.

— Герцог Брабантский, суверен Конго, будущий король Леопольд второй, — шутливо комментировал Лумумба, — оставил нам много воды. Пейте, господа… Теперь я в вашем распоряжении.

— В чем, по вашему мнению, причина главных расхождений между вашим правительством и странами Запада? — спросили его.

— В том, по-моему, что не все еще усвоили ту истину, что Конго покончило с колониальным режимом: наша страна в настоящее время является свободным и независимым государством. С этим фактом не все хотят мириться, а надо бы!

Он неравнодушен к изящному слову, к оригинальной мысли. Его спрашивали о Катанге. Нельзя ли вступить в переговоры с Элизабетвилем? Все же все вы африканцы…

— Мы пытались разрешить проблему Катанги мирными средствами, но из этого ничего не получилось, — отвечал Лумумба. — Позвольте мне заметить, что исходная логическая посылка вопроса неверна: она грешит расовым подходом. Мы знаем из истории примеры, когда европейцы воевали с европейцами, азиаты с азиатами, африканцы с африканцами. Национальный, классовый подход определяет политику. Мы можем, как суверенное государство, вступить в союз с европейской державой ради сохранения завоеванной свободы и единства. Во имя этих же целей мы будем вести военные действия против катангских правителей, продавшихся Бельгии. По-моему, тут все ясно, господа.

— Как вы лично относитесь к Моизу Чомбе?

— Превосходно! — не замедлил с ответом Лумумба.

Зал аплодирует, сыплет репликами, смеется. Едва успокоились. Лумумба продолжает о Чомбе:

— Мне вспоминаются слова одного французского мыслителя, который, по-видимому, находился приблизительно в таком же положении, в какое меня сегодня поставил ваш вопрос. Поэтому я с вашего разрешения воспользуюсь готовым ответом. Остроумный француз выразился так: «Этот необыкновенный человек обладал великими достоинствами и не имел ни одного недостатка при многих пороках…»

— Господин премьер-министр, почему вы со всеми ссоритесь и всех критикуете?

— Это интересный вопрос! Какие-то основания для такого мнения имеются. Но парадокс состоит в том, что правительство Конго искренне желает наладить нормальные взаимоотношения со всеми странами мира. А получаются ссоры, хотя мы и надеемся, что время возьмет свое и недоразумения будут устранены. Установление взаимопонимания напоминает спайку двух металлических стержней. Кузнец, прежде чем сварить два конца, очищает их от грязи и пыли. Иначе не будет прочной спайки. Образно выражаясь, колониальные страны лезут к нам своей грязной стороной, что мы отвергаем…

— Что бы вы посоветовали бельгийскому правительству?

— Оно имеет достаточно советников и без меня! Известно только, что обанкротившуюся внешнюю политику меняют.

Всегда откровенный, прямой разговор. Осмелев, журналисты излагают свои претензии к конголезскому государственному аппарату: бюрократия, бестолковщина, ни у кого нельзя добиться исчерпывающего ответа на те или иные запросы. Лумумба призадумывается, видимо, соглашается с мнением иностранных наблюдателей. «Господа, прошу вас не забывать, что мы лишь начинаем учиться управлять своей страной. Будьте снисходительны…»

— Как мало у нас подготовленных людей! часто повторял Лумумба и в то же время не переставал восхищаться талантливыми конголезцами.

Он был тесно связан со многими артистами, скульпторами, знатоками фольклора, художниками. Уже будучи премьер-министром, он навещал художника Раймонда Ликумбе. Тот обладал фантастической работоспособностью: выставлял по двести-триста полотен. Не в павильоне, а на захолустной африканской улице! Ценители африканской живописи съезжались к нему, раскупали картины, а через два-три месяца Ликумбе снова расставлял свои полотна около хижин и палисадничков.

Лумумба любил до самозабвения африканские маски. Уедет в деревню к знакомым мастерам и пропадает там полдня.

…Премьер оставил ботинки в машине, сбросил сорочку и босиком, в одной майке и закатанных до колен брюках направился в сарай, к мастерам, обнаженным по пояс, так что видна затейливая татуировка на груди и мускулах рук. Черный ваятель ушел в работу, премьер — в раздумья…

У него всегда в запасе были свежие, только что почерпнутые из жизни впечатления: он всегда был готов поспорить о прочитанной книге. Полюбившиеся стихи запоминал сразу и читал их по многу раз своим собеседникам из желания поделиться совершенной красотой, талантом человека. Он радовался каждой гордой, умной, честной строке, кому бы она ни принадлежала.

Лумумба восхищался уменьем африканца мыслить образами и сам в совершенстве владел этим искусством. Но его страстью и его призванием была политика. Его жена Полин рассказывала потом:

— Целыми днями и ночами Патрис говорил о политике. Он жил только ради этого. В течение многих лет он считал себя лидером народа, и у него никогда не было времени ни на что другое, кроме политики. Он был очень терпим к недостаткам тех людей, с которыми он общался. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь ссорились. Я не помню, чтобы он резко разговаривал со своими товарищами. Он доказывал, убеждал и радовался, когда ему это удавалось. Меня он часто звал «моя лукокеша» — жена-предводительница… У него было какое-то обостренное восприятие всех историй о предательстве, об измене общему делу, о вероломстве, о бесчестных поступках. Когда он узнал потом, что Касавубу сместил его с поста, то, придя домой, сказал:

— Вот, Полин, разыгрывается и в Конго история Иосифа, которого продали братья. Продали и предали!

Но он был уверен, что одержит верх. Я думаю, что эта вера и помогла ему в тюрьме. Никто другой не вынес бы таких мучений: ведь его били каждый день…

При каждой встрече с Пьером Мулеле мы заводили разговор о Лумумбе. Бывали моменты, когда мой собеседник плакал, а я умолкал. Блокнот и ручка казались мне святотатством: я их и не вынимал, а все всматривался в худощавое лицо близкого друга Патриса, выслушивал его. Записи делал позднее — наедине. Сохранилось изложение рассказов, но одну фразу, повторенную многократно, я приведу в точности:

«Он был для всех нас верой…»

Интересовался: о чем говорил Лумумба с Мулеле в Порт-Франки, во время последней их встречи? Можно ли было заметить упадок духа, раскаяние, стремление во что бы то ни стало спасти себя? За последний вопрос я получил чувствительное внушение от Пьера.

— Вы, — сказал он, — тоже не понимаете Лумумбу, раз задаете такие вопросы. Какой упадок духа! Он был полон энергии. О собственной судьбе он и не помышлял. Никто и никогда не замечал в Лумумбе проявления робости. Битва для него была родным полем, на котором всегда надо трудиться. Там, на тревожном берегу реки Касаи, Лумумба говорил о конголезских руководителях. Им не хватает опыта и просто-напросто жизненных потрясений. Многим из них и при колониализме было неплохо, а в независимость они въехали на персональных машинах под аплодисменты публики…

Лумумба рассуждал так, вспоминал Мулеле: наиболее ценен и привлекателен тот человек, который прошел сквозь горнило испытаний. Привлекателен зрелым рассудком, неторопливостью в оценках, большей терпимостью к недостаткам окружающих и большей сдержанностью к проявлениям лозунговости, массового митинга. Мы превратили независимость в фетиш, в волшебную маску, а она является всего-навсего сырым материалом для мастера, от таланта которого все и зависит — будет или шедевр, или ремесленническая поделка…

— Что он говорил о Касавубу? — спросил я Мулеле.

— Он думал о примирении. Мне кажется, что у Патриса вообще отсутствовало чувство мести. Он никогда и ни с кем не сводил счеты. Он придерживался взгляда, что к человеку ошибающемуся следует проявлять гораздо больше внимания. Анализ порока сложнее анализа подвига…

Касайский вождь Пене Сеньха, рисовавший в моем блокноте барабаны и образцы татуировок племен, проявивший трогательное внимание к единственному советскому человеку, проживающему тогда в Конго, приходил ко мне в отель и долгими часами повествовал о нравах и обычаях провинции Касаи. Кое-что из рассказанного им я использовал в книге. А о Лумумбе он отозвался так:

— Он обладал могучим интеллектом, но больше всего привлекал своими душевными качествами. В беседах с ним чувствовали себя равными самые простые крестьяне. Лумумба наслаждался, когда они забрасывали его вопросами, и им казалось, что именно они и одерживают верх в политических спорах. Он не мог жить без общения с народом. Уже будучи премьером, Патрис отрывался от своего окружения, бросал все, выходил на улицу, добирался до автобусной остановки, покупал билет и ехал в африканский квартал в компании рабочих и служащих. Он любил живую речь конголезца, ценил образность и непосредственность. Вождь вождей…

Сын Патриса — Патрис-младший — все повторял:

— Мой папа не умер. Он живет в Советском Союзе. Я поеду к нему…

Во время разговоров со мной Франсуа Окитоленга сказал о своем сыне:

— Он был на редкость любознательным. И спрашивал всегда о самом трудном. Помню такой случай. Один европейский плантатор привез из-за океана несколько семей пчел. Африканские, дикие, его не устраивали, так как мало приносили меда. Но получилось так, что привозные, отличные пчелы стали давать меда гораздо меньше, чем африканские. Никто не мог понять, в чем дело. Патрис был тогда подростком. Он заинтересовался историей с пчелами и побежал к плантатору с расспросами. Тот ему ничего вразумительного не мог сказать, кроме того, что в этой проклятой Африке все наоборот. Чтобы как-то успокоить сынишку, удовлетворить его любопытство, я объяснил, что европейские пчелки обленились в Африке. Но что меня поразило: когда Эмери стал взрослым и читал европейскую литературу, он где-то нашел научное объяснение странному поведению пчел и рассказал мне! Так бывало во всем. Не успокоится до тех пор, пока не добьется истины…

Томас Канза писал после смерти Лумумбы: «Мы называем лумумбизмом идеал, который поставил перед собой Лумумба, и путь, следовать которому он советовал, чтобы достигнуть этого идеала. Лумумбизм появился в Конго, но его влияние распространилось за пределы этой страны. В наши дни идеи Лумумбы известны всей Африке. Патрис Эмери Лумумба стал символом для всех националистов, для всех революционеров… Не будет преувеличением сказать, что лумумбизм олицетворяет во всем мире борьбу за освобождение народов, и Патрис Лумумба является знаменем самого чистого национализма».

Я попытаюсь своими словами изложить все то, что говорил о Лумумбе Антуан Гизенга автору этих строк.

Он отметил, что Лумумба необычайно быстро рос в политическом отношении. Этому способствовали и бурный подъем национально-освободительного движения на африканском континенте, и всемерная поддержка новой Африки со стороны Советского Союза. Так, например, существенно изменились его взгляды на сотрудничество с Бельгией. Изменились уже в ходе самих конголезских событий. До Конференции круглого стола в Брюсселе, и даже после ее окончания, Лумумба отстаивал идею тесного союза с метрополией. Вероломство Бельгии заставило Лумумбу пересмотреть свою позицию. Как известно, премьер-министр был инициатором разрыва дипломатических отношений с Брюсселем.

Гизенга особенно подчеркивал то обстоятельство, что всей своей светлой деятельностью Лумумба возвысил престиж политического лидера Конго и всей суверенной Африки. Лумумба стоял в ряду выдающихся государственных умов современности. Как политический боец он был бесстрашен. А вот эту фразу Антуана Гизенги я записал дословно:

«Меня лично в характере Патриса всегда покоряли две особенности — кристальная ясность его логики и предельно доброе сердце…»

О нем будут говорить как о нашем современнике.

Россия оплакивала трагическую гибель Лумумбы. Герой и мученик увековечен в Москве университетом, названным его светлым и немеркнущим именем. Лумумба живет в молодой Африке ее сокровенной надеждой и мечтой, скорбью и радостью.