Пламенев. Книга IV

Глава 11

Три дня спустя, когда солнце стояло в зените, я вошел в «Косолапого Мишку». Гул приглушенных разговоров стих на секунду, когда я переступил порог, потом возобновился, но уже тише.

Червин стоял у стойки, ловко поправляя одной рукой пряжку на своем длинном черном плаще. Рядом стояла Роза. Они были уже полностью готовы.

— Вовремя, скоро выходим, — заметил Червин, кивком оценив мое появление.

— Не люблю опаздывать, — ответил, останавливаясь рядом, чувствуя, как на меня смотрят со всех углов зала.

Мы ждали еще минут десять в почти полном молчании. Червин что-то негромко сказал Марку, который тоже присутствовал, но на сходку допущен не был, так что просто сидел за столиком неподалеку от бара. Роза неподвижно смотрела на входную дверь.

Наконец та распахнулась, впустив троих человек. Ратников вошел первым, за ним, как тени, Роман и Клим — широкоплечий, с лицом, на котором читалось хроническое недовольство миром.

Ратников остановился прямо перед нами, не приближаясь. Его взгляд скользнул по Червину, по Марку, по Розе, оценивая, и наконец задержался на мне. На меня он смотрел дольше, чем на остальных.

— Иван Петрович. Марк. Роза. — Его голос был ровным, без единой шероховатости. Затем он плавно повернул голову ко мне: — Александр. Рад видеть в строю. Нам понадобятся все силы.

Он улыбался тонкими, напряженными губами. Но его глаза не улыбались. Более того, в них не было привычного раздражения или презрительного снобизма. Была холодная, сконцентрированная злоба, направленная лично на меня.

Это было странно. Что-то изменилось с нашей последней встречи где-то три недели назад. Он явно был зол не просто на мое растущее влияние, а лично на меня. Но думать об этом, копаться сейчас было некогда и опасно.

Впрочем, забывать тоже не стоило.

— И я, Олег Степанович, — ответил ему, кивнув с той же нейтральной, ни к чему не обязывающей вежливостью. — Всегда готов внести вклад.

Червин бросил короткий взгляд на нас обоих, заметив этот обмен, но ничего не сказал вслух. Только его пальцы слегка постучали по стойке.

— Пора, — просто произнес он, отталкиваясь от стойки, и первым двинулся к выходу не оглядываясь.

Мы вышли на улицу, образовав нестройную, но четко разделенную группу. Червин, я и Роза шли впереди плотным треугольником. Ратников и Клим — сзади, отстав на три шага. Я чувствовал взгляд Ратникова, пристальный и тяжелый, между лопаток. Он явно был настроен куда более агрессивно, чем раньше.

Мы прошли вглубь портового района, к реке. Улицы здесь были шире, но грязнее, пахло рыбой, дегтем и гниющими отбросами. Наконец свернули к одному из старых кирпичных складов у самых причалов — массивному, мрачному зданию с заколоченными окнами и большими двустворчатыми воротами.

У ворот, за которыми угадывалось огромное, темное, пустое пространство, стояли двое караульных. По зеленым потрепанным повязкам на рукавах я узнал бойцов банды Семи Соколов — контроллеров на таких сходках, сильнейших в городе. Они молча, лишь кивнув Червину и скользнув оценивающими взглядами по остальным, отодвинули тяжелый засов и пропустили нас внутрь.

Склад был огромным. Высокий потолок терялся в темноте, из которой свисали на длинных цепях несколько керосиновых фонарей, отбрасывающих на стены и пол прыгающие, неровные тени.

В центре, на расчищенном пространстве, воткнутые в тяжелые чугунные основания, стояли шесты с полотнищами. Флаги. Шесть шестов. Шесть основных сил, деливших город.

Наш — алый стилизованный кулак на выгоревшем сером поле. Червонная Рука.

Рыжий хищный лис на угольно-черном фоне — Лисий Хвост. Те самые, кто два с половиной года назад возглавил то кровавое нападение.

Скрещенные мясницкие крючья на грязно-желтом поле — Обжорный Крюк.

Черная воронка на тускло-синем — Тихий Яр. Они и Крюк тогда тоже участвовали: ударили по флангам, добивали раненых.

Серебряное веретено на темно-зеленом — Веретенники. Союзники, пусть и запоздалые. Они пришли на помощь тогда, сумев отбить хоть кого-то.

И последний, самый внушительный, — семь черных острокрылых птиц, летящих клином, на алом, как кровь, поле. Семь Соколов. Сильнейшие. Их глава был единственным в подполье города, кто достиг пика Сердца Духа.

Возле флага Веретенников уже стояла небольшая группа из шести человек. Глава, долговязый сутулый мужчина по прозвищу Весло, молча кивнул Червину. Червин ответил таким же коротким движением подбородка. У флага Обжорного Крюка тоже уже были люди — пятеро, как и нас, во главе с толстяком по кличке Борщ, который что-то жевал, не обращая на нас внимания.

Мы заняли позицию у нашего шеста. Я встал чуть позади и левее Червина. Роза встала с другого бока. Ратников с Климом — чуть поодаль, слева от нас.

Раскол был виден невооруженным глазом даже в такой расстановке. Это заметят все, кто имеет глаза. Впрочем, это ни для кого не было секретом, так что как будто бы и плевать.

Остальные банды подтянулись в течение следующих пятнадцати минут, каждая занимая место у своего флага. Тихий Яр представили четверо: угрюмые мужчины в темных, выгоревших на солнце плащах. Семь Соколов выставили семерых. Насколько я понял, собственно, именно тех, в честь кого была названа банда.

Я активировал духовное зрение на мгновение — быстрый, осторожный скачок, чтобы не привлечь внимания, — и тут же деактивировал. Глава, Павел Лядов, действительно был на пиковой стадии Сердца. Невероятно плотный, компактный сгусток силы в груди выглядел действительно очень внушительно. Из оставшихся шести двое были на поздней стадии и четверо — на средней.

Лисий Хвост вошли последними, как будто намеренно задерживаясь для эффекта. Их было шестеро. Во главе Евгений Лисицын — высокий, сутулый, с острым лицом и постоянной улыбкой откровенно желтых зубов. Он сразу бросил долгий взгляд на наш флаг, на Червина, и его улыбка стала шире.

Лядов, убедившись, что все на месте и все его слушают, поднял руку. Его голос, низкий и ровный, без напряжения заполнил все уголки холодного склада.

— Начинаем, — сказал он без расшаркиваний. — Сначала личные споры. Кто имеет претензии — говорит. Остальные слушают и решают.

Правила были просты и всем известны. Личный спор — это когда одна банда открыто обвиняла другую в нарушении неписаных законов улицы, в подставе, в краже добычи или клиентуры. Остальные выступали судьями, арбитрами. Но судьи здесь были сами заинтересованы, а правым считался не тот, кто прав по факту, а тот, у кого в данный момент оказывалось больше прямой силы или поддержки среди остальных.

Как было тогда, два года назад. Червин, едва оправившийся от ран, еще с забинтованной культей, пришел сюда и обвинил Лисий Хвост в вероломном нападении. Но против него на той сходке были уже трое — Лисий Хвост, Обжорный Крюк и Тихий Яр. Половина «суда».

Ему даже не дали договорить по существу. Сказали: «некоторые вещи надо просто принять, Иван. Таковы правила игры». Справедливость. Человеческая честность. Здесь этого нет и никогда не было.

Я перевел взгляд на Лисицына. Тот уже делал шаг вперед, его желтая улыбка не сходила с лица. Червин рядом со мной замер, его единственная рука сжалась. Желваки на челюсти запрыгали.

— У меня есть претензия, — голос Лисицына был нарочито громким, рассчитанным на то, чтобы сходу задавить оппонента. — К Червонной Руке. Лично к Ивану Червину. Обвиняю в краже дома.

В толпе банд пробежал негромкий, но ощутимый гул. «Кража дома» — это было серьезное нарушение. Это когда ты переманиваешь к себе лавочника, ростовщика или торговца, которого уже крышует и берет под защиту другая банда. Фактически — объявление экономической войны.

— Конкретнее, — бросил Лядов со своего места, не глядя на Лисицына.

— В феврале на постоялый двор у Сиверского брода напало полчище крыс-Зверей. Мои люди, которые сопровождали нескольких купцов, находившихся под моей защитой, должны были их эвакуировать, обеспечить безопасность. Но банда Червина примчалась первой, воспользовавшись суматохой. Они разогнали крыс и сразу, пользуясь моментом, уверили всех торговцев на том дворе, включая моих, что теперь их безопасность — исключительное дело Червонной Руки. Мои бывшие подопечные теперь исправно платят им, а не мне. А когда мои ребята позже попытались… вежливо напомнить о старых договоренностях, их встретили не словами, а дубинами. Это явная, наглая кража.

Я слушал, глядя прямо перед собой, сохраняя лицо каменным. Все было примерно так, как он сказал. За исключением всех ключевых деталей. На постоялом дворе в тот момент были и те торговцы, которых крышевала Червонная Рука, так что не вмешаться мы не могли. А после того, как наш отряд расправился с двумя третями стаи крыс при примерно равной численности с отрядом Лисьего Хвоста за счет отчаянного напора и принятого риска, торговцы, «принадлежащие» Лисицыну, сами попросили нашей постоянной защиты.

Такая смена «крыши» уже не считалась чем-то запретным, тем более что, насколько мне было известно, те торговцы предложили Лисицыну немаленький откуп.

Но на этом «суде» такие детали не имели ни малейшего значения. Имело значение только то, что Лисий Хвост потерял стабильный доход. И теперь, прикрываясь «справедливостью», хотел вернуть его обратно.

Я видел, как плечи Червина напряглись, как его рука потянулась вперед, чтобы жестом прервать эту ложь. Он уже открывал рот, кожа на скулах побелела от сдерживаемой злости.

Было очевидно, что сейчас должен был начаться спор с приведением аргументов, итогом которого будет голосование «судей», для которых ни один из озвученных фактов не будет играть роли. В отличие от выгоды в поддержке той или иной стороны конфликта.

С другой стороны, это была идеальная возможность для меня заявить о себе, переведя противостояние из обычного спора к столкновению личностей: моей и Лисицына, который прекрасно знал, кто я такой, и вряд ли был доволен тем, что у его старого врага вдруг появился настолько многообещающий протеже.

Так что я шагнул вперед раньше Червина. И на самом деле, помимо этого расчета, мной двигала еще и другая эмоция. Злоба.

Я не присутствовал при нападении Лисьего Хвоста, Обжорного Крюка и Тихого Яра на Червонную Руку два с половиной года назад. Но за четыре месяца, что я общался с ребятами из банды, успел наслушаться историй о том, как это было.

Каждый из бойцов Червина и даже некоторые из бойцов Ратникова мной воспринимались уже как хорошие приятели, а то и как члены не прямо очень дружной, но все-таки единой семьи, чьи проблемы были моими проблемами, и чья боль была моей болью. Поэтому рожа Лисицына, тем более когда он так нагло врал и коверкал факты, не могла не вызвать у меня жгучее желание засветить в его желтые зубы.

В буквальном смысле сделать это было для меня пока что невозможно. Даже если опустить вопрос того, что за ним стояли бойцы его банды, сам Лисицын был не слабее Червина, и мне пока что с ним было не тягаться.

Но возможности побить главу Лисьего Хвоста на «юридическом» поле сходки я упускать не собирался.

— Это ложь! — Мой голос ударил под высокие потолки склада — резкий, без тени сомнения. Я не сдерживал злобу, позволил ей литься свободно, демонстрируя по полной юношеский жар, который большинством присутствующих будет восприниматься однозначно: как слабость. Я смотрел прямо на Лисицына, не отрываясь, и указал на него пальцем: — Лживая, подлая сказка от лживого ублюдка!

Тишина повисла густая, тяжелая. Лисицын притворно приподнял брови, изобразив оскорбленное достоинство, но уголки его тонких губ дернулись. Он этого и ждал — эмоций, срыва. И то, что «младший Червин» сорвался вместо «старшего», для него мало что влияло.

— Мальчишка, — с нарочитым сожалением произнес он, обращаясь уже к Лядову. — Горячая кровь. Не понимает, куда влез. Оскорбляет главу на сходке, куда его, по сути, просто привели поглядеть. За это надо ответить.

Роза схватила меня за локоть сзади, ее пальцы впились в мышцу.

— Саша, назад, — прошипела она, и в голосе была не просьба, а приказ. — Ты играешь в его игру.

Я резко дернул рукой, высвобождаясь. Играл роль, отчасти не играя.

— Я готов отвечать! — крикнул, снова словесно набрасываясь на Лисицына, игнорируя Розу. — Готов сразиться с любым псом, которого ты пошлешь! Чтобы все увидели — мои слова не пустой треп! Это злость! Злость на ублюдка, который едва не убил моего отца! Она здесь! — Я ударил себя кулаком в грудь. — И она вырвалась! Я не собирался оскорблять глав. Я высказал правду о том, кто ты есть!

Смесь правды и расчета. Дать им поединок, которого они всегда хотят. Но обставить его не как наказание за нарушение, а как спонтанный вызов, брошенный в припадке сыновней ярости. Как слабость молодого и глупого. Они клюнут на слабость.

Лисицын не заставил себя ждать. Его глаза блеснули, как у хищника, уловившего запах крови.

— Слышали? — Он развел руками, обращаясь к Лядову, к Борщу из Крюка, к другим. — Вызов принят. Парень хочет крови — он получит ее. Что думаете?

Борщ, глава Крюка, хрипло фыркнул. Его жирное, обветренное лицо расплылось в ухмылке.

— А почему нет? Развлечемся. Драка чистит воздух лучше всяких слов. Давно не было зрелища.

Представитель Тихого Яра, худой мужчина с бесцветными глазами и впалыми щеками, молча кивнул, его взгляд скользнул по мне — оценивающе и безразлично.

Все взгляды перешли на Павла Лядова. Тот стоял у своего флага с вышитыми соколами, его лицо было каменным, без эмоций. Он смотрел на меня долго, потом перевел взгляд на Лисицына.

— Правила кровного боя известны. Допустимо использование любого оружия, за смерть или увечья никто не понесет ответственности.

Он обвел взглядом остальных глав. Кивки. Молчаливое согласие. Для одних — шанс убрать «выскочку». Для других — просто зрелище.

— Выдели бойца, Женя, — коротко бросил Лядов Лисицыну.

Я расстегнул кожаные крепления на спине. Послышался шуршащий звук. Десять килограммов холодного, матового металла и темного, отполированного дерева легли мне в правую руку.

Сделал шаг вперед, на свободное пространство между флагами.

Лисицын обернулся к своей группе. Кивнул одному из своих людей, едва заметным движением подбородка. Тот вышел вперед без суеты, расчистив себе путь плечом.

Это был молодой мужчина, невысокий, но широченный в плечах и груди, будто его вырубили из цельного камня. Короткие черные волосы стояли ежом. Его лицо было скуластым, с плоским лбом и цепким взглядом серых глаз. Этот взгляд скользнул по мне — быстрый и профессиональный. Оценил стойку, хватку на секире, расстояние между нами, положение ног. Ничего лишнего, только расчет.

— Алексей, — представил его Лисицын, и в голосе прозвучала откровенная гордость. — Не сын, конечно. — Он бросил насмешливый взгляд на Червина, явно намекая на то, что и наше родство было подделкой. — Но я вкладываюсь в перспективную молодежь. В двадцать шесть — уже почти средняя стадия Сердца. Не то что некоторые выскочки, которые из грязи да в князи рвутся, не зная своего места.

Я активировал духовное зрение. Картина подтвердила слова. В центре груди Алексея горел сгусток Духа. Начальная стадия, как у Марка или Романа, но более плотная и ровная.

— Он будет твоим противником, — продолжил Лисицын, снова обращаясь ко мне с фальшивым, сладковатым снисхождением. — Старшим драться с младшими не к лицу, но он преподаст тебе урок. Как вести себя на сходке. И в жизни. Чтобы потом не лез, куда не просят.

— Тогда давай решим и наш спор этим боем, Евгений, — сказал вдруг Червин, делая шаг вперед, в мою сторону. — Если твой Алексей победит — мы отказываемся от тех купцов с постоялого двора. Они твои обратно. Без претензий и откатов.

Он сделал небольшую паузу. Лисицын насторожился, его брови поползли вверх, глаза сузились, вычисляя подвох, ища двойное дно.

— А если Саша положит твоего гения, — продолжил Червин ровным, безэмоциональным тоном, — ты отдаешь мне «Ситцевый ряд». Целиком. Без условий.

Вокруг послышался сдержанный, но ощутимый гул. «Ситцевый ряд» — это был не один ларек, а целый магазин готовой одежды в довольно оживленном квартале.

Прибыльное, устоявшееся дело с историей. Оно явно стоило дороже, чем несколько мелких торговых предприятий, хотя и не очень намного. Но тем не менее. Фактически, этим предложением уже Червин бросал вызов Лисицыну, как бы говоря: «Если ты так уверен в своей победе, то тебе ничего не будет стоить сделать даже такую большую ставку».

Лисицын замер на секунду, его лицо стало непроницаемой маской. Взгляд метнулся к Алексею, потом ко мне, снова к Алексею. Уверенность в своем бойце боролась с алчностью и внезапной осторожностью.

Но математика была на его стороне: Алексей на начальном, но крепком Сердце, проверенный боец банды. Я — мальчишка, сумевший, по слухам, убить грабителя на том же раннем Сердце, но с трудом, к тому же с помощью других. А с тех пор я так ни разу и не сошелся в реальном бою с кем-то из Магов на Сердце. Так что «обновленных данных» о моей реальной силе у Лисицына не могло быть.

Да и кто бы поверил, что парень в восемнадцать достиг того же уровня силы, что и другой, по-настоящему редкий талант в двадцать шесть. Риск казался минимальным, а выигрыш — жирным.

— Идет, — выдохнул Лисицын, и его лицо снова расплылось в широкой, жадной ухмылке. Он уже, видимо, мысленно прикидывал, куда потратит доходы с наших бывших купцов. — Только потом не вздумай отказываться от слов, калека. При всех сказал — при всех и ответишь.

— Взаимно, Евгений, взаимно, — огрызнулся Червин, кивнул мне и вернулся к Розе.

Лисицын наклонился к Алексею, прикрыв рот ладонью, и что-то быстро прошептал ему на ухо. Тот слушал, не меняя каменного выражения лица, лишь коротко и четко кивнул, как солдат, принимающий приказ.

Потом Алексей пошел ко мне. Вышел на пустое пространство, остановился в десяти шагах от меня. Он оказался всего на пару пальцев выше, но его плечи были раза в полтора шире моих, грудь была массивной плитой под простой холщовой рубахой, шея — коротким, мощным столбом.

В его позе не было суеты, лишнего движения, только плотная мощь. Он выглядел как камень, который можно сбросить с утеса, и он не разобьется, а проломит землю.

Затем его руки опустились к бедрам, к двум кожаным чехлам. Раздалась пара сухих, отчетливых щелчка застежек. Он вытащил два молота.

Не боевых узких и вытянутых клевцов, как я видел у некоторых бойцов других банд, а тяжелых, похожих на кузнечные. С массивными, чуть скошенными стальными головками на коротких, утолщенных к концу дубовых рукоятях, обмотанных для сцепления промасленной кожей. Каждый — килограмма по три-четыре, не меньше. Он провернул их в ладонях одним плавным движением запястий, и мышцы предплечий сыграли под кожей, как переплетенные стальные канаты.

— Ничего личного, — сказал он голосом, лишенным злобы или злорадства.

И бросился вперед.