Патрис Лумумба

Медный пояс

Тюрьма Булуо в катангском городе Жадовиле…

Убийца знает, что он сидит за убийство, а вор — за ограбление банка или магазина. Тюрьма предназначена убивать в закононарушителе дурные наклонности. Жестокость методов вроде бы оправдывается жестокостью совершенных проступков. Но что совершил Патрис Лумумба, брошенный в каземат жадовильской тюрьмы? Нет, ему не грозила физическая расправа: тюрьма в нем убивала волю, его решимость бороться за добровольно избранные, никем не навязанные идеалы. Власти намеревались умертвить не самого Лумумбу, а широчайшее народное движение, названное его именем. Замышлялось политическое убийство. Избрана самая надежная тюремная плаха — катангская…

Бельгийское Конго было богато тюрьмами: официальными, колониальными и местными, африканскими. Тюрьма имелась у каждого вождя. Бельгийцы не вмешивались в традиционное африканское правосудие — оно не наносило им вреда и даже служило предметом забав. Вождь отправлял в тюрьму чью-то провинившуюся супругу. Рядом с ней сидел на земляном полу молчаливый крестьянин: участь его решена — он после отсидки станет рабом соседа, с женой которого он согрешил. Сей африканский рогоносец сумеет отомстить счастливому любовнику и вдоволь поиздеваться над ним, загрузив его тяжелой работой. Срок рабства определяет потерпевший. Торчит в тюрьме и деревенский колдун, в чем-то оскандалившийся перед вождем. Обманщики, утаившие золото или алмазы. Отбывают наказание трусишки, бежавшие во время драки с соседним племенем. Разгневанный отец привел на исправление непокорного сына. Хижина полна — и вождь доволен. Арестанты убирают его дом, они обрабатывают его поле, приносят ему дрова, плетут корзины. Охранников нет. А сама тюрьма — сарай без окон и дверей. Нет ни прокуроров, ни адвокатов. Нет никаких письменных документов, подшитых и пронумерованных. Все заменяет властное слово вождя.

В тюрьме Жадовиля Патрис Лумумба превратился в номерок, который ему дали в регистратуре. На руки надели кандалы. Водворили в камеру. Два раза в сутки тюремщик отворял дверь и наспех ставил на пол пластмассовую тарелку с едой, подвигая ее ботинком в глубь камеры. Тюремщик был африканцем из племени лунда. На попытки Лумумбы заговорить он отвечал злобными взглядами. Наверное, с бельгийским стражем было бы легче договориться. Конголезцы из различных племен порой ненавидят друг друга сильнее, чем бельгийцев.

Тюрьма — самоанализ, самый строгий, самый беспощадный. Время для раздумий. Каждый заключенный подводит итог прожитой жизни.

Лумумба теперь все яснее понимал недостатки недавно созданного Национального движения Конго. Предпочтение отдавалось массовым митингам. Отдельные голоса тонули в общих криках толпы. Особые надежды возлагались на митинги и собрания с участием Патриса, и ему во время поездок по стране приходилось выступать по нескольку раз в день. Почти не оставалось времени, чтобы в спокойной обстановке поговорить с местными руководителями партии о насущных делах. Не успели как следует заняться организационным укреплением партии. Практиковалась продажа билетов, и их мог купить кто угодно. Партия необычайно быстро пошла в рост благодаря тому, что смогла верно оценить настроения народных масс и приподняться над местничеством.

Однако допускались грубейшие извращения самой идеи единого Конго. Объяснялось это и неграмотностью населения, отсутствием у него опыта в проведении политических компаний, и неподготовленностью руководителей в деревнях, районах и провинциях.

В Стэнливиле не без участия сторонников Лумумбы распространились слухи о намерении партии Национальное движение Конго сформировать правительство и провозгласить провинцию отдельным государством. Затем, когда оно окрепнет, Стэнливиль тем или иным путем присоединит к себе все остальные провинции Конго. Среди жителей Касаи распространялось убеждение, льстившее их патриотическим чувствам, что центральное правительство в Леопольдвиле будет сформировано в недалеком будущем из касайцев, которые одни и являются — наиболее верными последователями Лумумбы. На собраниях и митингах наносились оскорбления руководителям других партий. Неизвестно кем сказанные резкие слова приписывались самому Патрису.

Колониальная печать вносила свою лепту в общую путаницу, публикуя отчеты о практической деятельности Национального движения Конго в искаженном виде. Бесконечные разъезды по Конго требовали денег и опустошали партийную кассу. Крикливость, проявляемая некоторыми сторонниками Национального движения Конго, вызывала серьезные осложнения во взаимоотношениях между населением и европейскими поселенцами. Лумумба в своих выступлениях призывал к уважению прав всех без исключения иностранцев, разъясняя, что в настоящий момент главнейшей задачей является достижение независимости. Решение экономических проблем отодвигалось на будущее, когда Конго сформирует свое национальное правительство. Вопреки этим положениям многие ораторы в провинциях призывали к вооруженной борьбе с бельгийцами, к разделу их имущества, к изгнанию их из пределов страны. Бельгийцы стали вооружаться. Фабриканты формировали специальные отряды. Плантаторы устанавливали пулеметы в своих домах. Общая ненависть к колониальной системе сводилась к избиению отдельных бельгийских граждан.

Как поправить положение? Нужна дисциплина: она одна может спасти партию. Из жадовильской тюрьмы Лумумба пишет письма Жозефу Окито, Морису Мполо, Жан-Пьеру Финанту, Джорджу Гренфелу, президенту катангской провинциальной организации Национального движения Конго Ананису Гохи и другим. Последний, узнав о заточении Патриса, проявил изобретательность и установил надежную связь с заключенным.

Ананис Гохи родился в районе Канда-Канда, на самой границе между Касаи и Катангой. Он принадлежал к небольшому племени каньока. Его отец Илунга Гохи всю свою жизнь проработал на предприятиях компании «Юнион миньер». Он знал, что такое ручная добыча катангской меди. Сын служил в заводской администрации. Женился на девушке по фамилии Мунонго: так он стал родственником богатейшего и могущественного Годфруа Мунонго. Их отношения испортились после того, как Ананис Гохи вступил в партию Патриса Лумумбы.

…Перед заходом солнца всех арестованных выводили на прогулку. Они ходили по кругу. Разрешалось присесть и покурить. Сигарет было мало — их как-то доставали в городе и передавали в тюрьму. Обладатель пачки «Белга» становился центром внимания, вокруг него толпились жаждущие покурить. Сделав несколько затяжек, заключенный передавал окурок другому, другой — третьему. Конвоиры не обращали внимания на группы курящих, которые обособлялись и толковали обо всех делах в уголках тюремного двора.

Лумумба не курил. Однажды к нему подошел молодой парень с сигаретой в руках. Одежонка на нем была оригинальная даже для арестанта: коричневые плавки, белая сорочка с короткими рукавами, на голове бумажный конус.

— Пожалуйста, покурите, — предложил он, протягивая сигарету.

— Благодарю вас, но я не курю, — ответил Лумумба.

— Здесь вы должны курить. Отойдем в сторону, я вам все объясню…

Задание попасть в тюрьму и связаться с Лумумбой дал ему Ананис Гохи. Но как его выполнить? Паренек работал официантом в элизабетвильском ночном клубе «Черное и белое». Клуб имел скандальную славу. В черно-белом обществе случались драки, ограбления. Посетителями клуба были южноафриканцы и англичане, работавшие в родезийском Медном поясе и приехавшие сюда покутить, бельгийцы и французы, греки и израильтяне, состоятельные африканцы. Официанту не столь уж трудно было вмешаться в какой-либо скандал, чтобы наутро оказаться в полицейском участке, а затем и втюрьме. Но Патрис Лумумба сидел в тюрьме Жадовиля, а не в столичной, катангской. Тогда официант в выходной день поехал в Жадовиль на своем велосипеде и приступил к выполнению заранее обдуманного плана. Около ресторанчика, в который по обыкновению приезжали пообедать европейцы, стояли автомашины. Официант облюбовал одну из них и врезался в нее, поцарапав правую сторону «мерседеса». Затормозив, он ударил гаечным ключом в ветровое стекло и разбил его. Из ресторана выскочил владелец автомашины — усатый бельгиец. В руках у него был стэк, которым он начал колотить незадачливого велосипедиста, сопровождая потасовку оскорбительными выкриками по адресу всех чернокожих. Парень не остался в долгу и начал дубасить упитанного джентльмена. Стеклась публика: за бельгийца вступались белые, за официанта — африканцы. Подоспела полиция, которая всегда действовала по неизменному принципу: раз в драке принимает участие африканец, то, значит, во всем виновен именно он. Его и следует схватить, а там суд разберется…

На суде паренек усугубил свою вину тем, что поносил всех бельгийцев, угрожая им физической расправой: ему так хотелось проникнуть к Лумумбе! Его приговорили к трем месяцам тюремного заключения с последующей высылкой из столицы Катанги.

— Вот так я и оказался около вас, — рассказывал посланец Ананиса Гохи. — Я вас сразу узнал, но в первые дни не решался подходить. Надо было оглядеться. Теперь вы курите, пожалуйста. Это необходимо — очень хороший повод для разговоров. Я буду вашим поставщиком сигарет. Что надо — пишите. Здесь есть наши люди. Они все доставят по назначению…

Из тюрьмы пошли письма. Лумумба вздохнул облегченно: движение, возглавляемое им, не погасло. Он это чувствовал и гордился этим. Когда его вызвал на допрос прокурор, он держался уверенно и спокойно отвечал на все вопросы. Прокурор особо предупредил, что любое политическое выступление в тюрьме осложнит и без того сложное положение заключенного.

— Вы шутите, господин прокурор, — сказал Лумумба. — Я нахожусь не просто в Катанге, а в катангской тюрьме. Насколько мне известно, население этой провинции не проявляет никакого интереса к тому, что происходит в далеком Леопольдвиле.

— В этом я с вами полностью согласен, — подхватил прокурор. — В ваших словах сказывается наблюдательный политик. Катанга останется Катангой. Ее дело добывать медь, а не заниматься политикой. Достаточно пожить в Катанге, чтобы убедиться в неосуществимости так называемой африканской независимости. Здесь даже не каждый европейский инженер сможет работать. «Юнион миньер» отбирает элиту со всего мира — из Бельгии, Канады, из Западной Германии и Соединенных Штатов. Лучшие инженеры, лучшие администраторы…

— И лучшие юристы, осмелюсь заметить, — вставил Лумумба.

— Благодарю вас, — улыбнулся прокурор. — Чем я могу облегчить ваше положение? Ваше дело, как вы знаете, затяжное. Все будет зависеть от общей политической ситуации. Если события пойдут на убыль и все успокоится, то, как я полагаю, не будет повода задерживать здесь ваше пребывание.

— Вы мне сочувствуете, господин прокурор, не так ли?

— Как служитель Фемиды — да, определенно и твердо. Но как гражданин Бельгии я не разделяю ваших политических концепций. В них много наивного, нереального. Мне чужд расовый подход, но каждая нация должна иметь место, отведенное ей историей. В Конго же, согласитесь, нет даже единой нации. Впрочем, я увлекся, здесь не место для политических дискуссий. Так о чем вы хотели меня попросить?

— Мне нужны книги, господин прокурор. Я хочу заняться историей Катанги, структурой ее промышленности.

— Это можно. Я распоряжусь. Из газет вы можете получать «Мвана шаба» — «Дитя меди». Ее издает компания. Трудно придумать более удачное название! Катанга — дитя меди, дитя Европы и больше всего Бельгии.

Разговорчивый прокурор вышел. Слово свое он сдержал: Лумумба стал получать книги, альбомы, газету. В Катанге он бывал и раньше — приезжал сюда по служебным делам из Кинду и Стэнливиля. Командировочных выдавалось мало, и он останавливался не в отелях Элизабетвиля, а в дешевеньком доме для приезжих, расположенном в африканском квартале под названием «Кения». Тут проживали рабочие и служащие компаний. Незначительный процент африканцев составляли мелкие чиновники и квалифицированные рабочие: эти жили более или менее сносно. Имели даже собственные домики, разъезжали на мотоциклах и на автомашинах — роскошь, неведомая конголезцу в других районах страны. «Юнион миньер» ввела страхование рабочих: увечье на рудниках, где все еще широко практиковался тяжелый ручной труд, несмотря на усиленное внедрение машин и автоматов, приносило деньги. Просто надо было иметь увечье, подтвержденное консилиумом врачей, да до увечья следовало проработать солидный срок…

И все же рабочие в Катанге в материальном отношении жили заметно лучше своих собратьев в других концах Конго. Не то что в Мбужи Майя — Козьем потоке, как называлась еще касайская Бакванга с ее алмазными россыпями. Группа Оппенгеймера из Южной Африки, получившая право на добычу промышленных алмазов в провинции Касаи и занимающая первое место в капиталистическом мире по их производству, не находила средств, чтобы приодеть африканских алмазо-искателей: они ходили босиком и голыми руками перебирали речную гальку и песок. Нет мест, богаче алмазами, чем Мбужи Майя, где сливаются, образуя Санкуру, реки Бушимайя и Луилу. Нет их глуше — и нет обильней. Рабочие устраивали забастовки, требуя выдачи… резиновых сапог и перчаток. Это на приисках миллиардера! В Катанге орудовала более опытная рука хищника. Эксплуатация прикрывалась демагогией либералов, существованием «рабочего» профсоюза. Для рабочих были открыты бесплатные вечерние курсы, им выдавали премиальные, некоторых из них направляли в Бельгию на практику.

В Катанге свили гнездо действительно способные бельгийские администраторы. Годфруа Мунонго мог предаваться воспоминаниям, рассказывая слушателям о своем дедушке, который сражался с первыми отрядами первых европейцев, об отце, заключенном бельгийцами в тюрьму. Все это отошло в прошлое. В настоящее время верховные вожди Катанги тесно сотрудничали с администрацией компании «Юнион миньер дю О’Катанга». Здешние вожди давно вышли из тесных хижин; теперь они проживали в роскошных особняках, разъезжали на современных американских машинах, носили европейскую одежду, летали в Брюссель, имели бельгийские ордена.

Семь китов поддерживали катангское небо над предприятиями компании: вождь племени балуба Касонго Ниембо с резиденцией в городе Камина (Северная Катанга), братья Киконджа и Кабонго, верховные вожди балуба и басонге, Мутомбо Мукулу — вождь коренных катангских балуба, Мвакисенге, вождь племени чокве в районах Дплоло и Сандоа, Мвато Ямво, вождь лунда, Мвенда Мунонго, вождь народности баеке, и жадовильский вождь Мпанде, повелитель всех басонге. Они Срослись с «Юнион миньер», так как ее промышленная активность приносила им и прямые и косвенные доходы: компания выплачивала им деньги за использование земель, а их подчиненные, занятые на производстве, обязаны были приносить часть заработанного вождям.

Катангская родоплеменная верхушка служила надежной опорой бельгийским предпринимателям, которые во всем действовали через верховных вождей. Представители компании решали с ними вопросы о найме рабочей силы, о переселении крестьян, о покупке новых участков земли, о заработной плате и о наказаниях увиливающим от работы. Трудовые конфликты разбирал вождь. Компания стояла в стороне, на чем приобретала моральные и политические дивиденды. В качестве почетных гостей вожди приглашались на открытие новых горных разработок, школ для детей рабочих, спортивных сооружений, больниц и домов отдыха, библиотек и читален. Велась продуманная игра, достигавшая своей цели. Когда в 1958 году отмечалось пятидесятилетие установления «Свободного государства Конго», в элизабетвильском «Гранд-отеле Леопольда II» собралась вся европейская знать Катанги. Прибыли гости из Брюсселя, Лондона, Иоганнесбурга и Солсбери. Между сэрами, графами и принцами торчали, как колья в колониальном частоколе, верховные вожди меднорудной провинции.

Медный пояс поднял Катангу на гребень мирового промышленного производства. А начиналось все с медных больших крестов, изготовляемых деревенскими кузнецами в специальных шалашиках и используемых в качестве денег. На кресты приобретали соль, ткани, табак, спиртные напитки, украшения, домашний скот. 28 октября 1906 года бельгийские и английские инженеры-предприниматели создали «Юнион миньер дю О’Катанга». Компания ежегодно отмечает эту дату своего рождения, вывешивая портреты основателей — Жана Жадо и Роберта Вильямса. Компания разрасталась, привлекая капиталы из Европы и Америки, вкладывая их в новые отрасли. Горные реки покрылись сетью электростанций. Заводы переводились на автоматическое управление. Невдалеке от Жадовиля сохранилась одна старая хижина. Приезжие могут посмотреть: медные кресты отливаются африканцами, одетыми в униформу компании; взять на память о старой Катанге теплый ярко-оранжевый подарок. Да прихватить куски малахита из пирамидки, сложенной около музейного шалашика.

Тайная сила катангского чудовища неизмерима. Она, в частности, проявилась во время урановой лихорадки. Бельгийцы одними из первых в мире начали эксплуатацию урановых залежей в местечке Шинколобве, находящемся в Катанге. Во время второй мировой войны Соединенные Штаты Америки вели лихорадочные исследовательские работы по созданию атомной бомбы. Нужно было сырье. На помощь США пришла Бельгия — не та европейская Бельгия, территория которой была оккупирована фашистскими войсками, а катангская Бельгия, «малая Европа в Черной Африке», как образно именовали эту провинцию Конго.

Бельгийские предприниматели доставили научным лабораториям за океаном ценный груз. Пароходы с ураном охранялись и конвоировались военными судами. «Юнион миньер» зарабатывала баснословные деньги. Первый атомный взрыв возвестил начало новой эры в науке и промышленном производстве. Тогда мало кто знал, кроме небольшой группы посвященных, что материальная база атомного века имеет непосредственное отношение к Катанге. Отсюда потоком шли кобальт, германий, цинк, кадмий, радий, серебро. Катанга вывозила промышленной продукции и сырья в несколько раз больше, чем все остальное Конго. К 1960 году одна провинция давала дохода на сумму в 60 миллионов долларов, в то время как вся колония выручала около 140 миллионов. Медь потоком устремлялась в Бельгию и Францию, ее охотно закупали Италия, Западная Германия, Швеция. Кобальт в основном направлялся в Соединенные Штаты и Японию. Крупным импортером была и Англия. Катанга с африканским населением в полтора миллиона человек и двадцатью пятью тысячами европейских поселенцев занимала третье место в капиталистическом мире по производству меди и первое по добыче кобальта. В 1960 году, году конголезской независимости, Катанга дала 300 675 тонн меди и 8222 тонн кобальта: до этого ни один год не приносил компании «Юнион миньер» таких высоких доходов. Общее количество руды, добытой со времени первой плавки, опытной и примитивной, превысило семь миллионов тонн!

Это было промышленное явление необычайной жизненной силы. Доходам «Юнион миньер» могли позавидовать многие государства. Свои банки. Система железных дорог. Вертолеты. Своя радиостанция, самая мощная в Конго. Телетайпная связь с важнейшими для компании центрами в Европе, Америке, Азии и Африке. Свое издательское дело. Свои школы и больницы. Своя полиция. И свои порядки, своя катангская атмосфера, 25 тысяч рабочих африканцев изумленно следили не только за тем, как плавится медь, как добывается кобальт: они поражались умению европейца зарабатывать деньги. Инженеры, администраторы, техники и даже служащие учреждения, проработав несколько лет в Катанге, возвращались в Бельгию с капиталом. Служба в Катанге считалась почетной. Катангское лобби в бельгийской столице занимало центральное место по влиянию на внешнеполитический курс бельгийского правительства. Недаром сами бельгийцы в шутку называли «госпожу Катангу» подлинной королевой.

В Бельгии издавна сложилась и отшлифовалась профессия квалифицированного инженера или администратора для работы вне пределов страны. Отец, допустим, жил в Китае или царской России, сын, продолжая семейные традиции, оказывался в Конго. Бельгийские монополистические группы Ламбера, Сольвей, Лонуа, Ампена, Софина и другие имеют своих агентов в снегах и тропиках, на суше и морях. Группа Ламбера является держателем акций «Юнион миньер», в руках которой сосредоточено три четверти всей продукции, выпускаемой горнорудной промышленностью Бельгийского Конго. В районе Маноно (Северная Катанга) обосновалась «Жеомин», специализирующаяся на добыче олова. Строительством дорог, распределением электроэнергии, всеми видами транспорта ведает «Коминьер». Еще в 1906 году Леопольд II предоставил исключительное право на геологическую разведку вдоль среднего и нижнего течения Конго американской промышленной группе Томаса Райяна и Даниэля Гугенхейма. Тогда были заложены основы горнорудной компании «Сосьете энтернасиональ форэстьер э миньер» — будущей алмазной «Форминьер», управляющей обществом «Миньер дю Бесека», которому принадлежит первое место в мире по добыче промышленных алмазов.

Таким образом, бельгийский капитал, вложенный в катангскую промышленность, слился с потоком американского и мирового. Дом Рокфеллеров через «Танганьика консешнз» связан с «Юнион миньер». Дэвид, Лоуренс и Нельсон Рокфеллеры владеют акциями нескольких монополистических компаний в Конго. Рокфеллеровский нефтяной трест «ЭССО» прорвался в Конго. В 1959 году Дэвид Рокфеллер приезжал в Леопольдвиль, совершил ознакомительную поездку по стране. Он выдвинул идею о строительстве сверхмощной электростанции на водопадах Инга (район порта Матади, Нижнее Конго), о разработке конголезских бокситов. Джон Гансхоф Ван дер Мерш, сын бельгийского министра по африканским делам, переехав в Соединенные Штаты и став одним из руководителей банка «Диллон, Рйд энд К°», также наведывался в Конго, изучая возможности новых американских вложений в конголезскую экономику.

В Конго внедрялась мировая банкирская знать именами, ставшими символами баснословного богатства. Группа Оппенгеймера и Ротшильда, имеющая колоссальные вложения на юге континента и в Северной Родезии, постепенно просачивалась в Катангу и другие провинции Конго.

За лондонскими Ротшильдами последовали парижские — последние стали сотрудничать с Ламбером и «Сосьете женераль». В Конго заявили о себе банкирские дома Мирабо, Малле, Верна, Лазара, Хоттингера и многих других. Крупп из Западной Германии, ФИАТ из Италии, швейцарская фирма «Цемент Обург», голландские «Филиппе», «Хейнекен», шведские, канадские, израильские, японские фирмы… Это было нашествием, денежными гонками в обнищавшей колониальной вотчине. Лабиринт, в котором терялись богатства страны вместе с ее обитателями.

Разные эксперты по-разному оценивали состояние так называемого «конголезского портфеля», но никто не называл суммы, меньшей 32–35 миллиардов бельгийских франков. В загадочный портфель стекались доходы отовсюду: «Специальный комитет по Катанге», созданный еще в 1900 году, являлся единственным органом, предоставляющим право на строительство новых промышленных предприятий, на отвод земельных участков. Как правило, до 20 процентов акций новых компаний переходило в руки комитета. Куда угодит этот конголезский портфель? Кто будет вести борьбу за возвращение его Конго? Было над чем призадуматься. Лумумба делал пространные выписки из книг, присылаемых адвокатом, анализировал астрономические цифры доходов катангских предприятий. Он готовил материалы к исследованию о Катанге. Уже после гибели Лумумбы в Брюсселе вышла его книга под названием «Под угрозой ли Конго, земля будущего?». Африканскому автору удалось многое сказать о положении своей родины.

В самом начале 50-х годов все заговорили о новых веяниях в бельгийской колониальной политике. Речь шла об отношении к развитым африканцам — эволюэ. Молодое поколение жадно тянулось к знаниям: юноши усиленно изучали французский язык, сдавали заочно экзамены, бросали родные деревни и уходили в города. Три-четыре конголезца обладали даже европейскими дипломами. За образованного конголезца шла борьба. К кому должны примкнуть африканские дипломанты? В деревни они не желали возвращаться. Колониальные власти нашли выход в том, что взяли на учет всех юношей, получивших какое-либо образование, выдавая им специальное свидетельство — карточку гражданского состояния. Положение об этих бумажках предписывало, что они могут быть вручены лишь тем африканцам, которые зарекомендовали себя «благопристойным поведением и привычками, доказывающими желание достигнуть более высокого уровня цивилизации». Это была проверка на лояльность, принимающая унизительные формы. Собиралась комиссия, состоящая из бельгийского директора компании или администратора, из местного вождя, преданного властям и проверенного ими неоднократно, из служителей культа, из знатных граждан города. Когда писалась книжка, во всем Конго не было и тысячи обладателей карточек гражданского состояния.

Удивительное кощунство в обращении с африканским населением: миллионы конголезцев остались вне гражданского состояния! В африканской семье, состоящей из десяти или двенадцати человек, лишь один ее член, окончивший миссионерскую школу, удостаивался чести именоваться гражданином, да и то условно. Было немало случаев, когда пресловутые карточки отбирались обратно, так как конголезец, по мнению главарей моральной слежки, не оправдал надежд…

Лумумба подсчитал тогда: должно пройти одно тысячелетие, чтобы сто тысяч конголезцев удостоились такого гражданства. А после ста тысяч лет все жители Конго будут иметь бельгийские карточки. О бельгийских филантропах, которые выдавали специальные аттестаты африканцам, Лумумба писал: «Для них все негры были макаками, а наиболее интеллигентные из них — эволюэ — в первую очередь. Их жены были еще более опасными. Они совершенно обленились, так как всю работу за них выполняли слуги-африканцы. В Бельгии им самим приходилось вести хозяйство других, а в Африке они мнили себя герцогинями. Оскорблять нас было для них приятным времяпрепровождением и, уж во всяком случае, совершенно обыденным делом». Бельгийские власти намеревались оторвать от народной массы эволюэ и приспособить их к своим нуждам. Лумумба разгадал этот замысел. Он писал: «Правительство ведет нечистую игру, занимается вместе со своими агентами мелкими интригами, рассчитывая нас умаслить. Оно нам обещает то одно, то другое, издает законы и постановления, выступает с эффектными речами, но его агенты делают противоположное: может быть, они получили секретные инструкции. Ведь их даже в специальных школах в Европе обучают неискреннему поведению по отношению к неграм… До прихода белого человека в Африку африканец страдал физически от болезней. Ныне африканец, будучи физически исцеленным, начинает все больше и и больше страдать от другой болезни: речь идет о нравственном страдании. В некоторых отношениях последнее мучительнее физического недомогания».

Избегая резких выражений, Лумумба между тем рисовал перед читателем ужасающую картину духовного гнета, в котором оказалась выходящая на арену конголезская интеллигенция. «Когда негр обнаруживает, — писал он, — что по своему образованию, зрелости, нравственным качествам, образу жизни, поведению и профессиональной квалификации он равен европейцу, но с ним обращаются не как с этим европейцем, а как с низшим существом, то есть исходя из его этнической принадлежности к так называемой «низшей расе»; когда под влиянием слепой расовой вражды его выбрасывают из «высшего общества», если он на законных основаниях появится в баре, ресторане, гостинице, магазине, кинотеатре и т. д.; когда над ним насмехаются люди, которые нередко хуже воспитаны, менее образованны и более далеки от цивилизации, чем он; когда, несмотря на его способности и старательность, он не может выдвинуться и занять надлежащее место в обществе; когда с помощью ловких аргументов и расистских тезисов ставят предел росту его общественного положения и не позволяют ему руководить даже менее способным белым; когда решительно отказываются признать его основные права как гражданина великой семьи человечества — все это является не чем иным, как той самой болезнью, от которой безотчетно страдает сознание африканца, — это расовая дискриминация».

Что же может в таких условиях сделать конголезская интеллигенция со всей условностью этого названия?

Было два пути. Или вступить в борьбу со всей колониальной надстройкой, или, наоборот, сотрудничать с бельгийской администрацией и до конца жизни носить бельгийскую карточку о гражданстве. Второй путь легче — его диктовал и практический подход к жизни. Политической деятельностью, которая к тому же запрещена законом, можно заниматься долгие годы, не добившись ощутимых результатов. Тюрьма охладит пыл заблуждающегося и наставит его на путь истины. Лояльность к властям вознаграждается незамедлительно. Смотришь, африканца продвигают по службе, увеличивают ему заработную плату, направляют на обучение в Бельгию — за терпимость и послушание. Преуспевающие африканцы, поднакопив денег, занимались бизнесом. Их сокровенная мечта — стать вровень с материально обеспеченными бельгийцами и тем самым подтвердить пропагандистский тезис колонизаторов о том, что и среди африканцев могут появиться свои Ротшильды.

Никто из конголезцев в Стэнливиле так и не сделался владельцем фабрик и заводов, директором банка или компании. Но какое-то подобие того класса, название которому — буржуазия, — появилось. Бельгийцы не видели в богатеющих конголезцах сколько-нибудь серьезных конкурентов. Слабая, лишь нарождающаяся африканская буржуазия не в состоянии была выполнить отводимую ей историей роль: у нее не было сил и средств, чтобы противостоять нажиму иностранных монополий.

Катанга вносила поправки в этот вывод, пригодный для Стэнливиля и других провинций Конго. Катангские вожди вставали на путь обогащения. Правда, у них был противник гораздо сильнее. По богатству и влиянию, по международным связям с «Юнион миньер» никакая другая компания не могла тягаться. Но верно также и то, что в Катанге появились африканские миллионеры. Чомбе, прозванный «денежным сейфом», Годфруа Мунонго и другие обладали состоянием, ставящим их в один ряд с богатыми европейцами. Особенность Катанги состояла и в том, что политическое движение в провинции возглавляли или европейцы, или африканцы из богатых, знатных семей.

На митингах Мунонго приказывал, а не убеждал, что считалось само собой разумеющимся для отпрыска могущественного вождя. Национальное движение докатывалось в Катангу в значительной степени ослабленным. Препятствовала и ничем не прикрытая полицейская слежка. В особом положении находилась катангская жандармерия: она не подчинялась непосредственно бельгийским властям из Леопольдвиля, а состояла при «Юнион миньер». Собственную охранку имели все предприятия. Личная стража была у каждого высокопоставленного администратора. Элизабетвиль всегда претендовал на роль первого города бельгийской колонии. Межплеменные перегородки, ревностно охраняемые вождями, разделяли отсталое крестьянство, сохраняли его консерватизм и порой сбрасывали со счетов в серьезной политической кампании.

Знакомясь с заключенными, расспрашивая их о жизни, Лумумба убедился, что большинство из них — выходцы из Касаи и Восточной провинции. Катангские тюрьмы считались самыми надежными.

…Если бы сейчас оказаться на воле! Мысленно он произносил речи перед рабочими «Юнион миньер», разъезжая по Катанге, встречался с Чомбе, с вождями. Но больше всего его тянуло в родную касайскую провинцию, где его понимали лучше всех и где каждый житель узнавал его издали. Впрочем, теперь вряд ли узнают. Оброс, похудел, одежда поистрепалась. А время движется и в тюрьме: официант из Элизабетвиля отсидел свой срок и пришел прощаться. Они успели подружиться, сблизиться.

Жаль было расставаться с парнем. Но он сделал свое дело, подготовил и замену — перепиской Лумумбы будет заниматься другой, надежный, проверенный, третий раз угодивший в тюрьму по одному и тому же обвинению: оскорбление белого человека. Через пару дней он вручил Лумумбе письмо от жены Полин, которая переехала к родственникам в Леопольдвиль. Редкая радость для арестанта.

Время суда по-прежнему не назначали. Значит, сидеть. Значит, работать, анализировать, готовиться к тому, что может произойти за тюремной стеной, в Катанге и за Катангой.