Патрис Лумумба

Деревня Оналуа

Перед тем как взлететь, птица в гнезде научалась махать крыльями. Так говорят в конголезском племени бабуа и добавляют: не забывай этого гнезда никогда! В нем ты появился на свет. Гнездо — твоя семья, твоя деревня, твой род или племя. Отец, мать, братья и сестры. Спросишь потом, когда научишься говорить: откуда я? Где вы меня взяли? И услышишь — мальчишек и девчонок привозят на себе черепахи, приносят птицы и бабочки, они спускаются на землю с радугой, их выплескивают волны рек и озер, а очень многие обязаны жизнью цветкам. Улыбающиеся члены семьи Лумумбы рассказывали, что крохотного Эмери обнаружили в хижине после удара сильной молнии. Огненная стрела ударила в баобаб, отсекла ему верхние ветки кроны, расщепила ствол и ушла в корни, в землю. Мальчик Эмери и появился с молнией…

Он родился 2 июля 1925 года в деревне Оналуа. Район Катако-Комбе. Эту местность называли Санкуру — по реке, прорезавшей всю провинцию Касаи. Одной и той же реке каждое племя дает свое наименование. За городом Порт-Франки Санкуру становится Касаи, а под названием Ква или Кванго впадает в Конго севернее Леопольдвиля. Восточнее Оналуа протекает Ломами: она потянулась к Конго прямо на север и вливается в эту великую африканскую реку западнее Стэнливиля. Совсем рядом от Оналуа маленькая Лубефу, впадающая в Санкуру. А еще текут Лутемба, Лудима, Униа, Лумбила, Луеди, Лукение, Укулунгу, Луджа, Лади — и все в одном районе. В речной, озерной и лесной провинции Санкуру отличался от других районов замкнутостью и бездорожьем. Впрочем, такое впечатление могло сложиться лишь у приезжего. Для коренного жителя бездорожья не существовало: деды и прадеды проложили достаточно тропинок. Африканцы снуют по ним, не жалуясь на плохой путь, и с грузом и налегке. Машина застревает на дороге, особенно в дождливую пору. Но пешеход никогда не увязнет на тропинке! Только надо хорошо знать этот лабиринт, вытканный человеческими ногами.

Крестьянин Окитоленга Франсуа Лумумба любил рыбачить, и ему не надо было расспрашивать, какова вот эта дорожка и куда она ведет. Для рыбака обычное деление суток на день и ночь, а погоды на дурную и сносную никак не подходит. Главное — когда хороший клев, когда можно принести в семью свежую рыбу, пахнущую рекой, водорослями, илом и корзиной, сплетенной из прутьев. Окитоленга Франсуа пропадал на реке и ночами, и в дождливую погоду. С пустыми руками он не возвращался. Про него говорили, что он умеет перехитрить рыбу. Франсуа не любил шумных дорог. Выйдя из деревни, он пробирался к реке целиной и выходил к глухой заводи.

Так было и на этот раз. Где-то далеко раздавались голоса детишек, на которые он поначалу не обратил внимания. Затем он услышал, что зовут его. Откликнулся. Орава сорванцов, знакомых Франсуа своими проделками, появилась перед ним, выкатившись из высокой травы. Они и принесли новость: в хижине Лумумбы появился новый человек. Велели сказать, что мальчик, мальчик…

«Всегда так и у всех так, — подумал Окитоленга. — Знаешь, что вот-вот должен появиться ребенок. А ждать в хижине нельзя, не положено. Женское дело, при котором присутствуют одни женщины. Мужчины уходят в лес, в поля, нагруженные раздумьями и тревогами».

Он то улыбался, то мрачнел. Полез в воду — к корзине, в которую он опускал выуженную рыбу. Привязанные к ней булыжники держали ее на одном месте, не давая течению унести улов. Окитоленга ухватился за веревку и потянул корзинку к берегу. Недаром он старался: рыба как раз кстати — вечером будут гости. Половина деревни — родственники, другая половина — знакомые, не пригласить которых нельзя. Традиция племени: в дни радости и печали все тянутся к хижине. Здесь слезы и радость делят без всякого приглашения.

Африканец — человек общительный. Жизненную удачу или неудачу он переживает не в одиночестве, а вместе со всей родней. Рождение человека — событие, и его положено отмечать достойным образом. Надежда! Какая-то окрыленность, временная отрешенность от всех невзгод. Мечта о том, что вот этот живой комочек, возмужав, будет незаурядным или даже великим мутетела. Надежды не всегда сбываются, но это еще не повод для разочарования…

Окитоленга остановился шагах в двадцати от своей хижины. Присел и сбросил на землю корзину с рыбой. К нему стали подходить односельчане, жали руки, поздравляли. Время клонилось к вечеру. Разложили костер. Сосед, заядлый охотник, положил около самого костра антилопку. Светились бутыли, наполненные пальмовым пивом. Костер пылал все ярче и ярче. Появились барабаны: на них никто пока что не играл. Все придет со временем. Деревенский знахарь притащился молча: он не удостоил присутствующих ни взглядом, ни разговором. Прошел к огню и в двух шагах от угольков воткнул копье кованым наконечником вверх: знак небу, что в племени батетела появился на свет еще один боец.

Существовал неписаный закон, уважалась традиция народа, сохранялся и поддерживался ритуал — их никто не мог нарушить. Говорили старшие и наиболее уважаемые жители деревни. Молчали люди средних лет, в покорной позе застыли на корточках юноши. Кто-то из пришедших сказал, что без дерева не бывает листьев. Окитоленга мягко раскланивался, прижимая руку к груди. Комплимент по его адресу: дети — листочки. «Одним веслом нельзя двигать пирогу» — это изречение тоже было произнесено и тоже не без намека. Смысл предельно ясен: отцу нужен помощник. С сыном в житейской пироге плыть куда легче, чем одному. Пусть только растет скорее. Ничего, время терпит. Как говорится, даже гигантская пальма некогда была маленькой. Пословицы и поговорки без устали ткали и ткали беседу за костром.

— Два мальчика в хижине — это еще не девочка, — произнес с улыбкой знахарь.

И снова Окитоленга привстал и поклонился собравшимся. Что ж, он отнюдь не возражает — пусть будет и девочка в его семействе, и не одна, а три или четыре. Чем больше, тем лучше. И вот почему. Парни одним нехороши: рано или поздно они женятся. А это значит, что отец должен готовить выкуп. Понравилась девушка — плати и ей, и ее родителям. Закон племени. Если родитель не очень состоятелен, то жених сам должен заработать на подарки. Выкуп — не грошовые безделушки, а, можно сказать, целое состояние. Отец невесты получает корову, пять или семь коз, несколько овец, кур, куски заморской материи — матери и отцу, сестренкам и братьям невесты, ее близким и дальним родственникам. Кроме того, преподносятся деньги: на угощение, на уплату долгов.

Выдавая дочь замуж, отец латает прорехи и в своем семейном бюджете. Если у него несколько дочерей, пользующихся доброй славой, красивых и работящих, которым нет отбоя от женихов, то его старость вполне обеспечена. Туговато приходится крестьянам, которых наградил африканский господь бог одними сыновьями. Разорение! Женил трех сыновей — выгнал со двора три гурта скота, опорожнил карманы, влез в долги. Да еще касайская традиция — традиция провинции с богатейшими алмазными россыпями. Жених направляется на сватовство, держа в руках бутылку или банку с алмазами, собранными в лесу, на берегах рек. Первое преподношение избраннице. Символ чистоты и твердости в намерениях. До этого парень мог говорить девушке что угодно: уверять ее в горячей любви, сулить прекрасную жизнь. Слова оставались словами: принесенные алмазы кладут конец всяким сомнениям девушки. Дело верное, раз пущены в ход эти драгоценные камешки, драгоценные не только по своей стоимости, но и по заключенному в них вполне определенному смыслу…

— Ты что задумался, Франсуа? — услышал вопрос Окитоленга. — Ты еще молод, и у тебя все впереди. У дерева корни не растут в одну сторону. У пальмы листья раздвоены. У фасоли две половинки. В большую реку впадают притоки и справа и слева. Пусть твоя семья уподобится такой реке!

Так ему желали новых и новых детей — и мальчиков и девочек, чтобы, как любят говорить батетела, пирога не давала крена и не зачерпнула воды. Казалось, дань добрым напутствиям, предусмотренная этикетом, была принесена полностью. Ничто не забыто. До сих пор внимание уделялось одному Окитоленге Франсуа. Теперь положение менялось, и он, встав и подойдя к костру, начал говорить. Поблагодарил всех собравшихся, особенно тех, кто прибыл из соседних деревень, узнав о радости в доме Окитоленги. Затем тоже перешел на иносказание:

— Угли хороши в костре, а не на сковородке…

Дальнейших разъяснений не потребовалось: всем все ясно — подходи поближе к костру, снимай котелки с мясом и угощайся, пока оно не превратилось в подобие угольков. Окитоленге положено было произнести и первый тост, чтобы начать беседу, которая потом, подобно реке в сезон ливней, может выйти из берегов.

— С нынешнего дня в моем доме живет новый человек. Прошу вас, братья, поддержать мое желание: мальчик должен посадить пальму и дождаться, когда созреют на ней плоды. Я пью за то, чтобы и его дети сажали много-много пальм и имели возможность собирать урожай. Так будет без конца, пока жив наш род.

Хорошо вести беседу ночью у костра. Вокруг тишина. Словно отошла ко сну вся Африка, оставив только вот эту единственную говорливую кучку людей, не стесняя ее временем. Пили пиво, закусывая мясом, рыбой, орехами, бананами. Все громче становился разговор у костра. Кто-то уже начал упражняться на барабане чондо. Невысокий, плоский, он предназначается для передачи сигналов на расстояние. В ночь полетели звуки тамтама, извещающие всех тех, кто способен услышать и понять, что в деревне Оналуа родился человек и что это событие вот сейчас, в сию минуту, должным образом отмечается. Дал о себе знать звучный гома: его зажимают коленями и бьют по коже голыми руками. Под такую музыку, пожалуй, лучше петь песни, чем плясать. И запели:

А когда разгорячились выпитым пивом и темпераментными танцами, то оказалось, что желающих играть гораздо больше, чем тамтамов. Выход был найден: многие стали барабанить на бочках из-под бензина, на консервных банках. Били нож о нож, высекая одновременно и звуки и искры, топали по разостланному на земле куску гофрированного железа, невесть как оказавшемуся под руками. Уныло потягивали флейты, сделанные из бамбука, их неторопливые звуки напоминали болезненные стенания пожилого человека. Разделялись на группы, отходили от костра, потом снова соединялись в один шумный хоровод.

И как-то в этом ночном гаме ухитрялись обсудить насущные проблемы своих взаимоотношений. Кто-то давно уже задолжал и не расплачивается, а пора бы и честь знать. Сосед внушает соседу, чтобы он впредь не заглядывался на его супругу: эти нежелательные взгляды могут кончиться тем, что потеряешь глаза и просто нечем будет взглянуть на женщину. Словесная перепалка в таких случаях не только допускалась, но и всячески поощрялась. На поверхность выплывало и хорошее и дурное. Но до драки дело никогда не доходило: не может быть большего позора, если вопреки закону племени батетела затеят между собой ссору. Веселое, дружное и мудрое племя! И к танцу, как и ко всякому другому явлению, приурочена поговорка, гласящая: игрок на тамтаме может сбиться с ритма, но танец все равно будет продолжаться по-прежнему.

Он продолжался до рассвета: его видело солнце, когда спускалось на ночной отдых, сейчас оно наблюдает танцующих, поднимаясь над африканской землей.

Наплыв гостей, бессонная, но веселая ночь с танцами, песнями и разговорами, нарочито уводящими собеседников от повседневных забот, — все это осталось позади с первыми лучами солнца. Окитоленга, проводив родных и знакомых, побрел к манговому дереву и, стоя под его зеленой, плотной кроной, почувствовал крайнее утомление. Лег на землю, положив голову на обнажённый корень. Он не заметил, как и заснул. Встал, когда солнце стояло высоко. Окитоленга все думал о сыне — и там, на вечеринке, и сейчас, после отдыха. Уже взрослым сынишка предстал перед ним даже во сне. «Вот я и провел ночь со своим сыном, — размышлял счастливый отец. — Долго еще ждать помощника… Труднее всего придется супруге и особенно первые два года, когда мать кормит ребенка грудью и носит его на своей спине. Надо чаще ходить на охоту, на рыбалку, да и поле требует ухода. Растет семья — прибавляется хлопот. Да, а как же назвать новорожденного? Конечно, Патрисом, в честь деда, моего отца, сподвижника Нгонго Лютете. Мальчик не будет в обиде…»

Он бы размышлял, наверное, долго-долго, если бы не подошедшая к нему мама Онема. Она была непременной участницей женских сборищ в деревне и последние лет пятьдесят присутствовала при всех родах. Жила она одиночкой — муж скончался рано, а детей у нее не было. Жалкая хижина мамы Онемы, открытая всем ветрам и ливням, часто пустовала, ибо ее обитательница в силу добровольно избранной профессии дни и ночи проводила в чужих семьях. Ее знали все. Она умела и врачевать: склянки со снадобьем висели у нее на пояске. Увлекалась в молодости охотой. Храбрость ее удивляла мужчин. Она не ведала страха: могла с луком и колчаном стрел отправиться в джунгли на неделю. В лесу мама Онема находила все, что необходимо для пропитания. Хижина ее была полна лечебных трав и банок с приготовленными снадобьями. Ее никто не звал — она сама приходила в нужный момент к больному и врачевала его. При родах — незаменимый человек, и странно было бы, если б кто-то посмел появиться на свет божий в ее отсутствие. Без нее немыслимы были и похороны. Недаром же ее все величали мамой, мамой Онемой…

Босая, в длинной юбке, с обнаженной грудью, с палкой в руке, она походила на колдунью. Окитоленга встал: мама Онема не любила тех, кто с ней разговаривал сидя или лежа.

— Построил бы ты себе новую хижину, — бросила ни с того ни с сего мама Онема, тыча палкой около ног Окитоленги. — Шел бы в лес. В деревне тебе делать нечего. Пойду и я посплю…

И на том спасибо, мама Онема!

Мама Онема выпроваживала Окитоленгу из деревни, давая этим понять, что все заботы она берет на себя и мужчине тут делать пока нечего. Ни слова не сказала и о ребенке: не положено. Потом, спустя неделю-другую, о нем станут говорить намеками. Когда получит имя — другое дело. Остается одно — молчать. Терпение и выдержка — отличительные черты характера батетела. Эти качества давали о себе знать во время наездов бельгийских властей. Им хочется точно узнать, сколько жителей в деревне, сколько у них домашнего скота, чем засеяны поля, как много убито слонов, где находятся бивни, кто изготовляет фетиши, что они означают и кто и когда им поклоняется. Какие-то сведения просачивались к колонизаторам, но у них полного представления о жизни и быте батетела не было и быть не могло. Африканец привык скрывать от непрошеного гостя решительно все. При допросах он не называл своего имени, прикидывался, что не знает свой день рождения, не знает, кто его мать и отец, отказывался указать путь в соседнюю деревню. Слова «не знаю», «не понимаю» играли роль оборонительного сооружения, за пределы которого не мог проникнуть дотошный служащий колониальной администрации. Такая тактика африканцев снискала им незавидную репутацию в глазах просвещенных эксплуататоров: что думать о человеке, который даже имени своего не знает? Примитивизм, отсталость! А тоже ведь помышляют о свободе и независимости! Дети, несмышленые дети! Куда им до цивилизованных народов! Им еще надо тысячу лет торчать в своих лесах…

Бельгийцы помышляли о закреплении в Конго: африканцы не переставали бороться за изгнание завоевателей. Эта непрекращающаяся война шла не на поле боя, хотя и случались отдельные кровавые столкновения: она ушла внутрь, в сердце каждого африканца. Отец Окитоленги, Патрис, рассказывал сыну десятки и сотни историй, когда какой-нибудь бельгиец, ворвавшись в деревню, поднимал всех на ноги и ни за что ни про что учинял разнос почтенным и уважаемым жителям. Со слезами на глазах старик Патрис воскрешал в памяти дикие сцены, столь обычнее для нравов бельгийских властей. Сын как бы перенимал эстафету скорби обиженного народа. Сидел, слушал…

Бельгийскому комиссару что-то не понравилось поведение крестьян: он их обвинил в нелояльности, в нерадивом исполнении указаний. Доводов у него не было, но он был облечен неограниченной властью. Взял и приказал сжечь всю деревню. В роли исполнителей выступали не бельгийцы, а конголезские солдаты, навербованные на службу. От деревни остались одни головешки. Население ушло в лес. А потом пришли в Оналуа и с разрешения вождя поселились здесь.

С поразительной бесцеремонностью бельгийцы вторгались в семейную жизнь африканца, издеваясь над вековыми традициями. Соберут народ на площади, мнимых виновных заставят раздеться донага и прикажут им стоять долгие часы под палящим солнцем. Батетела — требовательный в нравственном отношении народ. Они и сами наказывали своих соотечественников, но никогда не издевались над ними, не унижали их достоинства. Патрис наказывал сыну:

— Отомсти им, когда сможешь. Пусть у тебя будет меньше слез, чем у меня. Пусть у тебя будет больше гнева, чем у меня. Пусть у тебя будет больше разума, чем у меня. Пусть у тебя будет больше веры, чем у меня. О богатстве я не упоминаю — его у тебя будет ровно столько же, что и у меня…

Что же он, Окитоленга, передаст своему сыну? Что он станет ему говорить, когда тот подрастет и обрушит на него тысячи вопросов? Какой даст ответ? Патрис-старший видел первых завоевателей, пробравшихся в Санкуру из Европы. Его сын Окитоленга родился и вырос при упрочившемся колониальном режиме. Сын Окитоленги появился на свет не в лучшие времена. Что ждет его, Патриса-младшего?

Грустные размышления не покидали его.

Памятуя слова мамы Онемы, он направился в лес.